Русская Семёрка

Бакенбарды были для Пушкина не просто данью моде, а хитрой оптической иллюзией, броней и частью легенды. За этой привычкой скрывалось сразу несколько причин — от личных комплексов до политического бунта. Парадокс: Пушкин родился в тот самый 1799 год, когда император Павел I издал указ о запрете бакенбард, усов и даже женских челок. Император искренне считал любую растительность на лице признаком вольнодумства. Его мысль была простой: побреешь бакенбарды — побреешь и революцию. Конечно, после убийства Павла в 1801 году запрет быстро забыли, но символический подтекст остался. Отращивая баки, поэт сознательно вписывал себя в традицию свободомыслия, игнорируя волю покойного императора. Это был жест: «Я не из этих». Современники единодушны: красавцем Пушкина никто не называл. Он был невысок (около 166 см), с мелкими и невыразительными чертами лица. Сам он иронизировал над собственной внешностью, назвав себя в стихотворении Mon portrait «лицом настоящая обезьяна». В 1820-30-е годы в мужской

Весной 1991 года, когда Россия впервые в своей истории готовилась к прямым всенародным выборам главы государства, для Михаила Горбачёва это был не вопрос демократической процедуры. Это был вопрос политического выживания. Союзный президент прекрасно понимал: кто бы ни занял пост президента РСФСР, он автоматически становится вторым центром власти в стране — а если этим человеком окажется Борис Ельцин, центров власти будет уже два, и один из них будет работать на демонтаж Союза. Поэтому ставка Кремля в кампании 12 июня 1991 года была отчаянной. Горбачёв искал кандидата, способного остановить Ельцина. Поиск этот оказался мучительным, противоречивым и в конечном счёте провальным. История поиска «анти-Ельцина» началась задолго до самих выборов. Уже в начале 1991 года, после введения поста президента СССР и параллельного укрепления позиций Ельцина в Верховном Совете РСФСР, в окружении Горбачёва обсуждались разные сценарии нейтрализации соперника. Один из вариантов, как пишет в своих воспоми

Он правил всего три года. Умер в 14 лет. На нём прервалась мужская линия Романовых. Короткая жизнь русского «маленького принца» — это не сказка, а жестокая история о том, как взрослые разорвали подростка на куски, пытаясь урвать власть. Будущий император Пётр II родился 12 октября 1715 года в Петербурге. Мать, немецкая принцесса Шарлотта, умерла от перитонита через десять дней после родов. Отца, царевича Алексея, через три года казнил собственный дед. Пётр Великий недолюбливал внука — сына предателя и ненавистной немецкой принцессы. Ребёнка сдали нянькам-пьяницам. Те, чтобы не возиться, поили будущего императора вином — прямо из рожка. Когда дед однажды решил проверить образование внука, то пришёл в ярость: мальчик не выучил русского, кое-как объяснялся на немецком и латыни, но лихо сыпал татарскими ругательствами. Император, не привыкший церемониться, поколотил учителей и велел заменить их на вице-канцлера Остермана. Пётр I умер, не оставив завещания. Трон перехватила его вдова Екате

В старину, когда деньги ещё не заменили собой всё, отношение к продаже было особым. Конечно, торговали всем, что производит земля и руки человеческие. Но существовал строгий неписаный кодекс: есть вещи, которые нельзя продавать ни в коем случае, иначе счастье из дома уйдёт навсегда. Самое сильное табу было на продажу рубахи. Эта простая с виду одежда считалась главным «носителем» счастья. Именно рубаха была основной одеждой и крестьянина, и князя, именно её расшивали обережными символами. У восточных славян напрямую говорили: продать рубаху — значит продать своё счастье. Человек, который доходил до продажи собственной рубахи, вызывал всеобщее осуждение. Считалось, что он окончательно отчаялся и лишился Божьей благодати. Отголоски этого мы слышим в поговорке «Своя рубаха ближе к телу». А человека, способного на великую жертву, по сей день называют тем, кто «последнюю рубаху снимет с себя». Святые лики — второй абсолютный табу. Продавать икону воспринимали как святотатство и великий гре

В советской истории есть особая категория профессий, упоминание которых до сих пор вызывает у людей старшего поколения нервную усмешку. Их называли «расстрельными» — не в переносном, а в самом прямом смысле слова. Занятие такой должностью означало, что в любой момент за тобой могут прийти. И не просто посадить — а именно расстрелять. По решению тройки, военной коллегии или просто по логике системы, требовавшей виноватых. Парадокс заключается в том, что на эти должности всё равно шли. Шли — зная статистику. Шли — видя, как исчезают предшественники. Шли — потому что отказаться было ещё опаснее, потому что система предлагала взамен такую совокупность благ и возможностей, от которой не отказывались, и потому что человеческая природа устроена так, что собственная судьба всегда кажется исключением из общего правила. Самой «расстрельной» позицией советской системы 1930-х годов был, безусловно, наркомовский пост. Особенно — пост наркома силового или экономического блока. Статистика впечатляет

Тема партийных спецстоловых и спецраспределителей — одна из самых живучих в отечественной мифологии XX века. Народное воображение рисовало картины почти лукулловых пиров: чёрная икра ложками, осетрина, заморские деликатесы, недоступные простому советскому человеку. Реальность, как это часто бывает, оказалась и проще, и интереснее одновременно. Проще — потому что меню номенклатурных столовых не было экзотическим. Интереснее — потому что само устройство этой системы рассказывает об СССР больше, чем иные многотомные исследования. Система особого продовольственного снабжения партийной верхушки сложилась не в брежневскую эпоху, как иногда полагают, а гораздо раньше — практически одновременно с приходом большевиков к власти. Уже в 1919–1920 годах, в разгар военного коммунизма, существовала так называемая «совнаркомовская столовая» в Кремле, где питались руководители советского правительства. В голодные годы это был, по сути, единственный способ обеспечить дееспособность высшего аппарата уп

Административная карта Советского Союза была, на первый взгляд, странно асимметричной. Грузия с населением в три с половиной миллиона человек была союзной республикой — и имела, согласно Конституции 1936 года, формальное право на выход из СССР. Татарстан с почти таким же населением — был всего лишь автономной республикой в составе РСФСР. Якутия по площади превосходила любую союзную республику,

Декретом ВЦИК от 21 января (3 февраля) 1918 года все государственные займы царского и Временного правительств были аннулированы. Жест выглядел триумфально: молодая советская власть отказалась платить «по счетам империалистов». Однако за публичной риторикой скрывалась куда более прагматичная реальность. На протяжении следующих десятилетий большевики, а потом и их преемники, тихо, без огласки и без признания самого факта долга, рассчитывались с целым рядом кредиторов старого режима. Делалось это в форме компромиссов, взаимозачётов, торговых уступок и прямых выплат по двусторонним соглашениям. Об этих историях редко вспоминают — а зря. Аннулирование долгов было одним из первых международно значимых актов советской власти. Сумма обязательств Российской империи и Временного правительства, по данным, приведённым в фундаментальной работе академика Бориса Ананьича «Россия и международный капитал. 1897–1914» (Л., 1970), а также в исследованиях Валерия Шишкина, составляла на 1917 год около 18,5

В советское время эту историю не любили вспоминать. В учебниках писали о воссоединении украинского и белорусского народов в 1939 году. Умалчивали, что часть этих земель — вместе с крупными городами и миллионным населением — после войны пришлось вернуть Польше. И Львов в их числе. Почему Сталин, который в 1939 году принял решение о включении Западной Украины и Белоруссии в состав СССР, после войны согласился на корректировку границ? Ответ — в большой геополитической игре, где главным оппонентом вождя оказался Уинстон Черчилль. Спор о восточных границах Польши начался ещё после Первой мировой войны. Возродившаяся после развала Российской империи Польша претендовала на земли, где жили украинцы и белорусы. В 1919 году британский министр иностранных дел лорд Керзон предложил провести границу по этнографическому принципу: к западу — польское население, к востоку — восточнославянское. Эту линию назвали «линией Керзона». Однако польский лидер Юзеф Пилсудский придерживался иного подхода, стрем

По крови — аристократ, по жизни — вор. Человек, которому рукоплескали оперные театры, но за его плечами было два десятка трупов. Советские историки старательно рисовали портрет пролетарского разбойника, но документы упрямо твердили о другом. В анкетах Котовский честно писал: «из дворян». Так кем же он приходился белому свету — потерянным баричем или бунтарем поневоле? Обычная советская биография гласила: Григорий Котовский родился 24 июня 1881 года в молдавском селе Ганчешты (ныне Хынчешты) в семье заводского механика. Сын простого рабочего, постигший всю тяжесть пролетарского труда. Красивая сказка, да только неправда. Отец его, Иван Николаевич Котовский (фамилия до революции писалась через «а» — Катовский), был механиком на винокуренном заводе помещика Манук-Бея. Мать — Акулина Романовна — русская. Но главное скрывалось в отцовской крови. Иван Котовский оказался обрусевшим православным поляком, выходцем из старинного польского аристократического рода, владевшего имением в Каменец-По