Интересные истории

Алина подошла вплотную, взяла ее за плечи. — Марина, послушай, дай пакет. Тебе не надо туда смотреть. Марина резко сбросила ее руки. Лицо ее исказилось. Не любопытством, а паническим страхом перед правдой. — Вы опять это начинаете? — прошептала она. — Снова? Я только Кольку успокоила, что папа далеко и не может позвонить. Я только спать начала без таблеток. Кто там вышел? Если это из Пашиной группы, почему только сейчас? Она не рвалась в процедурную. Она пятилась назад, к двери. — Марин, успокойся! — Егор попытался взять ее за руку. — Не трогай! — выкрикнула она. — Не лезьте в это, Егор! Вы же знаете Руслана! Он нас всех с грязью сожрет! Оставьте нас в покое! Она толкнула дверь спиной, вывалилась в метель и, не оглядываясь, пошла сквозь буран, сутулясь и проваливаясь в снег. Алина закрыла дверь, задвинула щеколду. Она все поняла. — В поселке ничего не спрячешь, — глухо сказал Трофимов. — К обеду будут знать все. А Руслан уже знает. Из процедурной раздался глухой стук. Потом металлическ

Ветер начался засветло, но настоящую силу набрал только к восьми вечера. Он шел низом, волоча по улицам сухую жесткую крупку, сек заборы и с глухим гулом давил в бревенчатые стены амбулатории. Алина закончила списывать ампулы, закрыла журнал и потерла переносицу. Свет под потолком мигнул, желтая лампа накаливания слабо затрещала. Нить на секунду потускнела до ржавого волоска, потом снова налилась режущим светом. Генератор на старой котельной тянул с перебоями. В процедурной пахло хлорамином, кварцем и остывающим металлом биксов. Алина прошла по коридору, проверяя задвижки на окнах. Деревянные рамы рассохлись, в щели уже набивался мелкий, как пыль, снег. Она заткнула подоконник в комнате отдыха скрученным байковым одеялом. Здание остыло быстро. Дров при стройке оставалось на три дня плотной топки, угля и того меньше. А зимник, если метель продержится до утра, переметет наглухо, отрезав поселок от района минимум на двое суток. Проверила воду в пластиковых баках, помыла руки в ледяной стр

Они начали спускаться по крутому осыпающемуся склону. Каждый неверный шаг мог вызвать обвал камней, который выдал бы их присутствие. Серый следовал за ними, выбирая самые тихие тропы. Казалось, зверь понимает важность момента. Они почти достигли первой бытовки, когда ситуация изменилась. Из леса, со стороны гребня, который они только что покинули, раздался мощный раскатистый вой. Это был вожак, и ему ответили десятки глоток из темноты. Стая была близка, она шла по следу своего пропавшего сородича, и она была в ярости. Охранники в карьере засуетились. — Волки! Снова эти твари! — крикнул кто-то. — Палите в сторону леса! Началась беспорядочная стрельба. Пули свистели над головами, вгрызаясь в мерзлую землю. В этом хаосе Роман и Алина смогли проскочить к главному распределительному щиту. Роман лихорадочно вскрыл панель. Его руки, привыкшие к клавиатуре и ручке, теперь работали с проводами и предохранителями. Он действовал быстро, по памяти восстанавливая схемы, которые видел в чертежах. —

Холод пробирался под куртку, словно живое существо. Он не просто морозил кожу, он вгрызался в кости, высасывая последние остатки тепла, которые Роман Степанов еще хранил в себе. Вокруг стояла такая тишина, какой не бывает в городах. Там, в его прошлой жизни, шум был постоянным спутником: гул машин за окном офиса, трезвон телефонов, вечные споры подчиненных и сухой шелест бумаг. Здесь же тишина давила на уши, прерываясь лишь хрустом снега под тяжелыми ботинками. Роман остановился, чтобы перевести дыхание. Воздух, ледяной и прозрачный, обжигал легкие. Он оглянулся назад: его собственные следы тянулись длинной неровной цепочкой по девственно-белому покрову тайги, уходя в серые сумерки. Он был один. Совершенно один в этом бескрайнем океане застывших елей и сосен. Еще три дня назад он сидел в своем кабинете на 30-м этаже, из окон которого Москва казалась игрушечной. Перед ним стоял Виктор — человек, которого Роман считал своим вторым «я», своим самым надежным партнером. — Рома, пойми, аудит

Я подошёл ближе, присел рядом с койкой. — Настя, послушай меня. То, что ты видишь, то, что ты слышишь, — это нереальность. Это твой мозг пытается осмыслить травму. Ты была без кислорода три минуты. Это могло повлиять на восприятие. — А ты, — перебила она, — ты тоже был без кислорода семь лет назад. В ванной, когда резал вены. Три минуты клинической смерти. — Она посмотрела мне в глаза. — Ты видишь меня, потому что ты тоже был там, вместе, между жизнью и смертью. Ты такой же, как я. Я замолчал. Она была права. Я никому не рассказывал об этом, но она знала. — Откуда? — Соня рассказала, — ответила Настя на мой невысказанный вопрос. — Она видела тебя там. Год назад, когда ты расследовал её дело. Ты пришёл в центр, и она узнала тебя. Поняла, что ты был в том месте, что ты носишь его в себе. — Это невозможно. — Возможно. — Она встала с койки и подошла к окну. — Мы все связаны, те, кто был в том месте. Мы видим друг друга. Узнаем друг друга, даже если пытаемся спрятаться. Я тоже встал, подоше

Телефон зазвонил в четыре утра. В это время звонят либо родственники, либо люди, попавшие в безвыходное положение. Я был слишком стар, чтобы надеяться на первое. — Громов слушает. — Андрей Викторович? — Женский голос, сдержанный, но в нем читалась едва контролируемая паника. — Меня зовут Ольга Сергеевна Терентьева. Мне дали ваш номер доктор Вишневский. Сказал, что вы специализируетесь на необычных случаях. Вишневский. Психиатр, с которым я пересекался пару раз. Хороший специалист, но с привычкой направлять ко мне пациентов, которых он не мог понять. Или боялся понять. — Что за случай? — Моя дочь. Ей одиннадцать. Она... — Пауза. Шорох, будто женщина отошла от кого-то. — Она говорит, что она мертва. Я включил свет, нащупал сигареты. За окном ещё было темно. Октябрь, четыре утра, город спит. «Синдром Катара?» — так сказал Вишневский. — «Но дело не только в этом. Она видит мёртвых, разговаривает с ними и утверждает, что я не могу её видеть, что никто не может, кроме других мёртвых». Я затя

Холод был невыносим. Он шел не извне, он рождался внутри, в каждой клетке, замораживая кровь в жилах. Мир вокруг меня терял не только цвет, но и объем. Стены комнаты становились плоскими, как декорации. Звуки, гул в ушах, тиканье часов, мое собственное прерывистое дыхание сливались в один монотонный давящий гул. Это был процесс дематериализации, и я чувствовал его физически. Я смотрел на экран телевизора, как на единственную связь с реальностью. Там, в банкетном зале 1988 года, происходило обратное. Моя призрачная фигура, мой аватар, становилась все более плотной, обретала контуры. Я видел, как рядом с Димой и Леной проявляется мое восемнадцатилетнее «я». Сущность перенацелилась. Мой план сработал. Но теперь начиналась самая опасная его часть. Мне нужно было поймать тот самый момент, когда процесс изъятия Димы будет отменен, но мой еще не будет завершен. Доля секунды, которая решала все. Я держал руку на рубильнике. Пальцы одеревенели от холода и напряжения. На экране бледный человек п

Он задумался, потирая сухими пальцами подбородок. — Есть один способ. Радикальный, рискованный, но, возможно, единственный. Сущность привязана к записи, к ее целостности. Если запись будет повреждена, но не уничтожена, если в нее внести критическую ошибку, возможно, это разорвет связь. Это как с компьютерным вирусом. Иногда, чтобы его обезвредить, нужно не удалить его, а испортить его собственный код. — Как? — не понял я. — Что я должен сделать? — Ты должен вернуться к записи. К самому страшному моменту. К моменту исчезновения твоего брата. И ты должен изменить его. — Изменить? Но как я могу изменить то, что уже записано? — Ты инженер, Сергей. Ты должен знать. Любая запись — это сигнал, а любой сигнал можно исказить, зашумить, внести в него помеху в нужный момент. Это может не сработать. Это может сделать только хуже. Сущность может вырваться из записи окончательно, но другого выхода я не вижу. — Он посмотрел на меня своими пронзительными глазами. — Решать тебе. Ты можешь попытаться жи

Все началось со звонка. Обычный апрельский вечер, я сидел в своей маленькой квартире на окраине города, пил остывший чай и перебирал старые платы. Моя жизнь давно превратилась в тихий, упорядоченный ритуал. Я, Сергей Воронин, мне почти шестьдесят, и большую часть жизни я проработал инженером по обслуживанию сложной техники. Сначала на телевидении, потом, когда все развалилось, в частных мастерских. Возился с видеомагнитофонами, камерами, микшерскими пультами. Для меня мир всегда был набором сигналов, частот и контактов. Все можно было измерить, починить, объяснить. Эта вера в логику и порядок была моим спасением, моей стеной от хаоса мира. И эта стена рухнула в тот вечер. Звонила Аня, моя племянница, дочь моего старшего брата Димы. Она его никогда не знала. Дима погиб в девяностом, через два года после свадьбы. Так гласила официальная версия. Несчастный случай на производстве. Банально, глупо, как это часто бывало в те годы. Аня позвонила по делу. У нее в университете какой-то проект,

Человек с безупречной репутацией, с орденами, с квартирой в Москве и дачей в Подмосковье. Все это на полковничью зарплату, что само по себе было вопросом без ответа. Еще через неделю к Кедру пришли двое, вежливые, в штатском, с разговором с глазу на глаз. Разговор был коротким. Ему объяснили, что капитан Громов совершил ряд действий, несовместимых с воинской присягой, что имеющиеся материалы достаточны для трибунала, что у него есть выбор — подписать рапорт об увольнении по собственному желанию и исчезнуть, или получить дело, которое закроется не в его пользу. Полковник Дятлов в этом разговоре упомянут не был. Кедр понял все без объяснений. Он был достаточно опытным человеком, чтобы понять. За двумя вежливыми в штатском стоят люди, которым он не нужен живым. Подписанный рапорт давал ему время. Время он использовал. Через своего единственного человека, которому доверял, старый друг, еще с Афгана, теперь в структурах, которые лучше не называть, он получил новые документы. Другое имя, дру