Османская Империя

В покоях султана Ахмеда царил полумрак, разбавленный мерцанием десятков масляных светильников в инкрустированных перламутром бра. На низком диване, устланном подушками из бурсы, восседал повелитель правоверных. Рядом с ним, подобрав под себя ноги, сидела Михришах султан — её тонкие пальцы рассеянно теребили шёлковый край поатья, но взгляд, устремлённый на падишаха, был острее ятагана. Между ними, на расшитой золотом подушке, играл деревянной сабелькой шестилетний шехзаде Мустафа — вылитый отец, с теми же волевыми бровями. А на коленях самой Михришах, убаюканный мерным дыханием матери, мирно посапывал годовалый Баязед, цепляясь пухлой ручкой за её жемчужное ожерелье. Поймав паузу в разговоре о государственных делах, Михришах чуть склонила голову, изображая материнскую заботу, и негромко обронила: — Мой господин, твоя дочь Фатьма султан уже совсем расцвела. Она — точный образ своей покойной матери, да упокоит Аллах её душу в райских садах. Её красота затмевает даже розы в нашем саду, н

Это был жест, исполненный одновременно и щедрости, и тонкого расчета. Султан Ахмед, известный своей любовью к литературе, искусству и изысканным церемониям, задумал порадовать своих взрослых племянников, шехзаде Махмуда и шехзаде Османа. Из Старого дворца были доставлены две женщины. Первой была Салиха-султан — мать шехзаде Махмуда. Она вошла в тронный зал, сохраняя безупречную осанку, свойственную женщинам, долгие годы прожившим в гареме. Несмотря на годы, проведенные в спокойном уединении Старом дворце она не утратила той особой, сдержанной грации, с какой привыкла держать себя в присутствии падишаха. Только слегка дрогнувшие уголки губ выдавали ее волнение при виде взрослого сына. За ней следовала Шехсувар-султан, мать шехзаде Османа, — в ее облике чувствовалась та же царственная стать, но взгляд был мягче. Жизнь в Старом дворце, где бывшие фаворитки и матери шехзаде доживали свой век в окружении воспоминаний, наложила на них свой отпечаток, но не смогла погасить достоинства. Ахме

Покои Хатидже Султан, дворец Топкапы, 1720 год Воздух в покоях Хатидже султан был тягучим от аромата амбры и лаванды, смешанного с дымом боснийского табака из длинного янтарного мундштука. Сестра падишаха полулежала на низкой софе, пальцами в кольцах с кашмирскими сапфирами рассеянно перебирая кисточки парчовой подушки. Она ждала. Михришах султан ворвалась без доклада — её шёлковый феррадже (дорожное покрывало) развевался, как боевое знамя. Запах розовой воды, которой она всегда укладывала волосы, врезался в амбровый смрад покоев, будто объявляя войну. Служанки Хатидже султан, замершие с медными подносами, бесшумно исчезли за портьерами. — Вы нарушили закон! — голос Михришах султан дрожал, но не от страха, а от ярости. — Вы лишь сестра повелителя и не валиде султан, не имеете права отправлять в покои повелителя девок с зелёными глазами! Эта... Нилюфер... кто она? Хатидже султан медленно, с ленцой сытой кошки, подняла на неё взгляд. Её запястье, унизанное жемчугом невидан

Султан Ахмед восседал на троне у окна, под расшитым балдахином, рассеянно перебирая чётки из нефрита. В зале пахло ладаном и старой бумагой — визири замерли вдоль стен, подобно изваяниям. Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в проёме показался Музафер-паша. Он ступал тяжело, с достоинством человека, чьи ноги помнят и конские стремена, и молитвенные коврики. За его спиной, чуть склонив голову шагал молодой человек в парчовом кафтане, но с мечом на поясе — вопреки этикету дворца. Музафер-паша поклонился падишаху: — Повелитель правоверных, тень Аллаха на земле. Осмелюсь нарушить тишину твоего совета, дабы представить тебе того, кто проливал кровь за твою порфиру, пока другие слагали газели о розах. Это Ферхат-паша, мой сын. До сего дня он нёс бремя бейлербея в Герцеговине, где горы помнят звон его сабли, а ущелья — имя твоё, вырезанное на вражеских знамёнах. Султан Ахмед прищурился, отложив чётки. Взгляд его скользнул по лицу юноши — не по-восточному открытому, с едва заметным шр

Коридор гарема тонул в утреннем полумраке, лишь редкие масляные лампы выхватывали из тьмы дорогие ковры и изразцы. Михришах Султан погруженная в мысли о будущем восшествии на престол своего сына Мустафы, летела по коридору, не разбирая дороги. Столкновение вышло резким. Она не увидела как налетела на любимую дочь падишаха Фатьму султан. Фатьма, любимица падишаха, отшатнулась к стене, прикрикнув гневно на Михришах султан: — Смотри, куда идешь, Михришах! В гареме нужно быть тихой тенью, а не порхающей молью. Рабыня одним словом, так и не научилась ничему. Михришах султан гордо вскинув голову ответила ей: — Я мать Шехзаде Мустафы и ношу ребенка повелителя у себя под сердцем, Фатьма. Говори со мной подобающе. Твоя мать была рабыней, а ты дочь рабыни. Фатьма султан побледнела, но сжала губы. Она не стала огрызаться. Знала, что если отец узнает об унижении, которому её подвергла эта рабыня, даже статус Михришах не спасет её от гнева повелителя. Фатьма султан вспыхнула, как огонь в ками

Вечерний Стамбул погружался в синеву сумерек. Шехзаде Осман возвращался из дворцовой мечети, но, проходя по внутренним галереям гарема, где даже тени имели свои голоса, он замер. В узком проходе, у мраморного фонтана, изваянием застыла Гюльбахар. Ее руки были сложены на груди, а взгляд устремлен на высокую фигуру, приближающуюся из полумрака — Шехзаде Махмуда. Осман попятился в тень пилястры,

Коридор тонул в сумерках. Свечи в медных канделябрах дрожали от сквозняка, вырывая из мрака то синий изразец, то золотое арабесковое вязь на сводах. Шехзаде Махмуд свернул за резную колонну и замер. Она стояла у узкого стрельчатого окна, и косой луч заката, пробивающийся сквозь решетку, падал на её затылок. Гюльбахар поправляла тяжелый кувшин с водой на подносе, и её пальцы — тонкие, унизанные

Воздух в покоях султанзаде Вакыфа был тяжелым от аромата жареного ягненка с айвой и дорогого махмудийе, но еще тяжелее он был от недосказанности. Они сидели на низких тахтах, под шелковым балдахином, расшитым золотом, — эти двое, составлявшие плоть и кость старой Порты. Вакыф, с холеными пальцами, лениво отправлял в рот виноградины, тогда как Патрон Халил ел жадно, с хрустом разгрызая кости

В покоях султана тяжелые парчовые занавеси чуть колышутся от ветра с Босфора, впуская в мраморный зал солнечных «зайчиков», играющих в изразцах. Пахнет сандалом и розовой водой. Султан Ахмед не просто правитель, он поэт. В руке он держит чётки из янтаря, но его взгляд устремлён в маленький макет фонтана, стоящего на столе. Он говорит негромко, но в голосе — сталь: — Мой архитектор, Мехмед-ага.

Коридоры дворца Топкапы тонули в багряных отсветах заката, пробивающихся сквозь резные решётки. Шехзаде Осман, шагал по мраморным плитам, чувствуя под ногами их вековой холод. Мысли его витали далеко от дворцовых интриг, как вдруг на крутом повороте, ведущем к покоям его тёти Хатидже султан, он столкнулся с нею. Служанка Гюльбахар, спешившая с подносом пустых кувшинов, замерла как вкопанная. От