Валерий Коробов

Ярославль встретил Настю грохотом и суетой. Она никогда не видела столько людей сразу, столько лошадей, телег, автомобилей. Дома здесь были не деревянные, а каменные, холодные и неприступные. Настя прижималась к отцу и молчала, не зная, что самое страшное уже позади, а самое трудное — только начинается. Глава 1 Ярославль встретил Настю грохотом и суетой. Она никогда не видела столько людей сразу, столько лошадей, телег, автомобилей, которые тарахтели и пугали своим видом. Дома здесь были не деревянные, а каменные, высокие, с большими окнами, и от этого казались холодными и неприступными. Настя прижималась к Федору и молчала. Они шли по мостовой, обходя лужи, и Федор крепко держал ее за руку — то ли чтобы не потерялась, то ли чтобы самому не казаться таким чужим в этом городе, где прожил почти десять лет, но так и не стал своим до конца. — Вот здесь мы живем, — сказал он, останавливаясь перед двухэтажным деревянным домом, обшитым тесом. — Второй этаж, три комнаты, но с соседями. Ты не б

Марфа Горкина почувствовала, что роды начинаются, когда шла от колодца. Ведро качнулось, вода плеснула на валенки, и она замерла, прислушиваясь к себе. Двадцать два года, а жизнь уже выжала досуха. В тот год весна пришла в Сосновку вместе с голодом — и с девочкой, которой суждено было изменить всё. В тот год весна пришла в Сосновку вместе с голодом. Снег сошел быстро, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву, и бабы потянулись в лес — искать прошлогоднюю гнилую картошку, которую не убрали осенью, мерзлые ростки крапивы, лебеду. Мужики, кто еще остался в деревне, уехали на торфяники или в город — там хоть давали паек. В Сосновке пахло сырой землей и бедой. Марфа Горкина почувствовала, что роды начинаются, когда шла от колодца. Ведро качнулось, вода плеснула на валенки, и она замерла, прислушиваясь к себе. Боль скрутила низ живота, но Марфа только плотнее сжала губы. Двадцать два года, а жизнь уже выжала досуха. Ни матери, ни отца — померли в тифозный год. Ни мужа — был один, да сплыл. Фед

Госпиталь находился в Саратове. Лида добиралась туда почти неделю — поезда шли медленно, подолгу стояли на полустанках, пропуская составы с танками и орудиями. Она не знала, что увидит там, не знала, жив ли он вообще. Знала только одно: Егор её ждёт. Даже если не помнит, даже если не надеется — она должна успеть. Глава 1 Госпиталь размещался в бывшем университетском корпусе — огромное серое здание с колоннами. Во дворе стояли санитарные машины, курили раненые, бродили женщины с узелками — такие же, как Лида. Она подошла к проходной, показала бумаги. Вахтёр, пожилой мужик с нашивкой о ранении, изучив документы, кивнул: — Иди, милая. Третий этаж. Готовься к встрече — он у нас боевой, выкарабкался. У Лиды сердце упало, но не от страха, а от надежды. Она взбежала по лестнице. На третьем этаже пахло хлоркой и лекарствами. Коридор был заставлен койками. Сестра в замызганном халате, молодая, с усталыми глазами, выслушала её, сверилась со списком. — Смирнов? Есть такой. После операции, в созна

— Выйду за Егора Смирнова, — сказала Лида Круглова громко, так, чтобы слышали все, кто собрался в тот вечер на лавочке у клуба. — И он будет любить только меня. Одну меня. Семнадцать лет ей исполнилось ровно неделю назад, и вся деревня уже который месяц не уставала смеяться над её упрямством. Никто тогда не знал, что пройдёт война, разлука, боль и годы ожидания — и эти слова станут пророческими. — Выйду за Егора Смирнова, — сказала Лида Круглова громко, так, чтобы слышали все, кто собрался в тот вечер на лавочке у клуба. — И он будет любить только меня. Одну меня. Семнадцать лет ей исполнилось ровно неделю назад, третьего июня тысяча девятьсот тридцать восьмого. Лето в тот год выдалось жаркое, даже по ночам не спадала духота, и молодёжь допоздна не расходилась по домам. — Ох, Лидка, — засмеялась соседка Зинка, дочь председателя, поправляя выцветший ситцевый платок. — Ты бы сначала косу отрастила подлиннее, да в зеркало глянула. Егор-то вон на ком жениться собрался? На городской, образо

Месяц пролетел незаметно. Сентябрь сменился октябрём, по утрам уже прихватывало землю первым заморозком. Витя прижился в доме Пелагеи так, будто всегда здесь жил — помогал по хозяйству, таскал воду, колол дрова маленьким топориком. И однажды вечером, когда они сидели у печи, мальчик вдруг спросил: «Тёть Поль, а Фёдор Ильич хороший?» Глава 1 Месяц пролетел незаметно. Сентябрь сменился октябрём, по утрам уже прихватывало землю первым заморозком, а по вечерам из труб вился густой дым — бабы топили печи, варили варенье из поздних яблок, солили капусту. Витя прижился в доме Пелагеи так, будто всегда здесь жил. По утрам он вставал затемно, помогал по хозяйству — воды принести, дров наколоть (маленьким топориком, которым когда-то Коля учился махать), кур покормить. Пелагея сначала пробовала его останавливать: «Ты дитё ещё, спи», но Витя только мотал головой: — Я работать умею. Вы не думайте, я не обуза. И она отступала. Видела, как мальчишке важно чувствовать себя нужным. Как расправляются ег

Федор Ильич бросал в чемодан рубахи, не глядя на жену. Пелагея стояла у порога, вцепившись в дверной косяк так, словно от этого зависела ее жизнь. За окном, в серых сумерках раннего утра, уже маячили тени соседей — весть разнеслась быстрее, чем петухи пропели. Федор Ильич бросал в чемодан рубахи, не глядя на жену. Пелагея стояла у порога, вцепившись в дверной косяк так, словно от этого зависела ее жизнь. За окном, в серых сумерках раннего утра, уже маячили тени соседей — весть разнеслась быстрее, чем петухи пропели. — Опомнись, Федя, — голос Пелагеи дрожал, но она держалась прямо. — Восемнадцать лет вместе. Колька наш… он же приедет на выходные, а тебя нет. Федор стиснул зубы, и на скулах заходили желваки. Он захлопнул крышку чемодана — дешевого, фибрового, с которым когда-то пришел в этот дом молодым парнем. Тогда, в тридцать девятом, война еще только маячила на горизонте, а они были счастливы. — Не начинай, Пелагея. Решено. — Да что решено-то?! — вскинулась она. — На старости лет дур

Мать встретила Марину на пороге, глянула на пустой узелок в её руках, на обожженную щеку, на глаза, в которых застыла такая бездна боли, что слова стали не нужны. — Господи, доченька, — только и выдохнула Агафья, прижимая её к груди. — Да что ж они с тобой сделали? А через три дня по селу поползла весть: Наталья-вдова родила рыжую девочку и умерла. И тогда Марина, которую все звали пустоцветом, накинула платок и пошла за этим ребёнком. Глава 1 Мать встретила Марину на пороге, всплеснула руками и заплакала. Не от радости — от жалости и бессилия. — Господи, доченька, да что ж это деется? — причитала Агафья, обнимая ее. — Как же они могли? Четыре года в доме жила, спину гнула, а они тебя, как щенка, пинками? — Мама, тише, — прошептала Марина, оглядываясь на спящих племянников. Митька с Ваняткой спали на одной кровати, свесив ноги. Нюрка, их мать, так и не вышла замуж второй раз — где мужиков взять после войны? — работала в поле от зари до зари. — Где ж ты жить будешь? — Агафья оглядела из

В то утро, когда мать сказала, что за Мариной пришли свататься, картофельный нож выпал из её рук и со звоном покатился по глиняному полу. — Кто? — спросила она одними губами, хотя сердце уже знало ответ. Мать перекрестилась на почерневший образ в углу и выдохнула: — Петр Кузнецов. Сам с отцом придут сегодня вечером. В то утро, когда мать сказала, что за Мариной пришли свататься, она чистила картошку. Старый нож соскочил с мокрой кожуры и звякнул о край чугуна. Марина даже не вздрогнула — она просто замерла, чувствуя, как тяжелый ком подкатывает к горлу. — Кто? — спросила она тихо, хотя уже догадывалась. Мать перекрестилась на иконы и выдохнула: — Петр Кузнецов. Сам с отцом придут сегодня вечером. Нож выпал из рук окончательно. Марина медленно вытерла пальцы о фартук, стараясь унять дрожь. Петр Кузнецов — тот самый, что вернулся с войны с медалью «За отвагу» на выцветшей гимнастерке, тот, о котором вздыхали все девки в селе. Высокий, плечистый, с глубоким шрамом на скуле и тяжелым взгля

Клочок бумаги жег руки. Полина перечитала написанное и почувствовала, как земля уходит из-под ног: ее родная сестра, та самая Катя, которую она выходила после родов, написала донос на человека, который был для Полины дороже всех на свете. Глава 1 Июнь в Покровском стоял жаркий, сухой. Бабы гадали, будет ли дождь, мужики хмурились — хлеба начинали сохнуть, а тучи обходили стороной, будто само небо отвернулось от деревни. По вечерам над селом висела тяжелая духота, и люди выходили на завалинки, дышали, слушали, как где-то далеко погромыхивает, но гроза так и не приходила. В сельсовете работы прибавилось. Из района приходили одна бумага за другой: списки, сводки, разнарядки. Катя сидела за своим столом с утра до ночи, домой являлась затемно, падала на лежанку и засыпала мертвым сном. С Петькой она по-прежнему почти не возилась — мальчик давно привык к теткиным рукам, к Полининой груди (молока у Полины после Дуни еще оставалось, и она потихоньку прикармливала племянника), к тому, что мать

Мартовский ветер гнал по дороге сухую снежную крупу, когда Полина увидела ту самую подводу. Сестра возвращалась из города — с младенцем на руках и такой тоской в глазах, что у Полины сердце оборвалось. Она еще не знала, что этот день разделит их жизнь на «до» и «после». Мартовский ветер гнал по утрамбованной дороге сухую снежную крупу, больно сек лицо, забивался за воротник старого полушубка. Полина стояла на околице села Покровское, прикрыв ладонью глаза от колючего ветра, и всматривалась в даль, туда, где тракт уходил за бугор, к станции. Сердце колотилось где-то у горла, и она то и дело поправляла платок, хотя он сидел плотно, по-деревенски туго повязанный вокруг головы. Рядом, уцепившись пухлой ручонкой за материнскую юбку, переминалась с ноги на ногу маленькая Дуня. Пятый год шел девочке, а в избе одёжи теплой было негусто — из старого перешитое, но Полина и дочку приодела сегодня получше: валенки подшиты свежей кожей, платочек пуховый, материн еще, на плечи накинут. Все-таки тетк