Георгий Сапожников

Продолжение Победа в гиревом спорте в училище ЖДВ и ВОСО — дело святое. Младший сержант Беседа, выжатый, красномордый, но бесконечно довольный, стоял на пьедестале и даже не подозревал, что только что поднял не 24-кг гирю, а собственное будущее. Его включили в сборную училища. С этого момента жизнь Миши Беседы обрела новый смысл, ритм и, главное, регулярный доступ к святая святых — бане на Крюковом канале, что за Никольским морским собором. Там, в клубах пара, пахнущих берёзовым веником и свободой, собиралась элита. Проблема была в одном: без увольнительной даже чемпион по гиревому спорту — не более чем курсант, то есть существо бесправное и пропускного режима не имеющее. Старший лейтенант Тимофеев, назначенный курировать сборную, поначалу выписывал увольнительные лично. Каждый вечер он сидел над бланками, вздыхал, вспоминал свою гражданскую жизнь, где никто не требовал трёх подписей и круглой печати для похода в баню, и постепенно приходил к мысли, что он не офицер, а канцелярский кр

Дело было в славном 1987 году. Про то, как я проверял ПВПП на станции Медвежья гора, я уже, кажется, рассказывал, но про эпопею с возвращением домой — нет. Ибо это отдельный вид искусства, достойный пера Ильфа и Петрова. Итак, проверку я выполнил. Акт подписан печатями, начальник станции с облегчением выдохнул, представители ВОХР пожали мне руку и растворились в сумерках с чувством выполненного долга. Осталась лишь мелкая, но гадкая бытовая заковыка: как мне, собственно говоря, выбраться восвояси, в Кемь? Зима. Карелия, мать её. Темно — хоть глаз выколи. Холодно — даже лысые ежики в лесу с уважением прикуривают. Станция Медвежья гора — она промежуточная. То есть место, где поезда даже не задерживаются, а просто вежливо кивают на ходу или стоянка минимальна. И тут надо сделать лирическое отступление. Форма у меня тогда была — ну, вылитый персонаж послевоенного кино. Чёрный кожаный овчинный полушубок, воротник дыбом. Захожу в вагон — бабки крестятся. В зеркало взгляну — самому себе «тов

В Училище ЖДВ и ВОСО, где воздух был пропитан потом, химозой и священной верой в то, что без железнодорожных войск армия встанет колом, на курсе капитана Ефимовича учился младший сержант Беседа. Фамилия у него была говорящая, но парадоксальная. Беседа был человеком неразговорчивым. Он просто делал. Учился он как все — трояки с натяжкой, четвёрки с ужасом, — но был сильным курсантом. В том смысле, что если Беседа брался за что-то железное, это железное обычно гнулось, ржавело или улетало в сторону запасного пути. В прошлый раз я рассказывал о курсанте Козак. О том, как щуплый, как щепка, парень весом сорок шесть килограммов рвал классиков в клочья. Но Козак начинал с гирь. И при своём детском весе он выделывал с двухпудовыми чугунными шарами такое, что здоровяки-путейцы крестились и шептали «свят, свят». Козак просто забывал, что весит меньше снаряда. И поднимал. В 1981 году в училище грянуло событие годичной важности — соревнования по гиревому спорту. Команда факультета ВОСО (военных

В Училище ВОСО в восьмидесятых спортсмены были особой кастой. Не людьми — полубогами. Еще на вступительных экзаменах из абитуриентов вылавливали парней с широкими плечами и узкими тазами, уводили в сторону и доверительно шептали: «Будешь бегать — забудешь, что такое наряд вне очереди. Будешь бороться — караул обойдет тебя стороной». И они шли. И правильно делали. Наш курс делился на людей и бегунов. Бегуны имели индивидуальные планы тренировок, персональные допуски и божественное право в любую минуту хлопнуть себя по лбу: «Ой, у меня же кросс!» — и испариться прямо во время построения на уборку территории. Старшинские дни, когда вся рота драила сортиры до зеркального блеска, для них заканчивались, едва начавшись. «Тренировка, товарищ старшина», — говорил бегун, и старшина, сам в прошлом кандидат в мастера по лыжам, скрепя сердце отпускал грешную душу на беговые дорожки вокруг училища. Их ненавидели тихо, но со вкусом. Ненавидели, когда они, свежие и пахнущие ментоловой мазью, возвраща

В любой военной истории есть святая истина: хобби начальника — это закон для подчинённых. Курсовой офицер Анатолий Сорокин был охотником. Не тем, который «любит посидеть с ружьём», а самым что ни на есть настоящим: с ружьём 12 калибра, складным стульчиком и тайным огоньком в глазах при слове «селезень». Учились мы в Ленинграде, в училище ВОСО, и готовили нас к великому — управлять воинскими перевозками. Но вместо изучения графиков движения поездов мы, 683-я учебная группа, волей-неволей осваивали тонкости охотничьего промысла. Началось всё с малого. Сначала мы всей группой набивали патроны 12-го калибра. Нюхали порох, матерились на дробь, которая рассыпалась по столу быстрее нашего увольнения. Потом Сорокин загорелся идеей сейфа. «Всё должно быть по закону, — вещал он. — Оружие — не игрушка». И мы, будущие офицеры ВОСО, мастерили сейф, а затем с упоением интеллигентных сапёров врезали в него замок. Но вершиной нашего «охотничьего образования» стали гуси. Фанерные. Мне и моему другу А

( В статью внесены изменения ) В училище ЖДВ и ВОСО в г. Ленинграде, на факультете военных сообщений в начале 80-х , созрела драма. Драма эта имела хромовые голенища и звонкую подошву. Звали драму — сержант Ивакин. На третьем курсе Ивакин, будучи "замком" у первокурсников, вдруг осознал себя если не богом, то как минимум генерал-фельдмаршалом на плацу. Выражалось это в том, что он, наплевав на суровые будни казармы, обул хромовые сапоги. Не яловые, нет — смиренную кожу курсантского бытия он презрел. На ногах его сияли лакированные чудища, способные, казалось, отражать не только солнце, но и радиопомехи. Майору Афонькину, начальнику 1 курса, на эту обувную революцию было, как выражались на курсе, «до фени». Афонькин парил в стратосфере своих забот: где взять наряды, как закрыть задолженности курсантов по учебе и как отчитаться замполиту полковнику Гальянову за конспекты по первоисточникам . Хромовые сапоги сержанта Ивакина входили в список угроз его родине где-то после внезапного по

Весной 2008 года мой телефон разрывался от звонков коллег. Все обсуждали одно и то же: аэропорт «Кольцово» затеял нечто невероятное. Международный выставочный проект «ИЛЛЮМИНАТОРЫ». Сроки были жесткими — отбор работ с 11 апреля по 11 июля, но я успел. Помню, как заполнял заявку. Сидел ночью за старым компьютером, перебирая галереи снимков. Нужно было что-то особенное, что зацепит международное жюри. Я отправил серию абстрактных ночных съемок и портреты людей в дороге. Конкуренция, как мне сказали позже, была бешеной. А потом пришло письмо. Моя работа победила в одной из номинаций. Трясущимися руками я перечитывал строчки про приз и про то, что мне вышлют каталог всех участников. Толстый, глянцевый каталог, где моя фамилия стояла рядом с маститыми фотографами. Но главное открытие ждало меня впереди. Сама идея выставки била прямо в яблочко. «Иллюминаторы» — это цифровые отпечатки и цифровое видео, но оформленные в форме «тондо», то есть круга. Концептуально это резонировало с названием а

Когда эшелоны с матчастью один за другим ушли на Большую землю, на площадке станции Ханкала вдруг стало непривычно пусто. Ещё неделю назад здесь лязгали траками БМП, орали команды, а теперь стояла та особенная, звонкая тишина, которая бывает только перед окончательным выходом. Мы, оперативная группа, должны были уходить последними. Пока грузили технику, я несколько раз спускался к комендатуре ВОСО. Это место возле станции давно стало для нас маленьким островком гражданского быта. Рядом, прямо у склада поврежденной техники, местные чеченцы с Ханкалы наладили удивительный бизнес. Честно говоря, поначалу мы удивлялись: война войной, а торговля стоит. Прямо у погрузочных путей, на сбитых из досок прилавках, продавали копченого осетра. Но откуда здесь осётр, в пыли и гари? Оказалось, наши же вертушечники, летавшие на Каспий, ухитрялись привозить рыбу уже готовой — горячего копчения, янтарную, источающую такой аромат, что у штабных писарей слюнки текли. Местные быстро смекнули и организов

продолжение В бассейн мы пошли, разумеется, с утра. Потому что что может быть более правильным для шестидесятилетних мужиков с брюшками, чем после литра водки накануне нырять в хлорированную воду под бодрые крики спасателя-девушки? «Вадим, ты уверен, что нам не нужен реаниматолог прямо здесь, у бортика?» — спросил я, глядя как он плывет брассом, напоминая утопающего десантника. Плавали, кряхтели, делали вид, что заботимся о здоровье. На самом деле просто ждали момента, когда судорога отпустит и можно будет пойти на рынок. Рынок — это святое. Там мы вели себя как оперативники на обыске: быстро, профессионально и с крайне подозрительным блеском в глазах. Копчености, соленья, сало, которое могло поехать на выставку вместо нефти, и стратегический запас «Бульбаша» (или что там сейчас пьют истинные патриоты?). Вадим всё это добро аккуратно запихивал в багажник своего темно-синего БМВ. Машина, кстати, была такой же брутальной и слегка задумчивой, как и он сам. Стекло тонированное, мотор р

Мы с Ромой доехали от Медвежьегорска почти за восемь часов. Он всю дорогу крутил баранку своего черного «Ягуара» и молчал, только нахмуривался, когда навигатор начинал сходить с ума за Сегежей. Я смотрел в окно. Родина моей молодости, блин. Родственников у нас здесь никогда не было. Только служба. Только эти белые ночи, поезда на Софпорог и запах столярки от деревянных тротуаров. Город изменился. Словно его выстирали в слишком горячей воде, а потом забыли погладить. Пятерочки и Магниты — вот и все приметы жизни. Остальное — обшарпанные фасады, покосившиеся заборы и лица людей, которые разучились улыбаться. Но вокзал отремонтировали — молодцы. Светлый, аккуратный, чужой среди этой тоски. — Пап, мы туда? — спросил Рома, когда я кивнул на серое здание железнодорожной больницы. — Туда. Больница работала, и это было чудо. Крыша новая, внутри чувствовалась побелка. Но когда я подошел к крыльцу, где когда-то бегал с термосами и кульками из гастронома, меня будто ударило под дых. Родильное о