триДевятино царство

⠀ Запись первая, сделана с бархатного пуфика. ⠀ День начался отвратительно. Жара — как в духовке у двуногих перед Пасхой. Все мои подчинённые (двуногие) расползлись по саду и притворились дохлыми. Смотреть на это было унизительно. Луша опять отрабатывала на Самурае свои жалкие провокации. Селезень шипел так, будто проглотил живого шершня, а эта белая моль делала вид, что просто дышит свежим воздухом в трёх сантиметрах от его клюва. Амateurs! Вот я понимаю стратегию. ⠀ Пришлось брать ситуацию под контроль. Я удалилась в заросли высокой травы для тактической медитации. И тут началось самое интересное. Ба взяла корзину и издала боевой клич предков: «Огурцы наступают!» Двуногие со стоном поплелись в огород спасать свои зелёные сардельки. Скучно. Я уже почти задремала, когда раздался плеск. ⠀ Наш водоплавающий друг Самурай решил устроить себе и Лушки персональный потоп прямо в ржавом корыте. Брызги летели во все стороны. Болонка визжала . Могла бы поймать ему пару мух на закуску за так

Доброе утречко! Ну, или почти доброе. Утро началось с того, что наша ма уехала по делам, бросив нас на попечение бабушки. Казалось бы, свобода! Но не тут-то было. У наших дам, Зиночки и Капы, рабочий день начался строго по расписанию. И вот, пожалуйста, утренняя доставка работает как часы: обе барышни принесли мышей. Бабушка, конечно, похвалила их за старание — всё-таки добытчицы! — но добычу молча забрала и выкинула в ведро. Вы бы видели возмущение женского кошачьего пола. Это был немой укор в глазах размером с блюдце! Ба потом ещё долго ворчала, что они ей «своих» мышек припёрли, как будто она заказывала доставку свежих грызунов к завтраку. Вечером триумфально вернулась ма. Начались положенные ритуалы: всех потискали, погладили, угостили городскими гостинцами. И тут случился анекдот. Зиночка, видимо, решила восстановить справедливость. Она нашла свои выброшенные трофеи (бедняжка, наверное, припрятала их до лучших времён) и торжественно принесла Ма. Прямо к ногам. Сопровождая эт

«Доброе утро, хорошего дня», — бабушка вздыхала и в сотый раз за ночь спрашивала маму: «Ну неужели они все понимают?». Под этим многозначительным «они» она подразумевала нашу Лушу. А Луша этой ночью была главным стражем. Она то тяжело вздыхала, укладывая свою красивую голову мне на колени, то крутилась волчком, то при малейшем шорохе за окном срывалась с места и бежала к двери. Там, во тьме двора, остались её главные сокровища — три драгоценные сахарные косточки, подаренные ма и благоразумной припасённые Лушей после ужина. В собачьем мире свои тревоги. В голове у нашей пушистой паникёрши явно рисовались картины одна страшнее другой: а вдруг собаки бывают разные? А что, если кто-то хитрый и недобрый увидит её богатство да и унесёт? Эта тревога передалась и бабушке. Они с Лушей составили идеальный дуэт переживаний и уже не могли уснуть, вместе дежуря у окна до самого рассвета. Бабушка, поглаживая дрожащую Лушу по спине, тихонько убеждала: «Лушенька, всё будет хорошо, никто их не

*Капиталина (мурлычет в веб-камеру, на фоне — зип-пакеты с зеленью):* Товарищи! Граждане интернет-советов и сочувствующие. Докладываю обстановку из села триДевятино. День сегодня выдался ударный, пахнет по всей усадьбе так, что комары падают замертво еще на подлете.  С утра взяли курс на тотальную зачистку сада. Покосили всё подчистую. А потом началось самое интересное — операция «Анти-витамин». Мы пошли в огород рвать самую вонючую траву. Укроп прошлогоднего посева, который уже перешел все границы приличия и собирается цвести во второй раз, и лук-батун, от одного вида которого слезятся глаза у всей округи. Всё это зеленое богатство мы героически помыли, обсушили и расфасовали по зип-пакетам. Это не просто зелень. Это законсервированные хвостики лета. Зимой достанешь такой пакетик, кинешь в суп — и вся квартира моментально превращается в дачу. Никакой тебе депрессии, только концентрированный хлорофилл и слезы умиления. Но личная продуктовая безопасность — это полдела. У нас тут К

В то утро воздух был соткан из хрустальной прохлады и густого, медового духа чабреца. Мама была не просто мамой, а верховной жрицей летнего зелья: её пальцы порхали над лиловыми соцветиями, бережно срезая пахучие веточки в плетёную корзину. Она творила магию — собирала солнечный свет, полевые сны и пряный дух земли, чтобы зимой заваривать в чайнике немного августа. А я… Я, Луша, великая травница всея села, преследовала иные, куда более коварные цели. Точнее, они сами меня нашли. Эти маленькие колючие диверсанты, которые племянник ма великий лингвист и философ, метко окрестил «ававками», устроили на меня засаду. Это была не тихая охота, как у мамы. Это было вероломное нападение без объявления войны! Один неверный шаг к обочине тропинки, один любопытный взгляд в сторону травы— и всё. Они напали молча. Целый десант этих липучих наглецов. Чпок! — первый сел на плечо, как вражеский парашютист. Шлёп! — ещё двое обосновались на сарафане. Через секунду я поняла, что это не отдельные

Четыре часа. Это не просто время на циферблате, это особое состояние мира, когда он ещё спит, укутавшись в свои самые сладкие сны. Мы проснулись затемно, и тишина за окном была такой густой, что казалось, её можно резать ножом. Но нас ждала дорога — недолгая, сквозь дремлющие деревни, где даже собаки ленились брехать. Я бывала здесь и раньше, но сегодня всё было иначе. Холодная роса, стоило лишь шагнуть из машины, ударила тысячей крошечных иголочек по босым щиколоткам, мгновенно смывая остатки сна. И тут я увидела… О, как же я позавидовала самой себе! Той себе, которая чаще выбиралась сюда, дышала этим воздухом, пока городская суета не затянула в свой серый водоворот. Я стояла и смотрела, боясь дышать полной грудью, чтобы не спугнуть волшебство. Мир только-только приоткрывал один глаз. Над лугами стелился молочный туман, пряча подножия холмов и делая пейзаж похожим на сон великана. Птицы ещё не пели во весь голос, а робко «протягивали» звуки, словно разминая сонные связки. Возду

Сегодняшний день выдался таким, что в голове не укладывается. Сначала эта нелепая история с нападением селезня «Самурая» , которая взбудоражила меня . А потом, как эхо из прошлого, всплыла другая — про нападение на моего отца. И она заставила меня вспомнить всё: босые ноги по росе, вечно исцарапанные коленки и двух шерстяных существ, которые установили в нашем доме военную диктатуру.Моё детство пахнет не «Пуазоном» и круассанами, а парным молоком, свежим сеном и свободой пополам с навозом. Мне было 15. Я всегда была той самой девчонкой во дворе, у которой вечно в коробке из-под обуви пищал выпавший птенец, а под батареей зализывал боевые раны чей-то котёнок. Лечить, учить, возиться со зверьём — это был мой мир. Папа знал. Он видел эту мою манию ко всему живому, тихонько посмеивался в прокуренные усы, но никогда не мешал. Наверное, потому что мама уже махнула рукой как на безнадежную. И вот однажды, в самый разгар уборочной страды, когда голова гудит от жары и недосыпа, папа на с

Товарищи! Мяу. На связи Капиталина, кошка сознательная, мышеловка государственная. Временно прервала свой послеобеденный съезд на подоконнике по причине вопиющего нарушения социалистической дисциплины. Докладываю обстановку с полей нашего коллективного хозяйства «ТриДевятино куролевство». Сегодня утром произошёл контрреволюционный мятеж. Агент мирового империализма, недобитый буржуй и мелкий собственник водоёма — селезень Самурай (кличку свою классово чуждую оправдал полностью) — совершил вероломное нападение на товарища Ма. Без объявления классовой войны! Этот пернатый троцкист напал из-за угла сарая, как какой-нибудь кулак в 1929-м. Перья летели, вода брызгала, стоял гвалт подрывной деятельности. Товарищ Ма приняла неравный бой, но силы были слишком не равны: у неё только две руки, а у этого водоплавающего диверсанта — клюв, крылья и наглость дореволюционного городового. Результат — саботаж конечностей, царапины до крови. Я, товарищ Капа, секретарь ячейки, наблюдала за этим б

Время для неё давно потеряло смысл. Оно тянулось не днями — липкими, чёрными каплями остывающей смолы, каждая из которых гулко била по обнажённым нервам. Её мир сузился до щели под входной дверью. Каждое утро она занимала свой пост у порога, положив тяжёлую голову на лапы, превратившись в каменное изваяние тоски. Каждый шорох за стеной заставлял её тело каменеть, а уши — поворачиваться локаторами, ловящими призрак звука. «Ну где же ты?» — этот беззвучный вопль пропитал квартиру насквозь, им пахла пыль на мебели и его забытый свитер, который она теперь хранила в своей лежанке, зарываясь в него носом, чтобы обмануть пустоту. И вот этот день настал. Скрежет ключа. Шаги. Она сорвалась с места пушистой молнией, готовая сбить его с ног, но замерла в полуметре, будто наткнувшись на невидимую стену из битого стекла. Это был он. И это был совершенно чужой. Тот же рост, те же руки, но от него веяло таким космическим холодом пустоши, что шерсть на загривке встала дыбом. Пахло гарью, больницей,

Осмелюсь потревожить Ваше внимание описанием прискорбного и вместе с тем поучительного происшествия, имевшего быть в нашем доме на сих днях. Сей эпизод поверг бы в изумление самого господина Шекспира, ибо страсти, кипевшие подле кухонного стола, достойны пера его. Главной героиней сей драмы выступила наша белоснежная болонка Луша. Сия юная особа заняла позицию у ножки буфета и явила нам столь глубокую меланхолию, что впору было звать доктора для кровопускания. Очами своими она взирала на матушку нашу точь-в-точь как невинно обиженная лань из пасторальных гравюр, а вздохи её способны были исторгнуть слезу даже из камня замкового. Матушка, движимая материнским долгом, пришла в смятение чувств. Она предприняла ревизию всех возможных утешений: - Свежайшая вода? Имелась в миске во всей своей кристальной чистоте. - Сахарные косточки? Были преподнесены в изобилии. - Хвостик от хрю (любезное лакомство нашей барышни), остуженный со всем тщанием дабы не тревожить нежные дёсны? Извольте ви