Художественные рассказы Ники Вербинской

Лариса положила себе третью ложку салата, аккуратно подобрала с края миски кусочек курицы и только потом сообщила, что выбрала квартиру на Рязанском проспекте. Говорила она с набитым ртом, спокойно, будто речь шла о новых занавесках. – Там кухня одиннадцать метров и лоджия, – сказала сестра. – Мы с Андреем вчера ездили смотреть. Дом приличный, до метро недалеко. Я не сразу поняла, при чем здесь мой муж. Андрей сидел справа от меня, крутил ножку пустого бокала и рассматривал на скатерти маленькое пятно от свеклы, словно оно требовало немедленного изучения. За столом нас было шестеро. Мама праздновала свой день рождения, рядом с ней сидели наша двоюродная сестра Оксана и ее муж Денис, а Лариса пришла одна, без дочери, которую отправила к бывшему супругу на выходные. – Вы с Андреем? – переспросила я. – Ну да. А что такого? – Лариса пожала плечами и потянулась за хлебом. – Он в планировках лучше понимает. Я бы сама опять выбрала ерунду. Оксана быстро подлила матери компот. Денис взял телеф

Алла произнесла это так буднично, будто просила передать соль. Ладонь у неё лежала на плече Павла, большой палец медленно поглаживал ткань его светлой рубашки, а мой муж смотрел не на неё, а на пирог в моих руках. – Только не начинай, Марин, ты давно всё знаешь, – сказала подруга и даже не подумала убрать руку. За столом сидели ещё четверо: мой двоюродный брат Женя с женой, наша соседка Лена и Павлов коллега Игорь. До этой секунды они спорили, сколько чеснока класть в плов, а теперь в комнате стало так тихо, что я услышала, как в кухне щёлкнул отключившийся чайник. Я поставила форму с пирогом на комод. Не на стол, потому что для этого пришлось бы пройти мимо Аллы, а я боялась, что задену её и тогда уже не удержусь. – Что именно я знаю? – спросила я. Павел наконец поднял глаза. Крепкий, собранный человек, который обычно отвечал сразу и по делу, сейчас будто перебирал варианты и понимал, что подходящего нет. – Алла, убери руку, – сказал он. – Поздно изображать приличия, – усмехнулась она

В субботу утром я решил наконец разобрать кладовку и добраться до палатки, которую два года перекладывал с полки на полку. Для начала понадобилась большая дорожная сумка. Та самая, синяя, с серыми колёсами, которую мы обычно брали в отпуск. Сумка стояла в прихожей, аккуратно прижатая к обувнице. Она была набита так плотно, что молния у самого замка расходилась, и из щели торчал угол светлой кофты. – Лен, ты куда собралась? – спросил я и потянул сумку за ручку. Лена вышла из спальни уже одетая, хотя до этого собиралась весь день работать за компьютером. На ней были бежевые брюки, тонкий голубой свитер и то спокойное выражение лица, которое появлялось у неё перед неприятным разговором. – Не трогай, пожалуйста. Я сама её возьму. – Да мне сумка нужна. Мы с Пашкой хотели на следующей неделе выбраться за город. Ты что туда напихала? Я дёрнул боковой карман, и на пол упала связка ключей. Два обычных ключа, магнит от домофона и красная пластмассовая бирка с цифрой сорок семь. Я эту бирку знал,

Коробки появились в прихожей раньше, чем Ирина успела сказать правду. Три картонных ящика, школьный рюкзак и свернутый в трубку коврик лежали у стены так уверенно, будто хозяева квартиры давно решили, кому здесь жить, и забыли сообщить об этом одному Лёше. Артём стоял на коврике у двери, опустив голову, а Ирина застёгивала ему куртку. Молния заела, жена сердито дёрнула бегунок, потом посмотрела на мужа так спокойно, что у него внутри всё сжалось. – Это что за вещи? – спросил Лёша. – Оксана опять просит передержать Артёма пару дней? – Не пару дней. Он теперь будет жить с нами. Лёша поставил пакет с продуктами на тумбу. Из него выкатился апельсин, ударился о коробку и замер возле детских кроссовок. – С каких это пор такие решения принимают без меня? Ирина наконец справилась с молнией, пригладила мальчику вихры и только тогда ответила. Голос у неё был ровный, почти деловой. – Артём мой сын, а не племянник, привыкай. И квартиру придётся оформить так, чтобы у него была доля. Лёша сначала ре

Второй телефон выпал из рукава Оксаниной куртки прямо в пакет с картошкой. Я как раз вытаскивал покупки, аппарат ударился о три крупные картофелины, экран вспыхнул, и на нем появилось сообщение: "Игорь: Сегодня переводи двадцать. И скажи Лёше, что премию урезали". Оксана метнулась через кухню так быстро, что задела бедром табурет. Телефон она схватила первой, прижала к груди и несколько секунд смотрела на меня с той самой виноватой улыбкой, которой обычно сопровождала фразы про случайно разбитую чашку или забытый платеж за электричество. – Что это было? – спросил я. – Рабочий телефон. Дай продукты разберу. – У тебя на работе выдают телефоны с сообщениями от родного брата? Она положила аппарат в карман домашних брюк и демонстративно занялась луком. Руки у нее дрожали, шелуха сыпалась мимо ящика, а я стоял у стола с пачкой гречки и чувствовал, как внутри медленно поднимается тяжелая, холодная злость. – Эти двадцать тысяч в месяц не твоё дело, Лёша, – сказала Оксана, не оборачиваясь. – Я

Ира открыла дверь ванной локтем, потому что в руках у нее были мокрые полотенца из стиральной машины. Она собиралась просто развесить их на сушилке, вернуться на кухню и успеть допить остывший кофе перед работой, но остановилась так резко, что одно полотенце соскользнуло на плитку. На ее полке стояли чужие баночки. Не одна забытая баночка, не дорожный крем, который можно было бы объяснить спешкой, а целый ряд: лак для волос, крем с золотистой крышкой, какие-то флаконы без наклеек, пинцет в пластиковом футляре, коробочка с ватными дисками и узкая расческа с длинным хвостиком. У раковины стояла Алла, тетя Олега, и переставляла Ирины вещи так уверенно, будто всю жизнь знала, где в этой ванной должно лежать мыло, где крем для лица, а где запасные зубные щетки. Сама Ира в этой квартире жила шестой год и до сих пор иногда ругалась с выдвижным ящиком, который заедал от влажности. – Олег, почему твоя тетя уже командует в моей ванной? – Ира не повысила голос, но Олег, заглянувший из коридора, с

Аня открыла дверь одной рукой, второй придерживая чашку с остывшим чаем, и сначала увидела не лица, а две набитые сумки на лестничной площадке. Черная дорожная, синяя клетчатая и еще пакет из магазина техники, перетянутый скотчем, будто внутри лежало что-то хрупкое или просто очень важное для тех, кто не привык спрашивать разрешения. За сумками стоял Николай, отец Ильи, широкий в плечах, в светлой куртке, с лицом человека, который уже все решил. Рядом Раиса поправляла короткую стрижку перед зеркалом в лифтовом холле и смотрела на Аню спокойно, даже деловито, как на администратора гостиницы, который почему-то задерживает заселение. – Аня, отойди, тяжелое же, – сказал Николай и подхватил синюю сумку за ручки. – Мы быстро, занесем и разберемся. – С чем разберемся? – Аня поставила чашку на тумбу в прихожей и не двинулась с места. – Илья разве не сказал? – Раиса чуть прищурилась, будто проверяла, насколько хорошо невестка умеет держать лицо. – У нас там ситуация с квартирой, ремонт затянулс

Оксана проснулась от чужого смеха и сначала решила, что ей приснился кухонный телевизор, который Павел иногда включал слишком громко. Потом смех повторился, звонкий, довольный, с тем самым нажимом, от которого у Оксаны всегда сводило скулы. Правая рука лежала в фиксаторе, прижатая к груди, а под лопаткой тянуло так, будто туда за ночь положили горячий кирпич. На журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем, блистер таблеток и записка Павла крупными буквами: "Пей после еды". Еды рядом не было. Зато из кухни доносился шелест пакетов, стук банок о столешницу и голос Тамары, свекрови, которая не умела входить в чужой дом тихо. – Паша, огурцы сюда поставь, а колбасу в холодильник, только не на дверцу, – командовала она бодро. – Оксанка потом сама разберет, у нее же порядок. Оксана медленно села, прикусив губу. Вчера врач строго сказал не вставать без необходимости, не носить тяжелого, не дергать плечом, не геройствовать, потому что смещение после падения на лестнице оказалось неприятным

Юля открыла дверь шкафа в прихожей, чтобы достать щетку для пальто, и замерла, потому что шкаф уже не открывался до конца. В щель между дверцей и стеной упирался чужой чемодан, сверху на нем стояла коробка из-под принтера, перевязанная желтым скотчем так щедро, будто внутри лежали не вещи, а чья-то последняя надежда. Сначала она решила, что Сережа снова принес с работы какие-то бумаги, которые потом будут месяцами лежать у них под ногами. Потом из-за входной двери донеслось хриплое покашливание, скрип тележки и голос, который Юля узнала сразу, хотя слышала его в последний раз на дне рождения свекрови. – Сережа, твой брат привез сюда все свои коробки?! – Юля оглянулась на мужа посреди забитого коридора. Сережа стоял у двери в домашней футболке, с небритым подбородком и виноватым видом человека, который хотел сказать заранее, но каждый раз выбирал чай, новости и молчание. Он держал в руках пакет с тапочками, будто тапочки могли объяснить весь этот склад, внезапно выросший в их двухкомнат

Вика остановилась в дверях спальни так резко, что пакет с хлебом и помидорами больно ударил ее по колену. На кровати, которую утром она сама застелила серым покрывалом, лежал раскрытый чемодан матери, а рядом стояла Галина в светлой блузке, с идеальной укладкой и тем самым довольным прищуром, от которого у Вики с детства начинало сводить скулы. Галина сняла покрывало, аккуратно сложила его пополам и положила на кресло. Денис стоял у шкафа с еще одним чемоданом в руке и смотрел не на жену, а куда-то в угол, будто там внезапно появилась очень важная трещина. – Мам, почему твои чемоданы уже в нашей спальне? – спросила Вика. Галина даже не вздрогнула. Она поддернула рукава, осмотрела кровать, как хозяйка, которая наконец добралась до плохо обслуженного номера. – Потому что мне здесь удобнее, – сказала она. – У вас матрас хороший, спина у меня после той старой раскладушки ноет. А вы с Денисом пока в гостиной поспите, ничего страшного. Вика медленно поставила пакет на пол. Из него выкатилась