Мрак от Артёма Кириллова

Я не люблю барахолки. Честно говоря, не понимаю людей, которые копаются в чужих вещах с видом кладоискателей. Но в тот день меня занесло на развал у метро — просто шёл мимо, просто остановился, просто увидел куртку. Тёмно-синяя, с капюшоном, почти новая. Размер мой. Цена — триста рублей. Продавец — мужик лет шестидесяти с красным носом и потрескавшимися губами — взял деньги, не поднимая глаз. — Хорошая куртка, — сказал я, просто чтобы что-то сказать. — Хорошая, — согласился он. И добавил тихо, почти себе под нос: — Носи на здоровье. Почему-то именно эта фраза зацепила. Не «удачной покупки», не «носи с удовольствием». Носи на здоровье. Как будто здоровье тут было под вопросом. Дома я надел куртку, покрутился перед зеркалом. Сидела идеально. Сунул руки в карманы — и пальцы наткнулись на что-то в левом, во внутреннем. Сложенный вчетверо листок бумаги. Я развернул его над кухонным столом. Обычный листок в клетку, вырванный из тетради. Чуть пожелтевший по краям, как будто пролежал долго.

Я не планировал становиться охранником в психиатрическом диспансере. Это вышло само собой — так, как выходят многие вещи после сорока: предыдущее место закрылось, знакомый кинул ссылку на вакансию, и через две недели я уже сидел на проходной с термосом и журналом обхода. Казённое здание на окраине района, три корпуса, старый парк с покосившимися скамейками. Ничего страшного, говорил я себе. Обычная работа. Пёс появился через месяц после моего прихода. Он просто пришёл сам — облезлый, рыжеватый, с надорванным левым ухом. Сел у ворот и смотрел на меня так, будто мы были давно знакомы. Начальник смены Николаич только махнул рукой: «Корми, раз пришёл. Прошлый три года прожил, полезный был». Я назвал его Кузей. Хотя, если честно, имя к нему не очень подходило. Кузя — это что-то домашнее, мягкое. А этот пёс был другим. За первые две недели я понял несколько вещей про Кузю. Он не боялся ночных обходов. Шёл рядом, чуть впереди, держал темп. Не дёргался от хлопающих форточек, от шума в батаре

Есть вещи, о которых никогда не напишут в учебниках по судебной медицине. О них не рассказывают студентам на лекциях, их не обсуждают на научных конференциях. Среди коллег действует негласное правило: если ты увидел нечто, что не укладывается в законы физиологии, спиши это на усталость. Выпей крепкого чая, умой лицо ледяной водой и забудь. За пятнадцать лет работы в секционном зале я научился находить рациональное объяснение всему. Мышечным спазмам, странным звукам выходящего из легких воздуха, скрипу каталок в пустом коридоре. Для меня смерть всегда была лишь процессом. Окончательной и бесповоротной остановкой биологических часов. Пока к нам не привезли девушку с биркой №118. То, что произошло в те двое суток, разрушило мою картину мира до основания. Я уволился через месяц после этого случая. И до сих пор, заваривая по утрам кофе, я стараюсь не смотреть в свое отражение в темном окне. Стояла глухая ноябрьская ночь. За окном хлестал мокрый снег, разбиваясь о толстые стекла нашего цок

Наш город начал активно расстраиваться в начале семидесятых. Советские градостроители не отличались сентиментальностью. Когда понадобилось место под новый больничный комплекс, они просто снесли окраинный пустырь. Только это был не пустырь. Там находилось старое, давно заброшенное кладбище, где хоронили еще в девятнадцатом веке. Кресты спилили, надгробия пустили на щебень, а землю просто закатали в толстый слой тяжелого, серого бетона. На этом фундаменте и возвели трехэтажное здание патологоанатомического отделения. Никто не занимался эксгумацией. Зачем тратить время на кости вековой давности? Я устроился сюда санитаром пять лет назад. Работа грязная, тяжелая, но платили исправно. Старые санитары, мужики угрюмые и пьющие, сразу предупредили меня об одном правиле. Оно звучало странно: «Никогда не стой подолгу на одном месте в секционном зале. Всегда переминайся с ноги на ногу». Я тогда посмеялся. Решил, что это профилактика варикоза. Как же я ошибался. Истину я понял в первый же месяц,

Смерть в больнице редко бывает похожа на кино. В ней нет торжественности, нет красивых последних слов под грустную музыку. Чаще всего это просто суета, писк мониторов, влажный хрип кислородной маски и едкий, въедающийся в кожу запах хлорамина, смешанный с ароматом немытого тела. Я работаю реаниматологом в городской клинической больнице уже шесть лет. За это время вырабатывается определенный цинизм. Ты учишься воспринимать человека как механизм. Сломался мотор — пытаемся завести. Не вышло — фиксируем время, заполняем бумаги, звоним родственникам. Никакой мистики. Только протоколы, физиология и бесконечная бумажная волокита. Мой прагматизм дал трещину в ноябре прошлого года. Это случилось во время изматывающего ночного дежурства, когда за окном выл пронизывающий ветер, а в отделении почему-то отключили отопление. Теперь я засыпаю только со включенным светом. И каждый раз, подходя к зеркалу, боюсь увидеть за своим плечом того, кто так и не захотел закрыть глаза. Его привезли по скорой и

Я работаю в патологоанатомическом отделении уже одиннадцать лет. За это время я привыкла к запаху формалина так, что перестала его чувствовать. Привыкла к тишине, которая здесь другая — не как в библиотеке, а как под водой. Привыкла к тому, что коллеги говорят тихо, даже в коридоре. Не из уважения к мёртвым — просто так повелось. Но к тому, что началось в феврале, я не привыкла до сих пор. Первый раз я списала это на себя. Пятница, конец смены, усталость. Я точно помню, что выложила на лоток весь набор перед вскрытием — семь инструментов, я всегда считаю, это привычка ещё с ординатуры. После процедуры убирала со стола: шесть. Скальпель пропал. Я перевернула весь стол, проверила пол, заглянула под каталку. Ничего. Решила, что закатился куда-то, и написала в журнале утери. Заведующий Николай Петрович поморщился, но промолчал. Инструменты иногда теряются — это факт, неприятный, но обычный. Через три дня пропали ножницы Купера. Версия была очевидная: кто-то из персонала таскает инструме

Меня предупреждали, что объект «странный». Но я тогда не придал этому значения — мало ли что говорят про старые заводы. Работа охранника на ночной смене — это не страшно. Это скучно. Ты сидишь, пьёшь кофе из термоса, смотришь в мониторы, на которых ничего не происходит, и ждёшь шести утра. Я устроился сюда после того, как закрылся цех, где работал пять лет. Завод стоял полупустой — несколько складских помещений сдавались в аренду, остальное просто гнило. Охранять, по сути, было нечего. Но платили стабильно, и это меня устраивало. В первую ночь я обошёл периметр, выпил кофе, пролистал телефон. Ничего особенного. Только под утро, часа в четыре, заметил, что стало тяжело дышать. Не больно — просто ощущение, будто кто-то положил руку на грудь. Тяжёлую, плоскую ладонь. Я подумал — давление. Или просто задремал в кресле в неудобной позе. Встал, прошёлся. Полегчало. Я забыл об этом к утру. На второй день я познакомился с Николаичем — старым сторожем, который работал здесь ещё с советских вр

Я работаю санитаром в городской больнице уже восемь лет. За это время я видел всякое — смерти, которые ждёшь, и те, которые настигают внезапно. Видел, как родственники плачут в коридоре, и как некоторые не приходят вовсе. Привыкаешь. Это неприятная правда, но это правда. В тот вечер привезли бездомного. Мужчина лет пятидесяти, без документов, без телефона. Нашли его в подземном переходе — без сознания, переохлаждение плюс алкоголь. Откачали. Положили в общую палату. Через трое суток он умер. Тихо, ночью, как умирают такие люди — никто не заметил сразу. Вещи его собрали в пакет. Штаны застиранные, ботинки разбитые, носки с дырами. И куртка. Тёмно-оливковая, армейского кроя, почти новая на вид. Качественная ткань, тяжёлая подкладка. Такую в магазине тысяч за восемь не купишь дёшево. Я смотрел на неё минуты три. Потом положил в свою сумку. По правилам, вещи умершего хранятся определённое время. Если никто не забирает — утилизируются. На практике — выбрасываются в мусор или, реже, сжигаю

Я работаю в патологоанатомическом отделении уже четырнадцать лет. За это время я научился главному правилу: к мертвым нужно относиться с уважением. Это не суеверие. Это профессиональная гигиена ума. Когда ты каждый день имеешь дело с теми, кто уже переступил черту, грань между «просто телом» и чем-то иным начинает стираться. У нас тихо. Пахнет хлоркой, дешевым мылом и тем специфическим, сладковатым запахом старого здания, который не выветривается даже зимой. Я привык к этой тишине. Но один случай заставил меня усомниться в том, что мертвые действительно молчат. Всё началось с прихода нового практиканта. И с одной очень глупой шутки, которую мы оба не сможем забыть до конца своих дней. Его звали Денис. Типичный студент медвуза третьего курса: самоуверенный, циничный и абсолютно не верящий ни во что, кроме учебников по анатомии. Он постоянно жевал мятную жвачку и смотрел короткие видео в телефоне, пока мы заполняли журналы. Для него смерть была просто набором биологических процессов. О

Ночь выдалась на удивление тихой. Ни одной скорой за три часа, ни одного пьяного с разбитой головой. Тишина в приемном покое стояла такая плотная, что было слышно, как гудит старый холодильник в ординаторской. Около двух часов ночи старшая медсестра Анна попросила меня спуститься в архив. Ей срочно понадобилась история болезни пациентки, которая лежала у нас лет пятнадцать назад. Днем архивариус болела, а утром уже должен был прийти главврач с проверкой. Я нехотя накинул халат, взял ключи с тяжелой деревянной биркой и пошел к лестнице. Архив находился на минус первом этаже, в самом конце извилистого коридора. Там всегда пахло мокрой штукатуркой, мышами и той специфической кисловатой пылью, которая бывает только в помещениях, где десятилетиями гниет бумага. Я повернул тугой ключ в замке. Тяжелая металлическая дверь поддалась со скрипом, от которого заныли зубы. Внутри мерцала единственная люминесцентная лампа. Она издавала тихое, монотонное жужжание, похожее на звук бормашины. Стеллаж