Художественные рассказы Ники Вербинской

Нина выставила пустые ведра у веранды так ровно, будто это были не ведра, а свидетели. Три синих, одно зеленое с треснувшей ручкой и старое оцинкованное, на котором еще прошлым летом Павел черным маркером написал "малина", чтобы никто не путал его с ведром для картошки. Утро стояло тихое, дачное, с запахом мокрой земли и подсохших досок. На кустах малины висели только редкие смятые листочки, будто кто-то прошелся вдоль ряда быстрыми жадными руками и выскреб все до последней красной капли. Нина сперва подумала, что ошиблась грядкой. Потом прошла до конца участка, заглянула за теплицу, где росла ремонтантная малина, вернулась к сараю и поняла, что не ошиблась. Вчера вечером ягода еще была на ветках. Она сама показывала Лизе, какие кисти надо снимать утром, чтобы успеть сварить варенье до жары, а часть заморозить для компотов. Дочь стояла рядом сонная, в растянутой футболке с пятном от клубники, и растерянно терла локоть. Нина слышала, как у нее за спиной хлопнула калитка, как Павел поста

Артем понял, что в квартире что-то не так, еще до того, как снял кроссовки. В прихожей пахло не ужином и не Марининым кремом для рук, а нагретой пластмассой, дешевой лапшой и пылью, которую обычно поднимают, когда двигают мебель без всякого желания потом мыть пол. На тумбе лежал чужой серый рюкзак с надорванной лямкой. Рядом стояли мужские кеды, заляпанные майской грязью, и Артем несколько секунд смотрел на них так пристально, будто кеды могли сами объяснить, кто их сюда пустил. Из глубины квартиры доносилось ровное гудение компьютера. Не его рабочего ноутбука, тихого и привычного, а чужой большой коробки, которая шумела так, словно в кабинете теперь работала маленькая котельная. Артем молча прошел по коридору, не включая свет. Марина вышла из кухни с чашкой, остановилась возле дверного проема и прижала губы так, как делала всякий раз, когда уже решила за двоих, а теперь ждала, пока он сам догадается. – Марин, кто у нас дома? – спросил Артем негромко. Она пожала плечом, будто речь шла

Игорь не сразу понял, что его задело сильнее: пустой угол в кладовой или то, как Лена вдруг стала слишком тихо застегивать куртку дочери. Коляска всегда стояла там, справа от полки с банками, сложенная и накрытая старым пледом, будто простая вещь, которая терпеливо ждала своего часа. Он зашел туда за зимним комбинезоном, потому что вечером обещали мокрый снег, а Мила уже ползала по коридору в одном носке и сердито хлопала ладошкой по полу. Игорь дернул выключатель, увидел пустоту, следы от колес на линолеуме и на секунду даже решил, что ошибся дверью. – Лен, а где коляска? – спросил он из кладовой, стараясь говорить спокойно. На кухне звякнула ложка. Лена ответила не сразу, и это короткое молчание прозвучало громче любого признания. – Какая? – спросила она, хотя в их двухкомнатной квартире была только одна коляска, купленная после долгих споров, синих отметок в семейном бюджете и трех вечерних поездок по детским магазинам. Игорь вышел в коридор, держа в руке Милкин комбинезон. Лена сто

Егор понял, что полка пустая, еще до того, как включил свет в кладовой. Там, где обычно торчал руль в мягкой синей оплетке, теперь темнел голый угол, а на линолеуме остался только светлый след от колес. Он стоял в дверях, держа в руке пакет с насосом и маленьким звонком, который купил по дороге домой. Гриша весь апрель просил этот звонок с нарисованной ракетой, потому что старый трещал так жалко, будто просил пенсии. – Кать, – позвал Егор негромко. – А где велосипед? Из кухни донесся звон ложки о чашку. Катя ответила не сразу, и в этой паузе Егор услышал, как за стеной сосед опять двигает табурет, как на балконе капает вода с выстиранной куртки, как у него самого в горле неприятно пересохло. – Какой велосипед? – спросила Катя слишком быстро. Егор медленно повернул голову. Она стояла в коридоре в домашней футболке и с мокрыми от крема руками, будто только что собиралась лечь на диван и посмотреть сериал, но случайно попала на допрос. – Кать, не начинай, – сказал он. – Детский. Гришин. Т

Ольга поставила в прихожей пакет с мандаринами и банкой маринованных грибов так аккуратно, будто в нем лежало что-то хрупкое. На самом деле хрупким было только ее настроение, которое треснуло еще в лифте, когда она десять раз повторила про себя одну и ту же фразу. Она хотела попросить у родителей денег на три месяца, ровно до тех пор, пока Павлу закроют задержанную зарплату и начнут нормально приходить декретные. Просьба была ей противна, как влажная перчатка зимой, но выбора в этот четверг у нее почти не осталось. В квартире родителей пахло запеченной курицей, укропом и новым освежителем для воздуха, который мама покупала только перед гостями. Из кухни доносился звон тарелок, а отец в гостиной уверенно переключал каналы, хотя звук давно был выключен. Ольга сняла пуховик, поправила длинную русую косу и на секунду задержала ладонь на животе. Ребенок тихо толкнулся, словно напомнил, что ей нельзя сейчас развалиться прямо на коврике у двери. – Оля, ну наконец-то, – сказала Мари

Юля поняла, что в квартире кто-то рылся, еще до того, как увидела пустое место на полке. В прихожей стоял чужой порядок, тот самый, от которого внутри сразу холодело: ключи сдвинуты в ровную кучку, квитанция за свет лежит под магнитиком, а её маленькая керамическая тарелка для мелочи повернута носиком к двери. Она остановилась на пороге с пакетом из "Пятерочки" в руке и несколько секунд просто слушала квартиру. На кухне гудел холодильник, за окном мокро шуршали машины, сосед сверху снова двигал табуретку, но в этих обычных звуках было что-то неприятное, будто дом притворялся нетронутым. Юля поставила пакет на пол, сняла кроссовки и прошла в прихожую босиком, хотя пол был прохладный. Её взгляд сам вернулся к полке возле зеркала, где обычно лежал брелок от подъезда, черный пластиковый, с трещинкой возле металлического кольца. Брелока не было. Сначала она решила, что сама переложила его куда-нибудь с утра, когда опаздывала на автобус. Потом вспомнила, что утром даже не брала его в руки: в

Лена сначала решила, что Миша опять принес на кухню свои чертежи для колледжа. Он любил раскладывать бумаги на семейном столе, где обычно стояли солонка, сахарница с трещиной на крышке и Павлова кружка с потертой надписью про лучшего папу. Но листы оказались конвертами. Толстыми, мятыми, с одинаковым аккуратным почерком, с почтовыми штемпелями за разные месяцы и с ее именем на лицевой стороне. Павел стоял у окна в домашней серой футболке и почему-то сразу перестал жевать яблоко. Он смотрел не на сына, а на конверты, будто те сами выползли из ящика, где им велено было лежать тихо. – Ты три года прятал письма от моей матери? – спросил Миша и выложил последнюю пачку поверх остальных. – Пап, я хочу, чтобы ты ответил при маме. Лена не поняла только первые пару секунд. Потом увидела фамилию отправителя, город, старый индекс, который помнила с детства, и внутри у нее стало пусто, как в подъезде ночью, когда лампочка перегорела на всех этажах. Зоя писала ей. Мама писала ей все это время, пока

Наталья стояла у распахнутого холодильника с пакетом куриных бедер в одной руке и телефоном в другой. Из холодильника тянуло холодом, лампочка подсвечивала кастрюлю с гречкой, банку соленых огурцов и маленький контейнер с сырниками для сына, но Наталья смотрела не туда, а в банковское приложение на экране. Там, в истории переводов, висела знакомая фамилия свекрови. Двадцать пять тысяч рублей, отправленные вчера вечером, когда Наталья укладывала Матвея спать и думала, что Алексей просто вышел на балкон поговорить с матерью. – Твоя мать снова клянчит у нас деньги на мебель, а своим дочерям ничего не говорит? – Наталья обернулась к мужу так резко, что пакет с курицей шлепнулся на нижнюю полку. Алексей сидел за кухонным столом с кружкой чая и пытался приклеить отклеившуюся наклейку на машинке сына. Он замер, будто Наталья поймала его не на переводе, а на чем-то гораздо более стыдном, и эта пауза сказала ей больше, чем любые объяснения. – Наташ, давай спокойно, – произнес он и осторожно пол

Артём сначала решил, что просто нажал не туда. Кнопка домофона была холодная, под пальцем липла после вчерашнего дождя, а на маленьком экране мигал знакомый номер квартиры, в которой он прожил последние семь лет. Он поставил коробку на бетонный выступ у двери, выдохнул и нажал ещё раз. Из динамика пошёл длинный гудок, потом щелчок, потом голос Светланы, такой бодрый, будто она всю жизнь ждала именно этого звонка. – Кто там? – спросила она, хотя камера над дверью смотрела прямо ему в лицо. Артём поднял голову к чёрному кружку объектива. В коробке рядом с его ногой лежали две рубашки, папка с документами, зарядка от ноутбука и глиняная кружка, которую Вера когда-то купила ему на ярмарке возле метро. – Светлана, откройте, – сказал он ровно. – Я домой пришёл. В динамике стало тихо. Где-то сзади хлопнула дверь машины, во дворе мальчишка ругался с самокатом, а Артём смотрел на подъездную дверь и чувствовал, как внутри медленно поднимается жар. – Вера сказала, что ты пока не живёшь здесь, – о