Лида | деревенские судьбы

Косить вышли по росе, и к полудню дальний луг за Вязовкой лёг едва не наполовину. Дуня шла с граблями следом за косцами. Ворошила тяжёлые от сока валки и слушала, как впереди звенят две косы – не вразнобой, как у прочих, а друг за дружкой, точно спорили. Пётр шёл первым прокосом. Через каждые пять сажен оглядывался, белый чуб из-под кепки, зубы белые. Николай не оглядывался вовсе, а прокос за ним оставался шире Петрова на ладонь. – Уморятся, – сказала возле стога Аграфена, не глядя на дочь. – Второй день так-то. Дуня перехватила грабли и промолчала. У воды сели полдничать. Пётр повалился в некошеную траву, раскинул руки и объявил, что за такую работу с него причитается песня. Николай сел поодаль на пиджак. Достал хлеб и резал его на колене, ровно, не спеша. – Дунь, – позвал Пётр из травы. – Квасу подай, а? Квас стоял у самой его головы, в бурачке. Только руку протяни. Дуня подала. Николай посмотрел на её руку с бурачком, потом на Петра и стал есть. К стогу бабы сходились по одной, с гр

Поля добежала до лугов простоволосая, и косцы бросили косы – думали, пожар. А она только и могла, что махать рукой назад, к селу, да выговаривать: «Андрея… Андрея Замятина… письмо ему…» НАЧАЛО – 1 часть Андрей понял без слов. Бросил косу и пошёл – не побежал, а пошёл, тяжело, припадая на левую, как ходят люди, что боятся прибежать к худу. Поля семенила рядом и всё заглядывала ему в лицо, а он смотрел прямо перед собой, на пыльную дорогу. Дуся ждала у калитки, как обещала, – сидела на завалинке, дела свои отложив, самой невтерпёж было, чем кончится. Увидала Андрея – вскочила, сунула тетрадку: – Распишись вот тут, Ильич. И держи. Уж не серчай, что не отдала бабам, – не велено. Андрей расписался огрызком карандаша – тем же, поди, каким два месяца назад расписывался за Полино письмо. Взял конверт. Подержал в руке, как держат тяжёлое. В избу вошли все: Андрей, Поля, Анна следом. Дети сбежались с реки, почуяв – что-то. Мишка встал в дверях, Валю Анна придержала за плечо. Андрей сел за стол.

Апрель в тот год выдался дружный: снег сошёл за одну неделю, по улице Вязовки бежали мутные ручьи, и грачи с утра до темноты кричали на старых ветлах за околицей. Дом Матвея стоял третьим от края, большой пятистенок под тесовой крышей, потемневший от дождей до цвета речной воды. На всю деревню он был один такой: с двумя крыльцами. Одно, уличное, было хоженое, со ступенями, истёртыми до желобков, а второе, с огородной стороны, ещё в войну заколотили горбылём, и доски успели посереть, врасти в стену, будто так и было задумано от века. Пахло в доме блинами, воском и мокрыми полушубками: на девятый день по отцу собрались родня и соседки. Самовар отпыхивался на столе, как живой. Николай сидел в переднем углу и слушал вполуха, как старухи поминают Матвея: и молчун-де был, и работник, и худого слова от него никто не слыхал. Над головой, промеж свадебных и армейских снимков, висела старая карточка: двое мужиков сидят на брёвнах свежего сруба, один тёмный, насупленный, батька, а второй светлый,

Неделя выпала долгая, как год. Поля осталась – уходить ей было некуда, а Андрей не пустил: «Куда ты, помершая, без бумаги? Поймают – намаешься. Живи, покуда суд». И зажили втроём под одной крышей, как не живут добрые люди: две жены, один муж, и меж ними – молчание, туже верёвки. НАЧАЛО - 1 часть Село гудело. У колодца бабы смолкали, как Анна подходила, а как отходила – шептались вслед. Дуся-почтальонка разнесла по дворам: у Замятиных-де первая жена с того света встала, живёт при второй, а Андрей меж ними как сыр в масле. Анна ходила по селу прямая, с высоко поднятой головой, и на шёпот не оборачивалась. А дома, за печью, где никто не видел, кусала угол платка. Поля в дому была тихая, работящая. Вставала до Анны, доила бы корову – да Анна не давала: «Моя корова, сама подою». Тогда Поля бралась за что придётся: полы, огород, штопка. Не гостья, не хозяйка – так, приживалка при живом доме. К ней-то, к Поле, и присматривалась Анна все эти дни. И одно приметила накрепко: как заговоришь с Пол

Дверь отворилась сама – Ульяна и постучать не успела. Родион стоял на пороге в накинутой на плечи куртке, а за спиной у него горел жёлтый свет и лежал на лавке раскрытый рюкзак. Он не удивился. Похоже, он ждал, что она придёт этой ночью, и всё же не верил до конца, что дождётся. – Ты, – сказал он тихо. – Ночью. – Пусти на минуту. Он посторонился, и она вошла в чужое тепло, где пахло бензином, табаком и кожей ремней, а не хлебом и не ладаном, как у своих. На столе горела лампа, лежали свёрнутые карты. За перегородкой, лицом к стене, спал Пестов, и будить его не стали. НАЧАЛО - 1 часть В чужом тепле книга под шалью показалась ей ещё тяжелее, будто и она чуяла, что её принесли не туда. Ульяна прошла к столу и остановилась. Сердце колотилось так, что, чудилось, слышно на всю избу. Она положила на стол холстину. И стала разворачивать – медленно, прижав руки к столешнице, чтоб он не видел, как они дрожат. Книга легла меж карт и котелка. Тёмная, тяжёлая, чужая этому месту. Родион поглядел на

Наутро Замятины сидели по избе, как в чужой праздник. Село потянулось к лугам – с косами, с граблями; страда пришла, самая работа, – а Андрей на луга не пошёл: насилу отпросился у бригадира на полдня, сказал, по семейному делу. Сел за стол, положил руки на клеёнку и молчал, глядя в окно. НАЧАЛО - 1 часть Поля вышла из-за печи одетая, с котомкой. Хотела, видать, ускользнуть тихо, до света, – да Андрей не пустил. – Сядь, – сказал он. – Уходом ничего не решишь. Сядь. Она села на краешек лавки. Анна собирала детям на стол и не садилась – стояла у печи, слушала. Мишку с Валей выпроводила в огород: «Идите, полите, не до вас нынче». Дети ушли, оглядываясь. Андрей долго молчал, тёр ладонью колено – левое, которое с войны ныло к погоде и к худому. Анна знала эту его повадку: болит нога – значит, на душе непогодь. – Меня в сорок втором под Ржевом посекло, – сказал он вдруг, не поднимая головы. Не Поле сказал, не Анне – обеим, а больше себе. – Ногу вот. Отняли б, да фельдшер попался жалостливый,

Деда подняли не сразу. Стояли над ним и не верили, как над упавшим деревом. Потом Флегонт с мужиками взяли его под руки и перенесли на лавку. Про книгу все забыли. И Ульяна, отступила к двери, вынесла холстину за порог и там, в темноте, прижала её к себе. Дед дышал неровно. Одна сторона лица у него сползла, глаз не закрывался. Рука лежала поверх одеяла, как чужая, брошенная. Он силился сказать и не мог – выходило одно мычание, и от этого мычания у Ульяны стыла спина. НАЧАЛО - часть 1 Она видела деда всяким – строгим, слепым, склонённым над книгой, – но таким, сползшим набок и немым, не видала никогда, и в ней рушилось последнее, на чём всё держалось. Плакать она себе не дала. Заплачешь – увидят, что дрогнула, и книгу возьмут вернее. Послали за бабкой Меланьей. Она правила в деревне и роды, и покойников, а больше слать было не к кому: до села три дня ходу, фельдшера тут отродясь не водилось. Меланья пришла, поглядела деду в незакрытый глаз, пощупала руку. Покачала головой. Обтёр

Анна ждала беды с той дороги от райцентра и беда пришла. От околицы, по пыльной лебеде, шла к её двору женщина с котомкой за спиной. Шла она медленно, как ходят те, кто отмахал пешком большую дорогу. Платок надвинут низко. У колодца остановилась, спросила что-то у баб и бабы, вместо того чтобы ответить и разойтись, встали кучкой и проводили её глазами до самой Анниной калитки. Тогда Анна и поняла, кто идёт. Поняла не по лицу, лица ещё было не разглядеть, – а по тому, как всё сошлось разом: чужая баба со Смоленщины, прямо к её воротам, и село вслед. Поняла раньше, чем женщина подняла голову. НАЧАЛО – часть 1 – Тут Замятин живёт? – спросила женщина от калитки. – Андрей Ильич. Голос был тихий, говор мягкий, смоленский. Лицо немолодое, серое от дороги, но глаза живые, и в них не было ни наглости, ни просьбы. Одна усталость. – Тут, – сказала Анна. – В МТС он. К вечеру будет. Женщина кивнула, будто и не ждала другого. Постояла, держась за штакетину. – А ты, стало быть, Анна. – Я. – А я Поля.

Ульяна в ту ночь не сомкнула глаз. До свету она подоила корову, вынесла пойло и растопила печь. Руки её делали привычное, а мысль стояла на одном: тётка видела, тётка сказала, теперь оставалось ждать. Книгу она держала под изголовьем, в холстине. Дальше прятать не стала: где ни спрячь, а тётка уже видела. НАЧАЛО - часть 1 За ней пришли, когда солнце ещё не встало над тайгой. Мальчонка Флегонтов сунулся в дверь и глянул исподлобья. – Наставник кличет. Все идут. Ульяна взяла книгу с собой, оставить её одну побоялась. В моленной было тесно и тихо. Пахло воском и старым деревом. Сошлись все, кто в деревне остался: старики, бабы, двое мужиков, что не ушли ещё на дальние покосы. Корнилий сидел на лавке под образами, прямой, руки на коленях. Флегонт стоял посреди. – Скажи им, отче, – начал он. – Или я скажу. Корнилий молчал. – Ночью девка носила книгу по двору, – сказал Флегонт, не дождавшись ответа. – Заповедную. Ту самую. – Он обвёл моленную взглядом. – Наставник отдал её ей. Тайно, собора

Анна вынесла из погреба кринки к обеду, когда почтальонка перевесилась через плетень и позвала не её, а Андрея. – Замятину Андрею Ильичу, – сказала Дуся и помахала конвертом. – С Смоленщины, поди. Расписаться надо. Анна вытерла руки о фартук и пошла к калитке. Кринки остались стоять в лопухах. – В МТС он. Давай я распишусь. Дуся конверт не отдала. – Не велено. Ему в руки. Она глядела на конверт так, будто там было что-то, чего Анне знать не следовало. Потом сунула его обратно в сумку и заторопилась дальше по улице, к Кузнецовым. Анна постояла у плетня. Смоленщина. Родни у них там не было. У Андрея вся родня тут, да под Ефремовом, а больше нигде. Она вернулась к кринкам, подняла их и понесла в избу. Молоко за утро отстоялось, сверху лёг густой жёлтый слой, и она сняла его ложкой в отдельную чашку, детям. Валя любила со свежим хлебом. В горнице на верхней полке лежал отрез сатина, что Анна выменяла по весне в сельпо за яйца да за творог, скопленные с базара. Берегла его Вале на платье к