Расцвет и падение османов

Длинный стол в султанских покоях был накрыт на восемь персон. Хрусталь в низких вазах отражал дрожащий свет сотни свечей, но даже это сияние не могло разогнать полумрак, который, казалось, сгущался в углах комнаты. Слуги в белых фесках двигались бесшумно, как тени. Во главе стола восседала Валиде Эметуллах Султан — живая легенда, чей взгляд был тяжелее любой короны. Справа от неё занял место султан Ахмед III, сегодня непривычно задумчивый и даже весёлый. Слева расположились прибывшие гостьи: Хатидже Султан, чьё красивое лицо казалось вырезанным из мрамора, Айше Султан, которая кусала губы, стараясь не выдать волнения. Рядом с Ахмедом сели его юные племянники — сыновья покойного брата. Шехзаде Махмуд, уже носивший в узких глазах тень будущей власти, держался с холодной вежливостью. Его младший брат Осман, пятнадцатилетний, с детской ещё мягкостью в чертах. На противоположном конце стола — подальше от мужчин, ближе к выходу — сидела Бану султан с дочерью Фатьмой Султан. Девочка ве

Дорога от вакфа тянулась через редкий лес, и карета валиде, обитая тиснёной кожей, катилась мягко, но тяжело — внутри, помимо валиде Эметуллах султан, лежали подушки с шелковыми кистями и дорожный ларь с документами. Охрана из двадцати всадников в синих кафтанах держалась полукольцом, блестя наконечниками копий. Погода стояла сносная, но после вчерашнего ливня кое-где в колеях ещё блестела вода. Треск раздался внезапно. Карета дёрнулась, накренилась, и Афифе, старая верная бывшая служанка валиде султан, сидевшая напротив, едва не стукнулась виском о резную панель. Эметуллах султан, однако, даже бровью не повела — лишь чуть придержала рукой расшитый жемчугом ферендже, чтобы не сполз с головы. — Колесо, — доложил начальник стражи, наклоняясь к окну. — Левое, заднее. Треснула ступица. — Почините, — спокойно ответила Эметуллах султан, словно речь шла о смене блюд за обедом. Но чинить было нечем. Запасной ступицы не оказалось — ошибка, за которую конюшему предстояло ответить. Стража з

Валиде Эметуллах султан не гладила внучку Айше султан по голове. Она взяла её за подбородок холодными, унизанными перстнями пальцами и заставила поднять заплаканное лицо. — Хватит, — голос бабушки был твёрже мрамора. — Слёзы — пресная вода для живых. Мёртвому нужна твоя кровь — память. Или ты хочешь, чтобы он исчез навсегда? Айше султан уткнулась в парчовую юбку бабушки, сотрясаясь от рыданий. Валиде-султан не шевелилась, позволяя горю выплеснуться. Лишь через минуту её тяжёлая, унизанная кольцами рука легла на затылок девушки — жест не утешения, а защиты, словно она говорила: «Я держу небо, пока ты плачешь». — Он не вернётся, — прошептала Айше султан- Нуман умер, валиде, умер. Как же я буду жить без него... Валиде Эметуллах султан щёлкнула пальцами. Служанка внесла крошечную чашку кофе с пенкой. — Выпей. Горечь учит лучше, чем сладость. Ты — не вдова. Ты — дочь Османов. Завтра ты наденешь зелёное, а не чёрное. Чёрное носят рабыни, потерявшие надежду. У нас, султанш, траур — в

Поздний вечер опустился на мыс Сарайбурну, когда резной деревянный арба с золочёными вензелями остановился у Ворот Приветствия. Айше Султан, внучка валиде, вышла из паланкина без помощи слуг — это было нарушением протокола, но ей было не до этикета. Ванийские кружева её яшмака трепетали на ветру с Золотого Рога, а глаза, подведённые коптящим сурьмой, выдавали бессонную ночь. Она скользнула Первый двор, минуя ряды балтаджи, которые замерли в глубоком поклоне. Что-то сжалось у неё под рёбрами. Каждый камень здесь помнит шаги её бабки — женщины, чьё имя заставляло дрожать диванов от Буды до Мекки, но сейчас Айше султан нуждалась не в грозной валиде султан, а в той, кто помнит запах оливкового мыла и молока. В гареме, в личных покоях валиде Эметуллах султан, горели только две свечи в голландском фарфоре. Старая султанша, одетая в простое полотняное энтари, перебирала янтарные чётки, когда внучка, забыв о поклонах, упала на шелковые подушки у её ног. — Валиде... — голос Айше султан с

День только начинался. Солнце едва коснулось цветного витража в верхней части окна, разбросав по потертому ковру осколки рубинового и сапфирового света. В комнате для занятий пахло старой бумагой, чернилами и застоявшейся пылью — запахом попыток воспитать из мальчиков повелителей. Оба шехзаде, замершие у низкого столика с каллиграфией, знали: смена наставников в их возрасте — не прихоть султана, а проверка. Двери бесшумно открыл главный евнух гарема. Он не вошел, а вплыл, сделав знак рукой. Первым, чуть наклонив седую голову шагнул Кираз ага. Он не был стар в привычном смысле — скорее выжжен временем. Его лицо напоминало выцветший пергамент: острые скулы, глубокие морщины у губ (привычка постоянно поджимать их в нитку) и глаза цвета мутного янтаря, которые видели сквозь вещи. Кираз ага носил строгий темно-синий кафтан, без единого украшения, даже чалма его была намотана с пугающей геометрической точностью. Он замер на пороге, не дойдя до ковра два шага, и поклонился ровно настоль

Ибрагим говорил спокойно, даже лениво, но в каждом его слове чувствовалась сталь. — Я советую Вам, повелитель, дать каждому из шехзаде своих людей, — посоветовало султану Ахмеду — Не просто слуг. Наставников. Тех, кто будет рядом всегда: и во время уроков, и за едой, и когда они лягут спать. Он сделал паузу, позволив тишине повиснуть в зале. — Эти люди будут учить их Корану, этикету, военному делу. Но главное — они будут учить их послушанию. Каждый шаг принцев, каждое слово, каждый взгляд — под Вашим присмотром. Они больше не дети. Они — инструменты. А инструменты не должны иметь тайн от того, в чьей руке находятся. Падишах усмехнулся: — Ты так заботишься о моих племянниках. Хотя ты прав, Ибрагим. Как иначе уберечь их от заговоров, от льстецов и предателей, которые могут их погубить? Пусть лучше всегда чувствуют мою тень за спиной, чем однажды увидят солнце без неё. Он замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнуло то, что невозможно было назвать ни любовью, ни злобой — только

Осенний лес дышал прохладой и тайной. Султан Ахмед, облачённый в тёмно-синий кафтан, расшитый тонкими золотыми нитями, шёл по узкой тропе в окружении верных людей. С правой стороны шагал его давний друг и советник Ибрагим — человек проницательный, чьи мысли всегда оставались за семью печатями. Слева и чуть позади держались два молодых шехзаде, племянники султана Махмуд и Осман: их взгляды были почтительны. Внезапно на пути, словно возникнув из туманной дымки между чинарами, показалась сгорбленная фигура. Старый дервиш в лохмотьях, с длинной седой бородой, спутанной колючками, стоял неподвижно. Его посох, казалось, врастал в землю. Ибрагим первым шагнул вперёд, обменялся с нищим коротким, почти незаметным взглядом и что-то беззвучно вложил в мозолистую ладонь. Дервиш чуть кивнул. Когда султан Ахмед поравнялся со старцем, тот внезапно заговорил — голосом, похожим на скрежет камней: — Падишах, повелитель двух морей и двух континентов, берегись. Твоя собственная юная кровь, которую т

Покои Валиде Эметуллах султан. Тишина нарушена лишь мерным журчанием фонтана. Двери с грохотом распахнулись. Внутрь, не дожидаясь доклада, ворвалась верная служанка — та, чьи глаза и уши всегда были открыты для госпожи. Её лицо было белее мрамора. — Моя повелительница, — голос Дильхаят калфа дрожал от смеси страха и возмущения, — в хаммаме только что случилось нечто ужасное. Эметуллах султан поправлявшая чётки, замерла. Её взгляд, острый как кинжал, вонзился в говорящую. — Говори. — Хатун Рабия Шерми… — служанка запнулась, подбирая слова. — Она едва не лишилась жизни. Бану султан в припадке гнева ударила ее и та упала на мраморный пол. Слава Аллаху Рабия Шерми хатун жива. Ледяное спокойствие Валиде Эметуллах султан вмиг улетучилось. Она резко поднялась, и парча её платья тяжело опала складками. — Позвать её. Немедленно. Бану султан ко мне!!! Когда Бану, всё ещё раскрасневшаяся после хаммама, с высоко поднятой головой вошла в покои и поклонилась, Валиде султан гневно смотрела на нее

Утро. Сквозь резные перламутровые ставни льётся мягкий свет, чертя золотые полосы на шелковом серайе. В углу курится бронзовый бухурдан с ладаном. Валиде Эметуллах султан, женщина с властным, но усталым лицом, сидит на низкой софе. В её руках — расшитый жемчугом платок. Перед ней, склонившись, стоят двое. Старая Афифе калфа — высохшая, как осенний лист, с белыми, как хлопок, волосами, убранными под накрахмаленный колпак. Старый Джафер ага — сгорбленный, с седой бородой, которую он трепетно холодит. Валиде султан мягко, но с прощальной грустью произнесла: — Афифе, ты была и остаешься моей верной служанкой. Ты преданно и верно служила мне и на баго династии все эти годы. Я горжусь тобой и уважаю тебя. Афифе всхлипывает, прижимая платок к лицу, но не смеет поднять глаз. Валиде султан поворачивая голову к Джаферу аге, сказала: — А ты, верный пёс. Спина больше не держит тебя? В прошлый дождь я видела, как ты опирался на стену, когда никто не смотрел. Джафер, ты самый верный слуга мой.