❤️ Лучшие рассказы и истории о жизни и любви ❤️

— Опять ты за своими бумажками киснешь, Ирочка? — голос свекрови, Галины Ивановны, просочился в комнату вместе с густым запахом пережаренного лука и какой-то необъяснимой, липкой неприязни. — Максиму мужское внимание нужно, а не твои графики. Я даже не обернулась. Пальцы продолжали летать по клавиатуре. Оставалось всего несколько правок до того, как я отправлю финальный вариант научному руководителю. Три года. Три года бессонных ночей, работы в архивах, бесконечных переписываний и литров кофе. И вот — финишная прямая. — Галина Ивановна, я же просила, — мягко, стараясь не сорваться, сказала я. — У меня сегодня предварительный доклад. Это очень важно. От этого зависит, допустят ли меня до защиты в следующем месяце. — Важно — это когда в доме уют, — свекровь бесцеремонно зашла в комнату и поставила на край стола тарелку с жирными блинами. — А ты как тень бродишь. Лицо серое, глаза впали. Посмотри на себя, кому такая жена нужна? Учёная? От учёности детей не прибавляется, а вот от хорошего

— Оля, ты совсем с ума сошла? — Рита брезгливо отодвинула ногой облезлую раму. — Это же с помойки! От неё воняет за версту, а ты её в квартиру прёшь. Посмотри на себя, ты же реставратор, а не старьёвщик! — Рита, глянь на дерево! — я тяжело дышала, вытирая лоб рукавом ярко-салатового свитера. — Это дуб. Натуральный, старый дуб, начала двадцатого века. Один подрамник сейчас знаешь сколько стоит? А тут рама — просто мечта. Почищу, покрою лаком, и будет конфетка. Для моих работ — самое то. — Конфетка из мусора? — подруга всплеснула руками. — У тебя и так вся студия забита хламом. Соседи уже косо смотрят. Вчера баба Вера из сорок второй спрашивала, не собираюсь ли я тебя в спецлечебницу сдать. Говорит, Оленька-то наша, видать, совсем до ручки дошла, по бакам лазает. — Да пусть говорит что хочет! — я затащила тяжеленное полотно в прихожую. — Ты только посмотри на этот слой грязи. Тут под ним какая-то мазня маслом, явно дилетантская. Видишь? Эти жуткие фиолетовые цветы… Кто-то просто испортил

— Лен, ну ты чего, не плачь, — Игорь притянул меня к себе, обдавая запахом дорогого парфюма. — Всего три месяца. Зато долги закроем, детям на море отложим, ремонт в детской доделаем. Ты же сама хотела итальянские обои. — Три месяца — это целая вечность, Игорёш, — я шмыгнула носом, уткнувшись в его камуфляжную куртку. — Может, ну его, этот Север? Опять холод, опять питание непонятно какое. Ты же в прошлый раз с гастритом вернулся. Давай я на полторы ставки возьмусь, я же бухгалтер, найду подработку. — Перестань, — он мягко отстранил меня и заглянул в глаза. — Там объект серьезный, платят в три раза больше, чем здесь. Не зря же я два года туда мотаюсь. Потерпи еще немного, и заживем по-человечески. Все, такси ждет. Он подхватил огромную сумку, поцеловал спящих детей в лоб и вышел в подъезд. Я еще долго стояла у окна, провожая взглядом желтую машину, пока она не скрылась за поворотом. На душе было муторно. Знаешь, это такое чувство, когда вроде все хорошо, а под ложечкой сосет. Но я списа

— Аня, принимай! Пятый бокс, тяжелый, — крикнула мне Марина, старшая медсестра. — Сердце. Давай быстрее, там завал на входе, скорые одна за другой едут. — Иду, Марина Петровна, — ответила я, поправляя маску. — Кто там? Опять «хроник» с района? — Нет, какой-то важный чин бывший. Ефимов Виктор Николаевич. Восемьдесят два года. Давление по нулям, пульс нитевидный. Давай, шевелись, девочка. Я зашла в бокс, где на каталке лежал бледный, почти прозрачный старик. Его лицо казалось восковым, а глубокие морщины на лбу сложились в какую-то скорбную маску. Я взяла его карту, чтобы заполнить данные, и вдруг рука замерла. — Ефимов… Виктор Николаевич… — прошептала я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Городской суд? Областной? — Ань, ты чего застыла? — Игорь Борисович, наш реаниматолог, уже вовсю распоряжался. — Адреналин готовь! Капельницу ставим! Ты спишь на ходу? — Нет, Игорь Борисович… — голос мой дрогнул. — Сейчас. Всё делаю. Я работала на автомате. Руки помнили всё: вскрыть ампулу, набрать

— Ну ты представляешь, Кать? — я сжала чашку так, что костяшки побелели. — Она вчера заявилась в восемь утра. Без звонка, просто открыла дверь своим ключом. Я в душе, Артёмка ещё спит, а она стоит посреди кухни и пальцем по плинтусу возит. Пыль она, видите ли, ищет! — Свет, ну это уже клиника, — Катя сочувственно пододвинула мне пирожное. — Ты же говорила, что Паша обещал забрать у неё ключи? Семь лет в браке, а воз и ныне там. — Обещал. И забирал! — я чуть не плакала. — Так она через неделю разыграла сердечный приступ под дверью. Сказала, что ей стало плохо, а она не смогла войти, чтобы прилечь. Пашка растаял, дурак. Вернул. «Мама же старенькая, Светик, вдруг и правда что случится?» — Пятьдесят шесть лет — это старенькая? — фыркнула подруга. — Да она на своей даче в три погибели над грядками весь май стоит, а потом ещё в город на электричке прёт с баулами. Крепкая она у тебя, Свет. Как кремень. И такая же холодная. — Последние три месяца — это просто ад, — я сделала глоток остывшего к

— Ты с ума сошёл? Артём, поставь это на место! Оно же воняет сыростью и, кажется, развалится прямо здесь, в магазине! — я брезгливо коснулась кончиком пальца ободранной столешницы. — Марин, ну посмотри на него. Это же настоящий дуб. Ему лет восемьдесят, не меньше. Сейчас такого не делают, — Артём любовно погладил массивную ножку стола. — А цена? Пятьсот рублей! Да это даром! — Даром — это когда нам приплачивают, чтобы мы этот хлам вывезли. Куда ты его поставишь? У нас в квартире и так не развернуться! — На дачу, — отрезал он, подзывая продавца. — В мой кабинет. Я его ошкурю, покрою лаком, будет как новый. — Кабинет? — я усмехнулась. — У тебя там склад старых запчастей и ржавый велосипед. Ладно, покупай, но тащить его к машине будешь сам. Две недели этот монстр стоял у нас на веранде. Артём честно собирался им заняться, но всё время что-то мешало: то работа, то дождь, то просто лень. А сегодня он вдруг вооружился наждачкой и растворителем. — Марин, иди сюда! — крикнул он из веранды так,

— С юбилеем, дорогая! Десять лет — это тебе не шутки, — Витя вошел в кухню, пряча за спиной большой бумажный пакет. Я замерла у плиты. Сердце колотилось где-то в горле. Мы ведь договаривались: на оловянную свадьбу устроим что-то особенное. Я полгода намекала на тот тур в Турцию, ну или хотя бы на сережки, которые мы видели в «Кристалле». — Ой, Витенька, неужели? — я вытерла руки о фартук. — Прямо настоящий сюрприз? — Самый настоящий! — он с грохотом поставил пакет на стол. — Полезная вещь. В хозяйстве всегда пригодится. А то твои старые уже совсем облезли. Я заглянула внутрь. На дне лежала тяжелая, черная, лоснящаяся чугунная сковорода. Тяжелая такая, килограмма три. — Сковородка? — мой голос предательски дрогнул. — Не просто сковородка, Юль! — Витя с жаром начал расхваливать подарок. — Это с антипригарным покрытием, пять слоев, литая! Вечная вещь. Ты же сама говорила, что блины прилипают. — Вить, сегодня десять лет нашей свадьбы, — тихо сказала я. — Ты серьезно даришь мне посуду? — Юл

— Слушай, Лен, там в коридоре такое чудо сидит, ты бы видела, — Марина, мой бессменный секретарь, поставила на стол чашку с кофе и поморщилась. — Я его даже пускать в приёмную боялась. Думала, сейчас куртку с него сниму, а там клопы полетят. На грузчика пришёл проситься. — Марин, ну зачем ты так? — я улыбнулась, не отрываясь от монитора. — У людей разные обстоятельства бывают. Может, потерял человек всё. Нам на склад как раз двое нужны. Старший склада говорит, завал полный. — Да там не просто обстоятельства, — Марина фыркнула и присела на край стула. — Там на лице вся биография написана. Синяки под глазами, руки трясутся, хоть он и старается их за спиной прятать. Но куртка, Лен! Ярко-красная такая, засаленная вся, будто её ещё в девяностых купили и ни разу не стирали. Я замерла. Красная куртка. Странное совпадение. У меня в голове вдруг всплыл образ из далёкого прошлого, который я так старательно заталкивала в самый дальний угол памяти последние двадцать лет. — Ладно, — сказала я, стар

— Это еще что такое? — я замерла с детской курткой в руках, нащупав в потайном кармашке какой-то твердый комочек. Тёма, мой пятилетний сын, возился на полу с конструктором, не обращая на меня внимания. Я вывернула подкладку и увидела крошечный полотняный мешочек, перевязанный грубой красной нитью. От него исходил странный, резкий запах сушеных трав и чего-то затхлого. — Тёмочка, зайка, а что это у тебя в курточке? — стараясь, чтобы голос не дрожал, спросила я. — Бабушка сказала, это секретик, — не поднимая глаз, ответил сын. — Сказала, если вытащу, то злые человечки заберут здоровье. Мам, не трогай, а то бабушка ругаться будет. В этот момент входная дверь открылась, и в прихожую по-хозяйски вошла Тамара Петровна, моя свекровь. Она принесла продукты, хотя я сто раз просила её этого не делать — у нас всё было. — Ой, Вероничка, а ты чего это вещи детские потрошишь? — голос свекрови прозвучал елейно, но в глазах мелькнула тревога. — Оставь, я сама потом постираю, ты же на работе устаешь. —

— Господи, Маша, что это?! — крик моей подруги Лены заставил меня выронить тушь. — Это же… это как вообще?! Я обернулась и почувствовала, как внутри всё обрывается. На белоснежном манекене, где ещё вчера сияло моё идеальное свадебное платье из тончайшего кружева, висело нечто ужасающее. Ткань была прожжена насквозь в нескольких местах, края дыр обуглились и пожелтели, а само кружево превратилось в липкую, вонючую кашу. — Оно уничтожено, — прошептала я, подходя ближе. — Лена, оно пахнет чем-то химическим. Смотри, здесь прямо дыры до самого чехла. — Это кислота, Маш. Или какой-то реагент, — Лена осторожно коснулась края ткани и тут же отдернула руку. — Пальцы щиплет! Кто это сделал? Дверь же была заперта! В этот момент дверь в мою комнату распахнулась, и на пороге появилась Даша. Моя старшая сестра. Она была уже в своем платье подружки невесты — ярко-красном, облегающем, вызывающем. Она держала в руке бокал шампанского и выглядела подозрительно спокойной. — Ой, девочки, а что у вас за тр