Всё о животных!

Началось всё с мыши. Самой обыкновенной, серой, уже, к счастью, неживой — Маркиз положил её аккуратно у соседской двери, как будто посылку оформил. Ирина Николаевна об этом узнала не сразу, а когда из-за стены донёсся визг такой силы, что она расплескала кофе прямо на халат. Потом стук в дверь. За дверью стояла соседка Светлана, молодая, лет тридцати пяти, с двумя детьми за спиной — восьмилетним Павликом и шестилетней Дашей. У Светланы было выражение человека, которому с утра уже хватит. — Ирина Николаевна, это ваш кот положил там это... это? — Что — это? — Мышь. Мёртвую. Прямо у нашей двери. Ирина Николаевна выглянула в коридор. Маркиз сидел в сторонке и умывался с таким видом, будто только что совершил нечто благородное и теперь скромно ждёт признания. — Маркиз, — строго сказала Ирина Николаевна. Кот посмотрел на неё, зевнул и отвернулся. — Светочка, я извиняюсь, он раньше такого не делал. Не знаю, что на него нашло. — Он охотник, — влез Павлик с видом знатока. — Это значит, он принё

Маркиз пропал после обеда, и Светлана Борисовна уже собиралась обыскать все шкафы в квартире, когда услышала за стеной звук, который ни с чем не спутаешь. Мяуканье. Причём не его — чужое, тонкое, с вопросительной интонацией на конце. Маркизу было семь лет, и голос у него давно стал основательным, хрипловатым, как у мужчины, который много курил. А этот звук был совсем другим. Она вышла в коридор и обнаружила, что дверь в комнату сына — Лёшка уехал на заработки ещё весной, комната пустовала — приоткрыта. Светлана Борисовна толкнула её и замерла. Маркиз сидел посреди Лёшкиной кровати с видом директора на планёрке. Рядом с ним, на клетчатом пледе, который Светлана Борисовна никогда не стелила на эту кровать, сидела маленькая серая кошка и смотрела на хозяйку круглыми от испуга глазами. — Это ещё что такое? — спросила Светлана Борисовна. Маркиз посмотрел на неё, потом на кошку, потом снова на хозяйку — с таким выражением, будто говорил: вот, познакомься, она теперь здесь живёт. — Маркиз, —

Надежда Тимофеевна была женщиной практичной и в сентиментальности себя не упрекала. Всю жизнь проработала бухгалтером на заводе, воспитала сына одна, без мужа, который ушёл, когда Антошке было три года, и привыкла рассчитывать только на себя. Слёз по пустякам не лила, жалоб не любила и всегда говорила, что животные в доме — это лишние хлопоты, которые ей совершенно ни к чему. Барон появился вопреки всему этому. Антошка, которому к тому времени было уже двадцать два и который жил отдельно, привёз его в воскресенье утром — рыжего, лопоухого, с огромными лапами не по росту и таким растерянным видом, будто сам не понимал, как сюда попал. — Мам, это такса. Хозяева уезжают, отдают. Ты же одна, тебе будет веселее. — Антон, — сказала Надежда Тимофеевна тоном, которым прежде объясняла сыну, что двойки исправляют сразу, а не в конце четверти, — я тебя рожала не для того, чтобы ты в мои шестьдесят три года приносил мне собак. — Мам. — Нет. — Мам, ну посмотри на него. Она посмотрела. Барон сидел н

Римма Степановна узнала о гибели сына в четверг, под вечер. Пришли двое — молодой лейтенант и женщина в штатском, которую она потом так и не смогла вспомнить. Лейтенант что-то говорил, она кивала, но слова до неё не доходили. Она стояла в дверях своей квартиры на втором этаже и смотрела поверх его плеча на лестничную клетку, на облупившуюся краску на перилах, на лампочку без плафона, которую Серёжа всё собирался поменять и так и не поменял. Когда они ушли, она закрыла дверь, прошла на кухню, поставила чайник и просидела за столом до самого утра, не заметив, что он давно выкипел. Барон всё это время лежал у её ног. Это был крупный рыжий метис, помесь лабрадора с чем-то неустановленным. Серёжа подобрал его щенком лет семь назад, притащил домой в кармане куртки и объявил, что собака будет жить у них, потому что иначе никак. Римма Степановна тогда поворчала для порядка — мол, и без того хлопот хватает — но против, если честно, не была. Одним они жили, вдвоём с сыном, с тех пор как муж ушёл

Маша позвонила в пятницу вечером, и Светлана сразу почувствовала что-то не то — по тому, как сестра долго молчала в трубку, прежде чем заговорить. — Дядя Коля не вернулся из леса, — сказала Маша наконец. — Он ещё в среду утром ушёл по грибы, и вот уже три дня. Светлана стояла на кухне с половником в руке и не сразу поняла, что суп давно кипит и надо бы убавить огонь. — Может, заблудился и вышел уже где-нибудь в другом месте? — Участковый говорит, что нет. Никто его не видел, и телефон недоступен с самого первого дня. Там где-то связь не берёт вообще. Дядя Коля был младшим братом их матери — шестьдесят четыре года, здоровый, крепкий мужик, знавший тот лес, как собственный огород. Ходил туда тридцать лет кряду, с ранней весны до поздней осени, знал каждую тропинку. Светлана не могла представить его заблудившимся. А вот сердце — это другое дело. Сердце у него пошаливало последние года два. Она приехала на следующий день, бросив всё. Маша встретила её на станции — бледная, с тёмными кругам

Я проснулась от того, что Марта скулила прямо над моим ухом. Это было не обычное её нытьё, когда хочет гулять или когда мышь пробежала под холодильником. Это был другой звук — высокий, почти непрерывный, и лапой она скребла по моему плечу так настойчиво, что я не могла не проснуться, даже если бы очень хотела. — Марта, ты что, — пробормотала я, ещё не открыв глаза. Она ткнулась мордой мне в лицо. Влажный нос, горячее дыхание, снова этот скулёж. Я открыла глаза. В комнате было темно, только синеватый свет от зарядки телефона. Часы показывали начало четвёртого. Марта стояла на кровати — все четыре лапы, что ей обычно не позволялось — и смотрела на меня с таким выражением, что я наконец села. Тогда я почувствовала запах. Не дым ещё, нет. Что-то тлеющее, едва уловимое, как будто где-то оставили на плите мокрую тряпку. Я потянула носом — и встала. — Серёжа, — я тронула мужа за плечо. — Серёжа, вставай. Он что-то пробурчал и повернулся на другой бок. — Серёжа! — я уже трясла его по-настоящем

Нина Афанасьевна держала кота уже одиннадцать лет, и за эти одиннадцать лет он ни разу не дал повода усомниться в том, что у животных есть душа. Звали его Борис. Просто Борис, без всяких кличек и уменьшительных — имя ему дала соседка Клавдия Михайловна, когда увидела впервые: рыжий, крупный, с важной мордой и совершенно начальственным взглядом. — Нина, это не кот, — сказала она тогда, — это Борис Николаевич какой-то. Только без галстука. Нина засмеялась, и имя прижилось. Борис появился в её жизни в то время, когда жизнь эта была, честно говоря, не очень. Муж ушёл тихо и некрасиво — просто собрал однажды вещи, пока она была на работе, и написал записку на холодильнике. Дочь Светлана жила в другом городе, звонила раз в неделю, приезжала на Новый год. Нина работала бухгалтером в небольшой фирме, возвращалась домой в восемь вечера, ела что придётся и ложилась спать с книгой, которую не читала, а просто держала в руках. Бориса принесла та же Клавдия Михайловна — подобрала у магазина, но у с

Орден ослеп в октябре. Не сразу, не в одну секунду — сначала левый глаз перестал видеть чётко, потом правый начал заволакивать туманом, и через три недели после аварии ветеринар Марина Юрьевна сказала Сергею то, что он и без того уже знал. — Зрение не вернётся. Повреждение слишком серьёзное. Сергей сидел на стуле в кабинете и смотрел на пса, который лежал на столе и спокойно нюхал воздух. Орден был немецкой овчаркой, семь лет, поисково-спасательная служба, двенадцать найденных людей за четыре года работы. Последний — мальчик пяти лет, потерявшийся в лесу под Тверью, которого нашли через восемнадцать часов поисков живым и почти невредимым. — И что теперь? — спросил Сергей. — Ну, — Марина Юрьевна говорила осторожно, — как домашний пёс проживёт хорошо. Они адаптируются. Запомнит расположение мебели, будет ориентироваться по запаху и слуху. Это не катастрофа для него лично. Но для работы, конечно... Она не договорила, потому что договаривать было нечего. Слепая поисковая собака — это уже н

Эту историю мне рассказал Николай Андреевич — мужчина лет пятидесяти пяти, с тихим голосом и привычкой смотреть куда-то в сторону, когда говорит о важном. Мы познакомились случайно, в очереди в районной поликлинике, разговорились, и он вдруг сказал — так, будто давно носил это в себе и устал носить: — Я не смог её спасти. Но она спасла меня. Это звучит странно, я понимаю. Но это правда. Я попросил рассказать. Он помолчал, повертел в руках талончик с номером и начал. Жену его звали Тамара. Они познакомились ещё в институте — он учился на инженера-строителя, она на экономиста, и однажды оказались за соседними столами в читальном зале. Тамара попросила у него линейку, он дал, она не вернула, он не напомнил, и как-то так всё само собой и завязалось. — Она была очень смешливая, — сказал Николай Андреевич с той улыбкой, которая появляется у людей, когда они вспоминают что-то хорошее и одновременно несправедливо утраченное. — Вот такая черта характера. Смеялась по любому поводу. Иногда меня э

Миску с едой Марина поставила у батареи — там, где она всегда и стояла, Людмила Фёдоровна говорила, что кошачья еда не должна быть холодной. Кот не подошёл. Он сидел у окна и смотрел на улицу с таким видом, будто ждал кого-то. Рыжий, с белой грудкой и ухом, которое в молодости потрепала какая-то дворовая кошка, — звали его Тихон, и имя это ему шло. Людмила Фёдоровна говорила, что назвала его в честь соседа, который тоже ничего лишнего не говорил и всё понимал без слов. — Тихон, — позвала Марина, — иди есть. Кот не обернулся. Марина была племянницей Людмилы Фёдоровны — единственной роднёй, которая время от времени наведывалась сюда, в эту квартиру на четвёртом этаже, где всегда пахло корвалолом и пирогами с капустой. Теперь пирогами больше не пахло, корвалол стоял на тумбочке нетронутый, и Марина приходила сюда каждый день уже третью неделю — разбирать вещи, разговаривать с нотариусом, кормить кота. Последнее не получалось. — Ты вчера тоже не ел, — сказала она коту. — И позавчера почти