Кот Январь. Истории для всех.

— Степан, ты там как, держишься? Заметать начинает так, что скоро света белого не видать будет, — прохрипела рация в кабине тягача обеспокоенным голосом напарника Михаила. — Держусь, Миш, куда я денусь с колеи, — Степан потянулся к тангенте, не отрывая внимательного взгляда от убегающей вдаль заснеженной дороги. — Печка греет на славу, мотор тянет ровно. Дотяну до перевала, а там уж и до дома рукой подать. Маша пироги с брусникой обещала испечь, Анютка ждет не дождется. — Смотри в оба, Степа. Лес нынче неспокойный, морозы лютые стоят, зверь к дороге жмется. Давай, до связи на той стороне. — Давай, Миша, удачи на дороге, пусть колеса крутятся. Степан повесил тангенту на место и вслушался в мерный гул мощного дизельного двигателя. За окном кабины бушевала настоящая таежная зима. Снег валил крупными, тяжелыми хлопьями, оседая на лобовом стекле, где дворники едва успевали сметать его в стороны. Фары выхватывали из темноты лишь узкую полоску асфальта, укрытого белой пеленой. Вокруг стоял

Эта история долгое время существовала для меня лишь в виде сухих строчек официального отчета, подшитого в папку с надписью «Несчастные случаи и происшествия в полевых условиях». Я перечитывал эти страницы много раз, пытаясь найти логическую ошибку, неучтенный фактор или простую человеческую невнимательность. Я биолог. Я привык доверять фактам, законам физики и повадкам животных, которые формировались миллионами лет эволюции. В моей картине мира нет места мистике. Но каждый раз, когда я чувствую запах сырой осенней хвои и слышу, как потрескивает в печи смолистый кедровый полено, я вспоминаю Падь Глухую. И туманную октябрьскую ночь, которая заставила суровых, обветренных мужиков спустить курки своих карабинов и молча глотать слезы. В тот год мы проводили плановый учет численности соболя и копытных в труднодоступных районах северной тайги. Осень выдалась промозглая, тяжелая. Небо неделями висело над самыми верхушками елей серым войлоком, сея мелкую, колючую морось. Моим проводником и во

— Дедушка Матвей, слышишь? Плачет кто-то. — Почудилось тебе, Алёнка. Ветер это в кронах гудит, к затяжным дождям готовится. — Да нет же, деда! Вон там, за кривой берёзой, у самой топи! Послушай! — И впрямь... Ну-ка, стой здесь, егоза. Ни шагу за мной, там трясина гиблая. Старый лесник тяжело вздохнул, поправил на плече холщовый мешок и, опираясь на крепкую суковатую палку, начал осторожно спускаться по скользкому склону. В воздухе пахло прелой листвой, сырым мхом и той особенной, горьковатой свежестью, которая всегда предвещает скорые холода. Старый лес шумел тревожно, словно пытаясь предупредить о чем-то важном. Матвей ступал аккуратно, проверяя палкой каждую кочку. Он знал эти места с самого детства, знал каждую тропинку и каждую ловушку, которую таила в себе природа. Вскоре он увидел причину беспокойства своей внучки. В самой гуще черной, чавкающей грязи, барахтался крошечный бурый комочек. Это был медвежонок, совсем еще несмышленыш, который, видимо, отстал от матери и по неосторож

— Дедушка, там кто-то смотрит, — прошептал Илья, не отрывая широко распахнутых глаз от заиндевевшего стекла, покрытого причудливыми морозными узорами. — Ветер это, Илюша, ветки старого можжевельника по стеклу скребут, метель к ночи собирается, — неспешно отозвался от натопленной печки дед Матвей, перебирая в огрубевших руках рыболовную снасть и вглядываясь в дрожащее пламя. — Нет, деда, у него глаза светятся в темноте. Желтые такие, ясные, как две луны над нашим лесом, и не моргают совсем. — Ну-ка, отойди от окна в тепло, не ровен час простудишься, тянет оттуда стужей, — голос старика стал чуть строже, но в нем проскользнула затаенная тревога. Матвей кряхтя поднялся с деревянной лавки, отложил в сторону сети и, тяжело ступая в шерстяных носках по выскобленным добела половицам, подошел к окну. Он прищурился, вглядываясь в густые таежные сумерки, которые плотным покрывалом окутывали их уединенный дом. Зима в тот год выдалась суровой, снега намело по самые наличники, а мороз трещал тако

— Опять захворала, старая? — Марфа тихонько похлопала по боку крупную серую лайку, которая лишь тяжело вздохнула в ответ и уткнулась носом в ее колени. — Потерпи, милая, сейчас чайку на брусничном листе заварю, и полегчает, — отозвался из угла избы тихий, чуть хриповатый дедовский голос, принадлежащий старому леснику Степану, который заглянул на огонек. — Не ворчи, Степан, лесу тоже покой нужен, а ты все суетишься, — улыбнулась женщина, поправляя на плечах старый шерстяной платок, пахнущий сушеной полынью и печным дымом. Марфа жила на самом краю огромного, бескрайнего заповедного массива уже больше двадцати лет. Ее небольшая избушка, срубленная еще ее дедом из вековой лиственницы, крепко вросла в мягкую замшелую землю, словно сама была частью этого дикого, первозданного ландшафта. Вокруг шумела настоящая, дремучая тайга: исполинские кедры уходили вершинами в самое небо, качали мохнатыми лапами вековые ели, а в низинах раскинулись топкие, богатые клюквой болота. Здесь, вдали от шумн

— Дедушка Матвей, а река сегодня сердится? — спросила маленькая Даша, кутаясь в пуховый платок и глядя на тяжелые волны, бьющиеся о каменистый берег. — Не сердится, внучка, а готовится к долгому зимнему сну, — мягко ответил старик, поправляя воротник своей старой куртки. — Вода тяжелеет, остывает. Природа затихает, слушает, как холода подступают со стороны леса. — А рыбы тоже спать лягут? — Лягут, Дашенька. Все найдут свое укрытие. И звери, и птицы, и рыбы. Каждому нужен свой теплый угол, когда морозы стучатся в двери. Внезапно сквозь шум пронзительного осеннего ветра и монотонный плеск воды пробился тонкий, едва уловимый звук. — Деда, ты слышал? — девочка замерла, широко раскрыв глаза и сжав рукавичку. — Что такое, егоза? — Матвей прислушался, опершись на крепкую березовую палку, служившую ему верной опорой долгие годы. — Пищит кто-то. Там, у самых камней, где старая коряга лежит! Матвей нахмурил густые седые брови и шагнул ближе к воде. Действительно, среди мокрых серых валунов, зас

— Деда, смотри, они же совсем замёрзли, — тихо прошептала девочка, опускаясь на колени перед старой картонной коробкой, стоявшей прямо на утоптанном снегу у самой кромки леса. — Эх, горемычные, — тяжело вздохнул старик, снимая грубые шерстяные рукавицы и осторожно касаясь серых пушистых комочков, которые едва заметно дрожали. — Заезжие лесорубы по глупости забрали их из леса. Мать, видать, отошла на охоту, а они наткнулись на логово. По незнанию забрали, думали, щенки собачьи, брошенные. А как принесли к деревне и поняли, с кем связались, так испугались своей глупости и оставили тут. Разве ж можно так с живой душой поступать? — Они дышат, дедушка Илья. Еле-еле, но дышат. Мы ведь не оставим их тут на морозе? Они же совсем пропадут. — Куда ж их оставишь, Полюшка. Исчезнут ведь без материнского тепла, застынут навсегда. Давай-ка, бери коробку аккуратно, понесли в избу. Печь я с утра жарко натопил, там они быстро отойдут. Полина осторожно подхватила картонное дно, стараясь не трясти свою

— Холодает нынче рано, Ванюшка, — глухо произнес дед Матвей, поправляя старую кроличью шапку. — Река того и гляди льдом покроется. Ты бы к воде близко не подходил, берег совсем осыпался. — Я только за водой, дедушка Матвей, — звонко ответил мальчик, перехватывая тяжелое деревянное ведро. — Мне бы только набрать, и сразу обратно в тепло. — Осторожнее там, бережок скользкий после вчерашних дождей. Лес уже спать готовится, тихо вокруг, только ветер гуляет. Ты смотри, не задерживайся, а то простудишься, кто тебя лечить будет? — Не волнуйся, дедушка, я мигом, одна нога здесь, другая там, — улыбнулся Ваня и, запахнув старенький, не по размеру большой ватник, побежал по узкой тропинке вниз к реке. Его родители ушли в вечность, когда он был еще совсем крохой, и с тех пор Ваня жил под присмотром всей деревни. Добрые люди не оставляли его в беде: кто хлеба испечет, кто картошки насыплет, кто старую одежду перешьет. Но, несмотря на всю заботу соседей, по вечерам, когда в избах зажигались теплые

Это случилось осенью 1978 года, когда я работал районным охотоведом в бассейне Подкаменной Тунгуски. Тайга не любит мистики. Все рассказы о леших, проклятых местах и таинственных огнях, которыми щедро делятся заезжие романтики, здесь обычно разбиваются о суровый быт. У каждого «чуда» есть причина: либо болотный газ, либо оптическая иллюзия из-за температурной инверсии, либо просто усталость, когда после тридцати километров по бурелому мозг начинает дорисовывать тени. Я привык верить фактам, компасу и собственным глазам. Но тот случай в распадке ручья Темного до сих пор лежит в моей памяти неразрешенной загадкой. В тот год мы столкнулись с серьезной проблемой. В ста километрах к северу, в начале семидесятых, закрыли крупный леспромхоз. Люди уехали, забрали технику, разобрали бараки, а собак — сторожевых, дворняг, полулаек — бросили. Часть из них погибла в первую же зиму, но самые сильные выжили. Они ушли в тайгу, одичали и, что самое страшное, начали скрещиваться с местными волками. К

— Деда, а что это у тебя там, под тулупом шевелится? — тихо спросил маленький Ваня, откладывая в сторону деревянную ложку, которую только что старательно вырезал. — Тихо, Ванюша, не шуми, — хрипловато, но с необычайной мягкостью ответил старый Макар, осторожно переступая порог натопленной избы. Вместе с ним в дом ворвался клуб морозного пара, пахнущего хвоей и колючим снегом. — Беда случилась в тайге. Совсем они без сил остались. Неси-ка быстро старое шерстяное одеяло к печи, да молока козьего согрей, только не сильно горячего. — Кого ты принес, деда? Собаку? — мальчик спрыгнул с лавки, его босые пятки зашлепали по теплым половицам, и он быстро подтащил к русской печи толстое лоскутное одеяло. — Если бы собаку, внучок, — вздохнул Макар, опускаясь на колени перед расстеленной тканью. Старые, огрубевшие от многолетней работы руки пастуха бережно распахнули полы тяжелого овчинного тулупа. Ваня ахнул и инстинктивно сделал шаг назад. На грубом сукне лежала крупная лесная гостья. Ее густая