Что почитать сегодня?

— Выключи будильник, — прошипел Максим. — Ты всё равно никуда не опоздаешь. Я нащупала телефон вслепую и нажала на экран раньше, чем он успел зазвенеть во второй раз. Сердце уже стучало, будто я действительно опаздывала, хотя до выхода из дома оставался почти час. Привычка просыпаться заранее. Чтобы успеть всё и за всех. Максим перевернулся на другой бок, натянул одеяло до плеч и шумно выдохнул, как человек, которого потревожили без веской причины. Я села на край кровати, чувствуя, как тянет поясницу. Вчера поздно вернулась, ночью снова снились цифры и списки, а утром организм честно напомнил, что ему тридцать пять, а не двадцать. Из кухни доносился грохот кружек. Сестра уже не спала. Она вообще легко вставала, когда ей не нужно было никуда идти. — Наташ, — крикнула она, даже не показавшись в дверях, — ты мне денег оставь, ладно? А то продукты закончились. У меня всё равно пока пусто. Я закрыла глаза на секунду дольше, чем нужно. Пусто у Светы было всегда — в кошельке, в планах, в обе

Катя всегда знала: её тело — первое, что видят. И первое, за что судят. Поэтому утром она выбирала одежду не для себя — а против себя. Серый оверсайз-свитер, растянутый на локтях. Чёрные джинсы без формы. Удобные, почти бесформенные. Такие, чтобы взгляд скользил мимо, не задерживаясь. Чтобы никто не думал, что она пытается. Катя давно перестала пытаться. Очки — с толстой оправой, немного не по лицу. Когда-то она выбирала их сознательно: они делали черты грубее, закрывали глаза, прятали. Сейчас просто привыкла. Снимать — значит быть заметной. А заметность требовала сил, которых у неё не было. В офисе было тихо. Цифры — честные, спокойные, предсказуемые — складывались в таблицы. Катя любила их именно за это. В цифрах не было взглядов. Не было оценок. Только правильность или ошибка. Она сидела, чуть ссутулившись, словно хотела стать меньше, чем есть. Пальцы быстро бегали по клавиатуре. Работа шла — как всегда. Хорошо. Безупречно. Никто никогда не сомневался в её профессионализме. Зато со

Просыпаюсь оттого, что рядом с грохотом что-то падает. Острый страх пронизывает с головы до ног, но тут же утихает, когда я слышу голос своего мужа: – Тише, любовь моя. …мужа, которого здесь быть не должно. Он ведь приедет только через два дня! Щурюсь, пытаясь хоть что-то разглядеть в абсолютной темноте. Собственное дыхание становится оглушительно громким. Но даже за ним улавливаю странные шорохи, а затем едва различимый стон. Спросонья кажется женским. – Бернт, – испуганно зову я. – Это ты? Лихорадочно шарю дрожащей рукой, пытаясь дотянуться до прикроватного столика. Зажечь свечу. Сердце стучит так сильно, что едва не вырывается из груди. – Катия, – мужской голос наполнен мучительной безысходностью. – Прости. Только ты можешь помочь мне, Катия… Это определенно мой муж. Пусть голос и интонации кажутся чужими, незнакомыми, но это “Катия”, которое за все три года так и не научился выговаривать правильно, точно его. Я давно перестала настаивать. Стала Катией вместо Кати. Матрас прогибает

Открываю глаза ровно в пять утра без будильника — привычка, выработанная годами. Во сколько бы я ни лег, просыпаюсь стабильно в одно и то же время. Растерев лицо ладонями, выхожу на балкон. Еще одна привычка из прошлого, от которой никак не могу избавиться, хотя попытки предпринимаю регулярно. Холодный утренний ветер кусает тело, но быстро отступает. Мы с холодом давно на «ты». Окинув сканирующим взглядом пустую территорию, убеждаюсь, что тишину нарушает только пение птиц. «Не хватает чашки крепкого кофе…» — стоит вспомнить, что Алевтину Яковлевну поразил инсульт. Я не воспринимал ее как домработницу, она скорее была любимой тетушкой, которая заботилась о моем быте. Самому мне некогда заниматься готовкой, уборкой, стиркой... Надо срочно найти помощницу по дому. Довольствуясь стаканом воды, заглядываю в холодильник. Бросаю взгляд на яйца и мысленно морщусь. Три дня подряд на завтрак у меня яичница, так и закукарекать можно. Выкидываю контейнеры с едой из ресторана. В подогретом виде он

— Взгляни на себя, жена. Я стояла перед зеркалом, но смотрела не на своё отражение, а на мужа, стоящего рядом со мной. Каэль Морвейн выглядел безупречно. Высокий, красивый, с холодными аристократическими чертами лица и длинными светлыми волосами, аккуратно убранными назад. В его светло-голубых глазах не было злости. Только обжигающий холод и отвращение. Такое обычно испытывают к вещи, которая очень сильно надоела. — Каэль… — я повернула к нему голову. Он грубо схватил меня за шею и силой развернул обратно к зеркалу. — Смотри, — приказал он. — Я сказал — смотри. Его пальцы больно впились в кожу, но я не вскрикнула. Лишь сильнее стиснула зубы. — Ты правда считаешь, что так должна выглядеть герцогиня? — продолжил он. — Женщина, которая должна находиться рядом со мной? Из зеркала на меня смотрела худенькая, уставшая девушка в тёмно-синем простом длинном платье. Ни одного украшения. Бледное лицо, собранные наверх тёмные волосы, потухшие зелёные глаза. И да — это была я. Вернее, то, во что

- Просыпайся… просыпайся, малыш. Прохладные лепестки ласково щекочут мои щеки. Запах сваренного кофе будоражит обоняние и заставляет проснуться. Я открываю глаза и вижу огромный букет ярко-алых роз, небрежно разбросанных на шелковой простыне. Это мне. У меня сегодня день рождения, я просыпаюсь в собственной квартире на четырнадцатом этаже с роскошным видом на город. Мне тридцать пять лет, я успешная бизнес-леди и самое главное… я просыпаюсь не одна. - С днем рождения, любимая, – Макс ласково склоняет ко мне лицо и нежно целует возле виска. Запах роз мешается с запахом кофе у меня кружится голова, я хочу взглянуть на часы, но тут же забываю про время. Макс… мой лучший подарок на день рождения. Его губы смеются, и он разглядывает меня с такой любовью, что хочется плакать от счастья. - Я на работу опоздаю, – очень сурово говорю я, но даже не пытаюсь встать. Макс легко спрыгивает с кровати, и не торопясь поднимает с пола брошенную одежду. У меня мелькает мысль, что он специально не торопи

- Ты не мог так жестоко поступить со мной! – отчитываю шестилетнего сына, застывшего в ужасе около коробки с разбитыми яйцами. Сегодня чистый четверг и мама просила меня отварить яйца и отвезти их в церковь, а потом вернуть ей. Конечно, мама просила не меня – успешного адвоката Охотникова Матвея, а мою домрабоницу. Которая именно сегодня попала в больницу с аппендицитом. Я бы поручил столь странное дело няне Егорки, но он вынудил уволиться очередную няню. Мой сынок весь в бабку. Только он чертенок в брюках, а она дьяволица в юбке. Страдать из постоянных увольнений домашней прислуги приходится мне. Мама – вдова, бывшая судья на пенсии. Накануне уволила очередную нерадивую домработницу – за короткое платье, в котором та фикстуляла передо мной. Я набрал маму и сказал ей, чтобы она не расстраивалась, а вызвала доставку. - Как ты можешь со мной так поступать? У матери сломана нога, за ней некому ухаживать, - Марго завела старую песню о главном, какой я плохой сын. - У тебя есть медсестра,

— Зашей рубашку. В темпе! Громкий, басовитый голос заставляет меня вздрогнуть, как только я захожу в пустую в комнату отдыха в конце коридора. В следующее мгновение в моё лицо летит комок белой ткани. Я зажмуриваюсь от неожиданности и ошарашено ловлю белый снаряд. Открываю глаза. В руках у меня мятая белая рубашка из тонкого мягкого хлопка. От неё волнами поднимается терпкий, густой аромат — чёрный перец, кожа, что-то древесное и нотки пота. Пахнет деньгами, властью и… тестостероном. Много тестостерона. Поднимаю голову. И замираю. Передо мной, в полуметре, стоит Михаил Валентинович. Наш босс. Гроза отделов, безжалостный палач на утренних планёрках, живая легенда офисного фольклора. Стоит в одних брюках. Тёмно-серых, идеально сидящих на узких бёдрах и длинных ногах. Ремень расстёгнут. Всё остальное… Господи. Мой мозг отказывается складывать картинку. Я всегда видела его лишь издалека: на редких общих собраниях, когда он, как император, восходил на сцену, или сквозь стеклянные стены его

Стыд, смущение, неверие. У меня за всю жизнь был только один мужчина. Мой муж. Я же не могла провести ночь чуть ли не с первым встречным, так?! Но почему тогда мы лежим в одной постели? “Идиотка! – это первая мысль. Следом появляется другая: – Выбраться из хватки его рук и срочно бежать!” Тихонечко ускользаю по кровати, пока его рука н падает на подушку. Собираю разбросанные в спешке на полу вещи, стыдливо краснея. Бросаюсь в ванную, изучаю своё отражение: косметика поплыла от слёз, помада смазана. Что же я наделала, боже?! Быстро умываюсь, одеваюсь, отыскиваю туфли. Дергаю ручку входной двери. Заперто. Пробую то один замок, то другой, но не могу открыть эту чёртову дверь. От бессилия ударяю её коленом и чуть ли не взвываю от боли. А потом смиренно иду в кухню ждать пробуждения хозяина. *** Пробуждение даётся мне с трудом. Лишь только открыв глаза, понимаю, что нахожусь в постели один. Шарю рукой по подушке. Открываю глаза. Пусто. Чертовка сбежала. Ухмыляюсь и сажусь на постели. От м

Пара секунд уходит на то, чтобы просто прийти в себя. Я стою и смотрю на блондинку, которая буравит меня хмурым взглядом. Не понимаю, что делать. Может, стоит дать этой в нос? И неужели она действительно не знает, кто я такая? Мой муж ничего ей не рассказывал? – Ксения Владимировна, нужно вызвать охрану! – вмешивается секретарша. – Эта сумасшедшая заявила, что она жена Ильи Андреевича… Представляете? – Жена? – тянет блондинка, придирчиво осматривая меня. – Назвалась бы мамой, тогда бы я еще поверила. Я четыре года работаю в этой компании. Бывала в кабинете начальника не раз, а значит, видела его жену на фотографиях. Эта женщина точно не супруга нашего директора… И я понятия не имею, кто она такая. Четыре года… Значит изначально она была просто любовницей, а затем он устроил её к себе на работу. Решил держать ее поближе к себе. – Охранник уже поднимается, – заверяет секретарша, бросив в мою сторону ехидный взгляд. – Сейчас мы узнаем, почему он пускает сюда всякий сброд… Мне даже смешно