Федор Коновалов | Истории из жизни

Марина безмолвно перевела взгляд на балконную дверь. Плотная завеса тишины скрывала ее, и сквозь стекло виднелся лишь силуэт Бориса – спина, отягощенная дымком сигареты, расплывчатый взгляд, устремленный в равнодушный двор. Семилетняя Настя, словно маленький спутник, вопросительно посмотрела на бабушку, потом на Риту, и изумление застыло на ее детском личике, приоткрыв рот. — Настенька, милая, пойди пока в комнату, — ласково прошептала Марина, стараясь скрыть тень тревоги, — порисуй что-нибудь. Девочка, послушная, ушла, и комната разом опустела, наполнившись звенящей пустотой. Марина, словно выполняя ритуал, повесила свою куртку, бережно поставила сумочку на тумбу и медленно подошла к Рите. Внутри у нее всё сжалось. Рита невольно отступила, словно предчувствуя бурю. — Снимите, пожалуйста, — голос Марины дрогнул, но не сломался, — это платье… мое. Кивок Риты был едва заметен. Она прошла в гостиную, и в ее движениях не было ни тени смущения. Быстро сменив наряд, она обернулась, и на ее л

Кухонный воздух разрезал мелодичный звон — это затренькал телефон Гены, лежавший на столе. Рука Любы, словно сама собой, потянулась к нему, и взгляд зацепился за имя отправителя: «Диспетчер ОТК». «Генчик, ну как, все в силе? Постарайся к субботе освободиться, ладушки? Обещаю накрыть роскошный стол!» — строчки, как ядовитые стрелы, впились в сердце. «Генчик!» — Люба хмыкнула, но смешок этот был горьким. Она никогда не ласкала слух мужа этим именем, только Гена. Или Геночка, когда хотелось нежности. А тут — «Генчик»… И вдруг ее словно обдало ледяной водой. Отправитель — диспетчер ОТК — была женщиной солидной, замужней. Так кто же посмел так фамильярно обращаться к ее мужу? Люба и Гена работали на одной кондитерской фабрике. Она заведовала складом, он развозил товар. Четверть века, едва ли не половина жизни, они были рядом. Люба тянула на себе все, а Гена принимал это как должное, как данность. Квартира, дача — все было записано на него, и он любил при случае напоминать об этом жене: — Со

«Настенька, ну что ты упрямишься?!» — голос свекрови срывался, глаза увлажнились, словно готовясь пролиться дождем. — «Я ведь не для себя прошу! Все для вас стараюсь! Поверь, вам же лучше будет в просторной квартире! Вот заведете детишек, а я с удовольствием нянчить буду!» «Мама, Настя права, стоит подумать», — Андрей, мой муж, мялся у окна, избегая моего взгляда. «Что тут думать?!» — свекровь всхлипнула и схватилась за сердце, театрально прижимая ладонь к груди. — «Ой, опять колет! Пожалуйста, таблеточку бы». Я, словно робот, протянула ей пузырек с лекарствами, услужливо извлеченный из ее сумочки. Этот хорошо отрепетированный спектакль я видела уже в пятый раз за последний месяц. Еще каких-то десять минут назад вечер пятницы обещал быть по-домашнему спокойным. Я, вернувшись с работы, с удовольствием переоделась в удобную одежду, поставила чайник. Андрей должен был вот-вот появиться, а я успела купить его любимый вишневый пирог. И тут раздался настойчивый звонок в дверь. На пороге сто

Марина очнулась от тишины. Тишина – редкое явление в их загородном доме, где каждый уголок был пропитан привычными звуками: то скрипнет половица, то загудит в подвале котел, то шелестят за окном сосны. А теперь – ни звука, лишь кристальная чистота январского утра, окутанная белым безмолвием, и отчетливое, мерное тиканье часов на стене. Половина кровати, где обычно покоился Дмитрий, была пуста и холодна. Муж накануне днем уехал в область, к заказчику, на объект. Обещал вернуться через три дня. «Мама поможет тебе», – сказал он, перед отъездом поцеловав Марину в лоб. После ухода к ним перебралась Зинаида Павловна, мать Дмитрия. Это случилось четыре месяца назад, после смерти второго мужа. Марина приняла ее, несмотря на внутреннее сопротивление. Так было правильно. Дмитрий просил. И пожилая женщина осталась одна, без поддержки. Марина откинула одеяло и села на кровати. За окном простиралось белоснежное царство: за ночь выпал снег, и сугробы, словно пушистые одеяла, подступали к самому крыл

«Я всего лишь гость, я ничего убирать не буду!» — прозвучал резкий голос Витьки. «Неужели?» — вырвалось у меня, и в груди начало зарождаться неприятное чувство. «Да!» — подтвердил он, и в его словах была какая-то вызывающая бравада. — «А знаешь почему? Потому что это твоя, женская, обязанность!» «Угу», — я невольно усмехнулась, пытаясь скрыть подступающую горечь. — «Женская обязанность, значит… А скажи, Вить, дома ты так же разбрасываешь мусор? И так же заставляешь свою жену убирать за тобой?» «То дома…» — протянул «гость» после недолгой паузы, почесывая выпирающий живот. — «А здесь я на отдыхе!» Он стоял передо мной, облаченный в нелепые шорты с пальмами и засаленную майку-алкоголичку, и смотрел на меня так, словно я только что произнесла нечто богохульное, немыслимое, совершенно неприемлемое. А ведь всё, о чём я просила, — это убрать пустые пивные бутылки, оставленные им с вечера… Если бы кто-нибудь, лет десять назад, сказал мне, что моя тихая, уютная дача превратится в проходной дво

Стены сияли безжизненной пустотой. Ни единого штриха, ни тени прошлого – ни картин, ни фотографий в резных рамах, ни даже тех старинных часов с кукушкой, что Борис так гордо привёз из своих заграничных странствий. Исчез и торшер, чьё янтарное тепло когда-то разливалось по комнате, и хрустальная ваза, сиявшая всеми гранями. Тамара, душа которой была вымотана бесконечной чередой рабочих часов, прижала ладони к пульсирующим вискам. В этом опустошении, в этой пугающей пустоте безошибочно читалась рука бывшего мужа. Кто же ещё мог нанести такой удар? Оцепенение сменилось робкой тревогой: что ещё он смог унести с собой, оставив лишь выжженную землю? Дрожащей походкой она направилась в спальню, и сердце её сжалось от новой волны боли. Импульсивно заказанное для её дня рождения трюмо, словно последний отголосок нежной заботы, исчезло бесследно. Вместе с ним пропали нежное шёлковое покрывало, обнимавшее её во сне, и изящный прикроватный столик. Сердце ёкнуло ещё раз – кухня встретила её такой ж

— Леночка, это я, открой! Звонок домофона, пронзив тишину квартиры, вырвал Лену из привычной будничной суеты. Она отложила тряпку, вытерла влажные руки о заскорузлый фартук и, с замиранием сердца, привычно нажала кнопку. Свекровь. В её единственный, драгоценный выходной, когда Полина, защищенная стенами садика, позволяла хоть на час обрести покой и погрузиться в святое дело – уборку. Надежда Кузьминична, словно буря, ворвалась в квартиру, с пакетом гостинцев в руках, запыхавшаяся от преодоленных трёх этажей, словно покорившая Эверест. — Я в поликлинике была, анализы сдавала. Думаю — дай заеду, гостинец завезу. Вот, Полиночке варенье, она же малиновое обожает, — протароторила она, протягивая банку. — Спасибо, — Лена, с лёгкой грустью, приняла драгоценный груз, поставив его на тумбочку, словно скульптуру. — Проходите, я вам чай поставлю. — Да я на минутку только, — прозвучало обещание, которое Лена, с горькой иронией, уже знала, будет нарушено. Минутка, подобно тягучему меду, растянулась

Инуся, ты ведь понимаешь, как мне одной тяжело? – голос моей свекрови, слетая с телефонной трубки, всегда звучал так, словно она вот-вот испустит дух. Именно в эту самую секунду, прямо сейчас, и виной всему, разумеется, буду я. Я всё понимала. Понимала уже третий год кряду. Каждую субботу Зинаида Павловна, словно по расписанию, навещала нас на обед, растягивая своё пребывание и до воскресенья, а порой – и до понедельника. Диагнозы менялись: то «сердце прихватило», то «давление скачет», то «одной страшно». Я понимала, когда оплачивала её коммуналку, потому что «пенсия моя – жалкие крохи». Я понимала, когда покупала ей лекарства, продукты, зимнее пальто с бархатным песцовым воротником, ведь «в старом позориться перед людми – грех». А соседи смотрели не на её пальто, а на меня. На то, как я, старший экономист уважаемой фирмы, женщина с двумя дипломами престижных вузов, молча проглатывала очередные намеки свекрови о том, что моя квартира – ну, страсть как велика для нас двоих. Мол, бесхозн

Нина набрала номер дочери, и снова гудки ушли в пустоту, словно растворяясь в безмолвном пространстве. Она стояла у окна в учительской, прижимая телефон к уху, и наблюдала, как ветер, словно обезумевший танцор, кружит по двору рыжие листья. Продолжительные гудки, словно эхо одиночества, сменялись тишиной. Нина опустила руку, и взгляд её, словно приклеенный, застыл на погасшем экране. Она ждала ответа, которого не могло дать безмолвное стекло, будто оно хранило в себе все невысказанные слова Кати. Вечером, в тишине своей скромной квартиры, она открыла соцсеть. Среди потока информации мелькнуло сообщение от незнакомой женщины: «Вы мама Кати? Ей плохо. Она просила не говорить, но я не могу молчать». Словно разряд тока прошёл по её пальцам, и они разжались сами собой. Кружка, уже наполненная до краёв, неловко соскользнула с края стола и рассыпалась на три неровных осколка, подобно осколкам разлетевшихся надежд. Жизнь Нины, как маленький, хрупкий мир, умещалась в двух комнатах на окраине го

Валентина явилась ко мне спозаранку, без всякого предупреждения. Обычно она не допускала подобной вольности: Валентина, как-никак, женщина обстоятельная, бывшая учительница, ценительница порядка. Я же встретила ее еще в халате, едва вернувшись с ночного дежурства. Старику на хуторе прихватило давление, и я провела два часа у его постели, пока не подустал недуг. — Наденька, присядь, — предложила Валентина. — Что-то случилось, Валюша? — встревоженно спросила я. И Валя поведала. Накануне вечером ей позвонила наша давняя знакомая, с которой я, признаться, давно не общалась. В ее класс полгода назад пришла новенькая — девочка Даша. Тихая, словно призрачная тень. Одевалась она не по погоде, в столовую не заглядывала, а на родительские собрания никто из взрослых никогда не появлялся. Живет девочка с бабушкой, которая едва держится на ногах. — А фамилия ее… — Валя произнесла фамилию девочки и осеклась, впившись глазами в мое лицо. — Даша… — выдохнула я, и сердце мое закатилось в бездну. — Моя