Проза Софьи Крайней

Я поставила перед ним тарелку с борщом. Со сметаной и чёрным хлебом – двадцать восемь лет я знала, как Сергей любит. Он отодвинул тарелку. – Марин, я в зал записался. Худеть надо. Я кивнула. Хорошо, что мужчина в пятьдесят три следит за собой. Вечером в ванной я нашла баночку крема за восемь тысяч. Мужского. С пометкой «лифтинг». Улыбнулась. Пусть. Не моё дело. Командировки начались через две недели. Раньше – раз в месяц, теперь – раз в неделю. «Кризис, Марин. Бизнес сам не идёт». Я считала молча. За три месяца – двенадцать поездок, по два дня каждая. Двадцать четыре дня вне дома. Из них в Москву – три. Где остальные двадцать один день, я не спрашивала. Зеркало в прихожей он начал поправлять каждый раз перед выходом. Седину закрашивал. Бицепсы качал. А я стирала. Гладила его рубашки – белые, голубые, и одну розовую, новую, которую я ему никогда не покупала. – Марин, ты как-то сдала. Может, в зал со мной? Я посмотрела на свои руки. Двадцать восемь лет эти руки варили ему кофе по утрам,

– Копать ваш огород не поеду. И мне плевать, что вы обещали соседям мою помощь, – сказала я свекрови. Она впервые взяла лопату сама. До этого её держала я. Двенадцать лет каждые выходные мы с Олегом и Полей грузили багажник, заводили старенький седан и ехали двести километров в одну сторону. От Москвы до её Заозерья. Туда в пятницу вечером, обратно в воскресенье после девяти. Поля жаловалась, что у подруг день рождения, а мы опять «к бабе Вале». Олег молчал и крутил руль. А я ехала и думала, как там моя клубника, как там картошка, посаженная по моей схеме. Я её любила, эту дачу. Шесть соток, две теплицы, старый яблоневый сад. Я и училась-то по интернету, когда выходила за Олега. Городская девочка из бухгалтерии, а тут вдруг земля. Я к ней привыкла. Я её полюбила. А свекровь полюбила, что я её полюбила. В мае она позвонила. – Маринк, ты картошку как сажать собираешься? В шахматном? – В рядах, Валентина Петровна. В прошлом году так сажала, помните, урожай был хороший. – Ну смотри. Я тебе

– Лариса, ты куда полезла? Это мой шкаф. Я обернулась. Тётя Зина стояла в дверях маминой комнаты в своём бордовом халате с пятнами от чая. Руки на бёдрах. Будто я не у себя дома, а гостья, которая забрела не туда. – Тётя Зина, тут мамины платья. Я их забираю. – Какие платья? Я тут пять лет живу. Это всё уже моё пользование. Я положила нафталиновое саше обратно в коробку. Аккуратно. Чтобы не сорваться. Пять лет назад, в феврале двадцать первого, она въехала «на полгода» – пока разводилась со своим Виктором, пока «вставала на ноги». Двушка на Восточной была моей с восемнадцатого – папа переписал её на меня дарственной, когда узнал диагноз. В двадцатом папу хоронили, а квартира уже два года была моей по бумагам. Я тогда жила с Серёжей в его однушке, эта стояла полупустая. Тётка плакала, говорила – некуда. Я сказала: живи, тётя. Полгода. Сейчас был февраль две тысячи двадцать шестого. Шестьдесят месяцев спустя. – Тётя, я приехала за маминым альбомом и за её платьями. Ты обещала, что я в лю

– Это что? Яичница? Игорь подвинул тарелку пальцем, как чужую вещь. Желток ещё подрагивал. – Ты восемь лет умеешь жарить одно блюдо и до сих пор не научилась, – сказал он, не глядя на меня. – Я каждое утро вижу одно и то же. Восемь лет. На кухне пахло его одеколоном и кофе. За стеной спала Лиза. Шесть лет. В её комнате горел ночник в виде луны – она боялась засыпать в темноте. Я молчала. Я давно научилась не отвечать по утрам. Утром Игорь уходил на работу, и ради этого ухода стоило промолчать. – Я тебя кормлю восемь лет, – продолжал он, отодвигая тарелку. – Восемь лет содержу. И в благодарность – пересоленная яичница в семь утра. В моей голове щёлкнуло. Я начала считать – быстро, точно. Пять лет в декрете. До этого – зарплата кондитера, двадцать пять тысяч в две тысячи восемнадцатом. Не очень много, но мои. С тех пор – ни рубля на себя. На Лизу – да, на хозяйство – да. На себя – нет. – Игорь, – сказала я тихо. – Можно посчитать? – Что посчитать? – Восемь лет. Сколько раз я тебе варила.

– Мам, мы тут с Кристиной подумали – а если стенку в большой снести? Светлее будет. Невестка сидела у меня на кухне, в моём кресле, и листала какой-то журнал с интерьерами. Не сняв сапог в коридоре. Игорь стоял у окна и смотрел на улицу так, будто его тут даже нет. – Какую стенку? – спросила я. – Между большой комнатой и коридором. Кристина говорит, дизайнеры так советуют. Простор. И детям играть удобнее. Восемь лет я была удобной. С того дня, как Кристина переступила порог этой квартиры и сказала: «Ой, какая большая!» – с интонацией, которую я тогда не расшифровала. Теперь расшифровываю. Семьдесят четыре метра. Трёхкомнатная. Муж купил в девяносто восьмом, когда Игорь пошёл в школу. Через семнадцать лет муж умер, и я осталась тут одна. Большая, гулкая, моя. – У меня в большой комнате стенка останется, – сказала я тихо. Я сама удивилась, как это прозвучало. Не сердито. Просто как факт. Кристина подняла глаза от журнала. – Тамара Петровна, мы же не сегодня собираемся ломать. Это так, на

– Ты в декрете зажралась. Копейки не получишь. Сергей бросил это на кухонный стол вместе с моей банковской картой. Карта была заблокирована. С утра. Без предупреждения. Семь лет в браке. Полтора года с младшим в декрете. Восемь тысяч детского пособия в месяц – вот и весь мой бюджет последние четыре месяца, потому что мою зарплатную карту он «случайно» забыл переоформить, а свою отдал матери «на хозяйство». Свекровь сидела рядом, на моей кухне, в моей квартире, с моей чашкой в руках. Тамара Игоревна. Шестьдесят один год, бывший главбух, спина как у диктора телевидения. На правой руке – тяжёлый перстень с зелёным камнем. Семейная реликвия, которую «по традиции передают невестке». Мне его, разумеется, ни разу не предлагали. – Сёмочка прав, – сказала она и отпила. – Сидишь дома, ничего не делаешь, ребёнка только варишь. А он работает, между прочим. Странно. Раньше она такие речи держала в гостях, не при мне. А теперь – прямо при мне, на моей же кухне, и муж кивает. Как будто за последние п

– Карта отклонена. Попробуйте другую. Кассирша в аптеке смотрела мимо. За мной стояла очередь – человек шесть, наверное. Я провела карту ещё раз. Тот же красный огонёк. Я открыла приложение банка дрожащими пальцами. Баланс: тринадцать рублей. Тринадцать. Шесть лет я откладывала по тридцать тысяч в месяц. Шесть лет я не покупала себе кофту дороже двух тысяч. Я знала эту цифру наизусть – девятьсот сорок тысяч. На карте, отдельной, специально на ремонт. И вот я стою с упаковкой будесонида в руке – ингалятор Артёму, у него астма, без него ночью он задыхается, – и у меня тринадцать рублей. – Девушка, вы будете брать? – не выдержала женщина сзади. – Простите. Подождите минуту. Я отошла к окну. Набрала Олега. Длинные гудки. Семь раз. Восемь. – Алло. – Олег, где деньги с моей карты? – Каки́е деньги? – На ремонтной. Где они? Пауза. Длинная. Я слышала, как у него на участке гудит станок. – Марин, я потом объясню, ладно? Я на работе. – У меня тринадцать рублей. У Артёма ингалятор кончился вчера.

– Артём, бери макароны, – свекровь поставила перед сыном тарелку. Я посмотрела на стол. На большом блюде в центре – икра, красная рыба, заливное. Это всё придвинули к Кате. К моему сыну, который сидел рядом со своей тётей, придвинули вчерашние макароны и сосиску. – Тамара Сергеевна, можно ему тоже бутерброд? – я постаралась сказать спокойно. – Так Катюша же на диете, ей надо белок. А мальчик – он мальчик, ему сосиска самое то. Катя усмехнулась, не отрываясь от тарелки. Её ногти блестели свежим маникюром. Она ела икру столовой ложкой. Мы с Игорем женаты двенадцать лет. Сыну Артёму десять. И все двенадцать лет я слышу одно и то же: Катюша больная, Катюше тяжело, Катюше надо помочь. Катя – сестра-близнец моего мужа. Они с Игорем как зеркало, только Катя – с ногтями и сумкой за тридцать тысяч. Семь лет – с её развода. Семь лет она нигде не работает. Какое-то «здоровье». Когда мы спрашиваем, какое именно – свекровь машет рукой: «вам не понять». А я в этот воскресный обед сидела в своей серо

– Маринка, выручай. На пару часов. Катя сунула мне Тимку в прихожей, не разуваясь. Куртка нараспашку, маникюр свежий, ярко-красный. – У меня встреча важная, ну ты же понимаешь. Я понимала. Я четыре года понимала. Тимке тогда было три месяца, когда Сергей дал сестре ключи от нашей квартиры. «Чтоб удобно, чтоб ты не вскакивала». Удобно стало ей. Я начала вскакивать чаще. – А во сколько заберёшь? – спросила я. – Ну часов в семь. Максимум. Семь стало девятью. Девять – одиннадцатью. В полночь я уложила Тимку рядом с Полиной, в её комнате, на запасном матрасе. Катя приехала на следующий день. В пять вечера. Сутки. В тот день у моей подруги Лены был юбилей. Сорок лет. Я обещала прийти. Не пришла. Подарок отдала через её сестру. – Слушай, ну я же не специально, – Катя стояла на пороге, забирала спящего Тимку с рук. – Подвернулась такая встреча, я не могла отказать. – Ага, – сказала я. – Ты прям как мама. Та тоже всегда «ага» с этим лицом. Чего ты? – Я устала, – тихо сказала я. – Просто устала.

– Не вешай его сюда. Это моя квартира, я решаю. Я держала в руках свёрнутый ковёр. Бежевый, с тонким узором – копила на него три месяца, выбирала по фотографиям. Стояла посреди гостиной, в которой прожила восемнадцать лет. – Серёж, – сказала я. – Я тут вообще-то тоже живу. – Ир, не начинай. Я сказал – не вешай. Он на меня даже глаз не поднял. Сидел уткнувшись в телефон. Что-то быстро печатал, а потом убирал экран – будто прятал. За последние полгода он убирал экран двадцать три раза при мне. Я считала. Я не хотела считать. Само считалось. Мы прожили в этом браке двадцать четыре года. В этой квартире – восемнадцать. Я не задавала вопросов, когда в две тысячи восьмом он сказал, что для ипотеки удобнее оформить на одного. На него. «Потом перепишем, Ир, какая разница». Разницы тогда правда не было. Я только-только вышла на полставки после маминой болезни. Дочке Лене было девять. Сергей работал, я держала дом. В ремонт я вложила свои деньги. Свои – это от маминой квартиры, которую продала п