Проза Софьи Крайней

Фельдшер поднялась на свой этаж и увидела пса — он сидел на стуле у двери, как всегда, мордой к замочной скважине. Снизу кашляли. — Борис, состояние стабильное? Пёс стукнул хвостом по спинке. Из-под двери торчал белый край конверта. — Работаем, — сказала она и подняла письмо. Двенадцать подписей. «Уберите собаку или мы обратимся.» Внизу — дата и почерк соседки-бухгалтера. Ровный, с нажимом. Юлия сложила лист вчетверо и убрала в карман. Борис спустился со стула — осторожно, на трёх лапах — и ткнулся лбом ей в колено. Она не ответила. Юлия сняла бейдж, не глядя, ещё в лифте — привычка после двенадцатичасовой смены, когда руки делают всё сами, а голова уже дома. Шнурок скользнул с шеи, пластиковая карточка легла в карман куртки, и Юлия толкнула дверь на свой этаж. На площадке пахло варёной картошкой из соседской квартиры и чуть-чуть — псиной. Она давно перестала замечать этот запах, но сейчас, после смены, после чужих тел и хлорки, он показался ей тёплым. У двери, на старом стуле с продав

Бабушка спустилась в погреб за вареньем. За банками, которые она ставила каждое лето, стояли стихи мужа — двадцать сборников. — Гриш, ты чего натащил? — спросила она тогда, давно, когда увидела книжки. Или не спросила. Не помнила. Может, просто отодвинула и поставила новую банку. — Это мои, — сказал бы он. — Какие твои? — Стихи. Она бы рассмеялась. Или промолчала. Или сказала: «Что посеешь, то и пожнёшь» — как говорила про всё. Но она не спросила. Ни разу за полвека. Евдокия достала первый сборник и открыла. На форзаце — одна буква. «Е.» Закрыла. Открыла снова. Евдокия достала из шкафа банку — смородиновое, прошлогоднее, густое. Поставила на блюдце, подвинула ближе к Ксении и села напротив, в плетёное кресло, которое скрипнуло привычно, как скрипело каждый вечер последние пятнадцать вёсен. — Ну, показывай, — сказала она и подтянула передник. — Чего там дед наснимал. Ксения протянула ей телефон, но Евдокия не взяла — экран был маленький, и пальцы закроют половину. Ксения положила телефо

Дворник стоял у стола в сторожке, и лист с четырнадцатью подписями лежал перед ним. Восемь лет — и вот итог. — Нам нужен помоложе, — сказала председатель по телефону. — Люди просят. — Труба на втором, — ответил он. — Починил. — Михаил Петрович, вы слышите? Собрание в понедельник. — Слышу. — Придёте? Он повесил трубку. На соседнем гвозде висел бейдж: «Главный инженер проекта». Пластик пожелтел. Буквы стёрлись. Взял метлу. Двести сорок квадратных метров. Сорок минут. Михаил Петрович Дроздов начинал каждое утро с этих цифр, потому что без цифр день рассыпался на бессмысленный набор движений — вперёд, назад, вперёд, — а с цифрами всё становилось работой. Метла царапала асфальт мерно и негромко, как маятник больших часов. Март ещё не отпустил зиму: снег сошёл, но земля не просохла, и листья с прошлой осени лежали пластами — бурые, спрессованные. Михаил гнал их от бордюра к бордюру и считал. Не листья. Людей. Из первого подъезда вышла женщина в пуховике с таксой на коротком поводке. Такса по

Калитка. Зелёный штакетник. Новый замок — латунный, блестит на солнце. Маргарита поставила ящик с рассадой на землю и достала телефон. — Боря, я у дачи. Замок кто-то поменял. — Я поменял. — Зачем? — Рита, дача больше не твоя. Она посмотрела через забор. Яблони цвели — те самые, которые сажала двадцать лет назад. На крыльце сохло чужое бельё. — А чья? Борис повесил трубку. Маргарита убрала телефон. Рассада в ящике клонилась набок — кустики помидоров, которые она растила с февраля, стояли без земли, без воды, и им некуда было расти. Она не двинулась с места. Маргарита поставила ящик с рассадой на колени и придержала, когда электричка тронулась. Листья помидорной ботвы касались куртки, пахли свежо и остро — она растила их с февраля, с первых ростков на подоконнике, и каждое утро открывала штору, чтобы дать им свет. За окном тянулись дачные посёлки, и она прикидывала, что успеет до обеда высадить первую партию — грунт в теплице прогрелся, она проверяла на той неделе, трогала ладонью. Борис

Кухня. Стол на десять человек. Запах мяса, которое мариновалось двое суток. — Девочки, хочу тост, — невестка подняла бокал. — Спасибо свекрови. Хорошо, когда есть домработница, которой не надо платить! Смех. Кто-то хлопнул по столу. — Везёт тебе! — А то! Борщ варит, убирает, с ребёнком сидит — и не жалуется! Ирина стояла у плиты с блюдом в руках. Поставила на стол. Стянула фартук — старый, с маками, которые вышивала ещё при Мишке-подростке. Положила на стул. Десять человек смотрели. Никто не встал. Она надела туфли и вышла. Будильник звонил в пять двенадцать, и Ирина выключала его раньше, чем он успевал разбудить кого-то ещё. За стеной спал Лёша, через коридор — Михаил с Александрой, и вся квартира принадлежала ей одной на эти сорок минут. Она натянула фартук — старый, с вышитыми маками по краю, сама вышивала ещё когда Мишка ходил в девятый класс. Ткань выцвела, но маки держались, и Ирина каждое утро завязывала тесёмки на спине двойным узлом, как завязывала в школьной столовой, когда п

Кухня. Пустой футляр на тумбочке. Три месяца без очков. — Мам, подпиши вот тут. Для дачи. Ирина поднесла лист к лицу. Строчки расплывались. — Лёш, я не вижу, что тут написано. — Да ерунда, мам. Согласие на оформление участка. Вот тут, внизу. Она расписалась. Алексей забрал лист, сложил пополам и убрал во внутренний карман. Быстро, одним движением, как прячут то, что нельзя показывать. — Очки-то мои привезёшь? — На следующей неделе, мам. Точно. Он уехал. Ирина закрыла футляр. Пустой. Ирина открыла футляр, провела по пустой бархатной ложбинке и закрыла. Очки Алексей забрал в марте — отвезти в ремонт, дужка сломалась. С тех пор привозил продукты каждое воскресенье, оставлял пакеты в прихожей и говорил одно и то же: забыл, мам, на следующей неделе точно. На кухне тикали часы без кукушки — механизм давно встал, но стрелки ещё ползли. Ирина щурилась на квитанцию за отопление, подносила к самому лицу, но цифры расплывались, и она откладывала бумагу на стопку таких же нечитаемых. Хрущёвка на Т

Подъезд. Третий этаж. Сумка из больницы — в одной руке, ключ — в другой. — Марь Николаевна, — голос соседки из-за двери напротив. — Ты не ходи туда пока. Зайди ко мне. — Зин, я десять дней в палате. Дай я домой зайду. — Рит. Они замки поменяли. Ключ в руке стал легче — как будто перестал быть нужным. Маргарита повернула его в пальцах, посмотрела на зелёную пластиковую головку. Иван подарил, чтобы не путала. — Кто — «они»? — Зайди. Я чайник поставлю. Маргарита не зашла. Вставила ключ в скважину. Не подошёл. Маргарита застегнула пальто на все пуговицы, хотя на улице было тепло для марта. После десяти дней в палате любой ветер казался сквозняком, и она не спорила с собственным телом — просто застегнулась и вышла из приёмного покоя, держа в одной руке пакет с вещами, в другой — выписку, сложенную вчетверо. Такси до дома стоило четыреста рублей. Раньше она бы поехала на автобусе, но после криза врач сказал — без нагрузок, и Маргарита послушалась. Она вообще всегда слушалась врачей, начальни

Площадка третьего этажа. Синяя полоса на стене — шириной в ладонь. — Когда убрали? — Вчера. Жалоба от жильцов. — Я её сама сколотила. Из досок. Покрасила. — Татьяна Ивановна, нормы содержания мест общего пользования... — Мне семьдесят пять. Пятый этаж. Без лифта. — Вы можете подать заявление в письменном виде. Татьяна Ивановна положила трубку. Взяла палочку. Не для того, чтобы подняться. Татьяна Ивановна считала ступеньки. Не потому что забывала — потому что на каждой надо было остановиться и перехватить палочку поудобнее. Двенадцать ступенек до второго этажа, и столько же до третьего. На площадке она поставила палочку к стене, опустилась на скамейку и выдохнула. Скамейка была маленькая, из трёх досок, прибитых к двум ножкам-перекладинам. Татьяна Ивановна сколотила её сама в мае, когда подниматься стало совсем невозможно. Доски нашла у мусорных баков — кто-то выбросил старую полку. Гвозди купила в хозяйственном за углом, по четырнадцать рублей за штуку. Покрасила в синий, потому что си

Почта. Окошко с решёткой, бланк на стойке. Маргарита Павловна заполняла графу «назначение» — «Лёше на учебники». — Маргарита Павловна, — почтальонша сняла очки. — Вы каждый месяц шлёте. А вам — ни разу. Я ведь вижу. — Мне не нужно, Зин. Я на пенсию живу. — Я не про деньги. Я про открытки. За двадцать лет — ни одной обратной. — У них электронные. Сейчас все в телефонах. — Ну-ну. А вы стоите тут каждый месяц. Маргарита забрала квитанцию и вышла. На крыльце остановилась, достала квитанцию из кармана — и смяла. Маргарита достала из комода последний шарф — зелёный, с косичкой по краю, — и приложила к нему бирку. «Егорке, 9 лет». Почерк мелкий, аккуратный, каждую букву она выводила отдельно, потому что у Егорки было плохо с чтением и заглавные он путал с печатными. Шарф лёг поверх остальных семи — стопка на комоде росла с октября. За стеной у Лидии работал телевизор, и сквозь перегородку доносился смех — не из передачи, мальчишеский. Внук Лидии, Костик, приехал на каникулы и каждый вечер ост