Дела минувших дней

Май сорок пятого. Берлин ещё дымится. По разбитой лестнице Рейхстага поднимается солдат. Гимнастёрка прожжена, сапоги стёрты до белизны. В руке – обугленная головешка. Он останавливается у стены. Пишет. Но не своё имя. Так на закопченной штукатурке Рейхстага появились тысячи надписей. И не все из них принадлежали тем, кто держал в руке огрызок мела. Некоторые были написаны за других – за тех, кто остался лежать на бесконечной дороге от Москвы до Берлина. Но как родилась эта традиция? И почему на стенах вражеского парламента советские солдаты расписывались так, будто подписывали приговор? Поэт-фронтовик Евгений Долматовский вошёл в Рейхстаг 2 мая 1945 года – в день капитуляции берлинского гарнизона. Он оставил одно из самых точных описаний того, что увидел. Через сорванную с петель, расщеплённую гранатами дверь он попал в зал заседаний. Снизу выводили пленных эсэсовцев. В полумраке мерцали фронтовые светильники – фитили в сплющенных артиллерийских гильзах. Свет пробивался не через окна

В январе 1937 года на стол Сталину легла записка, способная перевернуть всю верхушку Красной армии. Бывший начальник разведки Артур Артузов сообщал: ещё в 1932 году агент под псевдонимом «Сюрприз» докладывал, что маршал Тухачевский ведёт опасные разговоры. Что среди высших командиров зреет недовольство. Что нити тянутся к самому заместителю наркома обороны. Сталин прочёл. И — ничего не сделал. Ни ареста. Ни допроса. Ни даже вызова «на ковёр». Несколько месяцев маршал Тухачевский продолжал появляться на совещаниях, отдавать приказы, планировать командировки за рубеж. Он и не подозревал, что механизм уже запущен. Но Сталин ничего не забывал. Он просто ждал. Чтобы понять, почему вождь медлил, нужно увидеть масштаб фигуры, против которой он собирался действовать. Михаил Тухачевский — дворянин, гвардеец, офицер Семёновского полка — в 1918 году добровольно перешёл на сторону красных. Его сравнивали с Наполеоном, и он сам обожал это сравнение. В двадцать пять лет — командующий армией. Симбирс

Лето 1943 года. Окрестности деревни Турки-Перевоз, Невельский район. Два немецких солдата вышли к колодцу — набрать воды. Впереди себя они толкали женщину. Местную доярку Нюру схватили прямо в поле. Расчёт был простой: русский снайпер не станет стрелять, если перед целью — своя. За происходящим наблюдал сержант Иван Ткачёв. Через оптический прицел он видел лица немцев так отчётливо, будто стоял рядом. Палец на спусковом крючке. Дыхание ровное. Одна мысль: женщина — между ними. Ткачёв ждал. Секунда. Две. Три. Немцы подошли к колодцу, и один чуть отступил в сторону — потянулся к ведру. Между ним и Нюрой образовался просвет. Выстрел. Первый немец упал. Второй метнулся — и тут же получил пулю. Нюра стояла на ногах, живая. Когда бойцы добрались до колодца, местные обступили снайпера: «Так то ж наша Нюра!» Доярка обняла Ткачёва и расплакалась. Иван Ткачёв родился в 1922 году в селе Великая Чернетчина Сумской области. Стрелять научился ещё мальчишкой — дядя Яков, бывший казачий сотник, брал е

Ноябрь 1942 года. Центральный фронт, где-то южнее Ржева. На лесной поляне стоит нечто странное. Семь деревянных конструкций – ряжей – выстроены в ряд на расстоянии метра друг от друга. Ни реки рядом, ни оврага. Просто бревенчатые клетки посреди леса. А вокруг них ходят танкисты и с серьёзнейшим видом их разглядывают. Случайный наблюдатель решил бы, что люди тронулись умом. Но именно здесь, на этой тихой поляне, рождалось одно из самых дерзких инженерных решений Великой Отечественной войны. Всё началось с задачи, которая казалась невыполнимой. Генерал Мухин вызвал дивизионного инженера Сосновкина и объяснил ситуацию. Впереди – река. Средняя русская речка, не слишком широкая, но достаточно глубокая, чтобы танки не прошли вброд. А танки на том берегу нужны были позарез – готовился прорыв. И вот тут генерал сделал паузу. – Мост должен быть наведён до начала наступления, – сказал он. – А не в ходе его. И ещё одно. Желательно, чтобы немцы не узнали, где готовится переправа. И что она вообще

Ноябрь 1939 года. На даче генерала армии Григория Кулика – шумное застолье. День рождения хозяина, гости, тосты. И вдруг – звонок. 'Подождите меня, я сейчас приеду', – сказал Сталин. Через час охранники внесли ящик марочного вина. Вождь вручил имениннику книгу Золя 'Разгром' с надписью: 'Другу моему давнишнему. И. Сталин'. Гости оживились. Кулик сиял. Вечер обещал быть прекрасным. Но Сталин приехал не только ради поздравлений. Посреди застолья он отозвал в сторону жену Кулика – красавицу Киру Симонич. О чём они говорили наедине – не знал никто. Одни считали, что Кира просила за арестованного брата. Другие полагали – Сталин проверял её лично. Так или иначе, именно после этого разговора судьба молодой женщины была решена. Вот только узнает она об этом не сразу. Кира Ивановна Симонич происходила из семьи, которая по советским меркам была настоящей миной замедленного действия. Её отец – бывший царский чиновник, начальник контрразведки в Гельсингфорсе. В 1919 году его расстреляли в ЧК. Один

Двадцать четвёртого августа 1943 года в небе над Ростовской областью четвёрка советских истребителей получила приказ: перехватить немецкий разведчик FW-189. Машину, которую на фронте звали просто 'рамой'. Ведущим шёл двадцатичетырёхлетний гвардии капитан Владимир Лавриненков. К тому дню на его счету было больше тридцати сбитых вражеских самолётов. На груди – Звезда Героя Советского Союза, полученная четыре месяца назад. 'Раму' нашли быстро. Атаковали. Но немецкий пилот оказался опытным – он закручивал спирали, уходил под атакующих, не давая прицелиться. Лавриненков пошёл на сближение. Набрал скорость на пикировании, дал очередь, но дистанция сокращалась слишком быстро. И тогда крыло его 'Аэрокобры' врезалось в хвостовое оперение 'рамы'. Оба самолёта понеслись к земле. Лавриненков рванул рычаг и выбросился с парашютом. Под ним была оккупированная территория. А ведь ещё два года назад он летал на устаревшем биплане И-15бис, который не мог догнать даже немецкий бомбардировщик. Свою первую

Восемнадцатого сентября тысяча девятьсот сорок второго года по главной улице оккупированного Ровно шагал немецкий офицер. Уверенная походка, Железный крест первого класса на груди, пилотка лихо сдвинута набекрень. На безымянном пальце левой руки поблёскивал золотой перстень с монограммой. Обер-лейтенант Пауль Вильгельм Зиберт козырял старшим по званию, небрежно отвечал на приветствия солдат. Самоуверенный, спокойный хозяин оккупированного украинского города. Живое олицетворение победоносного вермахта. Ни один человек на той улице не мог бы догадаться, что перед ним – уральский парень из деревни с населением в сотню дворов. Что настоящего его имени не знает почти никто. И что за войну он сменит столько личин, что после гибели даже родные не сразу поймут, под каким именем его хоронить. Его назвали Никанором. Родился он двадцать седьмого июля тысяча девятьсот одиннадцатого года в деревне Зырянка Пермской губернии – глухой угол на границе Урала и Сибири. Семья крепкая, старообрядческая. От

Летом 1941-го из деревень уходили мужчины. Уходили по повесткам, уходили добровольцами, уходили молча – стиснув зубы, обняв жён на пороге. А жёны оставались. С детьми. Со стариками. С тем, что было. А было немного. Несколько охотничьих ружей, пара дедовских берданок, ящик патронов, собранных по дворам. И приказ, который звучал просто: держать. Вот только против кого держать – выяснилось скоро. И выяснилось страшно. 24 июня 1941 года, на третий день войны, вышло постановление Совнаркома СССР. Формулировка была сухая, казённая – 'О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе'. А за формулировкой скрывалось вот что: армия отступала так стремительно, что в тылу образовались огромные дыры. Никто их не прикрывал. Немецкие диверсанты, разведгруппы, а иногда и целые подразделения проникали в глубокий советский тыл почти беспрепятственно. Закрывать эти дыры было некем. Все боеспособные мужчины уже были на фронте или двигались к нему в эшелонах

Ночная Москва. Военное время. По тёмным переулкам идут двое – невысокий человек в шинели и рослый мужчина с выразительным лицом. За ними, держась в тени, следует охрана. Невысокий – Иосиф Сталин. Рослый – режиссёр Александр Довженко. Они гуляют и разговаривают об искусстве. О кино. О том, каким должен быть фильм о войне. Такие прогулки случались не раз. Вождь ценил Довженко. Доверял ему. Лично редактировал его сценарии, оставляя пометки на полях рукописей. Однажды даже подарил ему патефон – просто потому, что режиссёр обмолвился: у него нет проигрывателя. Но однажды Довженко написал то, чего вождь простить не смог. И за одну ночь превратился из фаворита в изгнанника. Их отношения начались в 1933 году – и начались с отчаяния. На Довженко тогда уже был выписан ордер на арест. Его фильмы 'Земля' и 'Иван' разгромили в прессе. Поэт Демьян Бедный назвал 'Землю' 'контрреволюционной, похабной' картиной. Критики обвиняли режиссёра в 'биологизме', 'пантеизме', даже в 'фашизме'. Украинская писате

Июнь 1945 года. Курорт Мондорф в Люксембурге. В допросной комнате сидит пожилой человек с серым, осунувшимся лицом. Ещё недавно он носил форму генерал-фельдмаршала и руководил штабом вооружённых сил целой империи. А теперь отвечает на вопросы советских разведчиков. Вильгельм Кейтель – начальник штаба Верховного командования вермахта. Человек, который с 1935 года планировал все военные операции Германии. Через год его повесят по приговору Нюрнбергского трибунала. Но в тот день, 17 июня, его спросили о другом. О войне на Востоке. И о том самом сражении, после которого Германия так и не смогла оправиться. Ответ Кейтеля был коротким и честным. Он признал: после этой битвы Германия уже не могла вести наступательных операций большого масштаба на Востоке и должна была перейти к обороне. Но что же это за битва, которая переломила хребет вермахту? Она длилась двести дней. Двести дней и ночей, с июля 1942-го по февраль 1943-го. По обоим берегам Волги, в степях и на городских руинах сошлись милли