МОЙ АДРЕС СОВЕТСКИЙ СОЮЗ!ДЕТИ СССР

Когда мой ребёнок родился с синдромом Дауна, я подписала документы, чтобы оставить его в больнице… Но когда я уже уходила, за мной побежала медсестра и произнесла одну фразу, которая заставила меня замереть на месте... Мне было двадцать четыре года, когда я стала матерью. Но я не чувствовала себя ею. По крайней мере, сначала. Всю ночь во время родов я представляла момент, когда мне положат малыша на грудь. Я представляла, как буду плакать от счастья. Видела, как мой муж Брайан держит меня за руку, улыбается сквозь слёзы и говорит, что наш сын идеален. Но когда мой ребёнок родился, в палате стало тихо. Слишком тихо. Никто не смеялся. Никто не говорил: «Поздравляем.» Никто не говорил мне, что он прекрасен. Врач понизил голос и мягко сказал: — У вашего ребёнка синдром Дауна. Я не понимала. Помню только, как смотрела на лицо медсестры. Она выглядела грустной, словно кто-то уже сообщил мне ужасную новость ещё до того, как я успела полюбить своего ребёнка. Потом я посмотрела на Брайана. Он стоял у стены — бледный и неподвижный. Он не попросил взять ребёнка на руки. Он даже не сделал шага к нему. Позже, когда нашего сына забрали на обследование, Брайан сел рядом с моей кроватью и прошептал: — Мы не справимся с этим. Я медленно повернула голову к нему. — Что ты имеешь в виду? Он смотрел в пол. — Мы молоды. Мы не готовы к такой жизни. К такой жизни. Эти слова легли в моей груди тяжёлым камнем. Я плакала и говорила ему, что это наш ребёнок. Но Брайан продолжал говорить. Врачи. Деньги. Больницы. Взгляды людей. Жизнь, которая никогда не станет нормальной. А я была такой уставшей. Такой слабой. Такой напуганной. К утру страх вытеснил радость. В палату вошла социальная работница с документами. Брайан стоял рядом со мной, не держал меня за руку, а просто смотрел. — Это временно, — говорил он. — Просто пока мы не сможем спокойно всё обдумать. Но я знала. Мать чувствует, когда что-то похоже на прощание. Перед тем как я подписала бумаги, медсестра принесла моего сына в последний раз. Он был завёрнут в белое одеяло. Такой маленький. Такой тихий. Его маленький ротик двигался, будто он искал меня. Медсестра положила его рядом с моей рукой. Я коснулась его щеки кончиком пальца. Он раскрыл свою крошечную ладошку и сжал мой палец. И в тот момент что-то внутри меня кричало: Не делай этого. Но из дверного проёма раздался голос Брайана. — Пожалуйста. Не усложняй всё ещё больше. Я посмотрела на своего малыша. Потом на документы. Потом на мужа. И подписала. Через час я выходила из больницы с пустым детским автокреслом в руках. Каждый шаг к парковке ощущался так, словно я оставляла часть своей души позади. И вдруг я услышала, как кто-то бежит за мной. Это была медсестра. Она плакала. В руке у неё был сложенный лист бумаги, и она сказала: — Пожалуйста… прежде чем вы уйдёте, вы должны узнать, о чём ваш муж попросил нас...продолжение... 

В 1941-м ее опозорили немцы, бабка велела утопить ребенка. Вышла замуж за того, кого звала “хряком”, и отомстила всей деревне с её грязными сплетнями, взяла свою судьбу за глотку, пока все прятались по погребам... В селе, что приютилось среди бескрайних полей и тихих перелесков, жила-была девица, чья красота казалась явлением из иного мира. В округе все девушки были милы и скромны — русокосые, светлобровые, с лицами, будто озаренными мягким северным солнцем. Ариадна же была иной. Стройная, высокая, она парила над сверстницами, словно молодая береза над полевыми цветами. Её волосы отливали глубоким крылом воронья, кожа хранила легкий, теплый оттенок загара, а глаза… Глаза поражали — цвета молодой лесной листвы, таинственные и глубокие. Растила её бабка Агафья, женщина строгих правил и нелегкой судьбы. Соседки, засматриваясь на расцветающую внучку, частенько вздыхали: — Красавица у тебя растет, Агафьевна! Загляденье! — Красота — не баба, хлебом не накормит, — отрезала старуха, хмуря седые брови. — Высоченная, чернявая, не нашей породы. Глазища-то словно чужие. Сердце Агафьи сжималось от странной тревоги, будто эта диковинная красота была предвестником беды. Но жизнь брала своё. К шестнадцати годам Ариадну осаждали вздохи и взгляды. Среди ухажеров был и Федор Мельников, агроном из соседнего хозяйства, парень добрый и работящий. Однако его робкое внимание девица встречала колкостями и насмешками. — И чего к нему липнешь? — ворчала бабка. — Парень стоящий, не чета нашим озорникам. Проказничаешь, одна останешься! — Батюшка, да он мне по плечо, — отвечала Ариадна, и смех её звенел, как хрустальный колокольчик. — А нос — словно пуговица на широком лице. Не пара мы. — Ох, непутевая! — качала головой Агафья, прятая невольную улыбку. И правда, нос у Федора был курносый, придававший его простому лицу трогательное выражение. Ариадна отмалчивалась, хотя от природы язык у неё был острый. Она знала: не жаловала её бабка. Вспоминался давний разговор, подслушанный в детстве. Тетка Марфа, младшая дочь Агафьи, просила у матери серьги с зеленоватым самоцветом — единственное наследство покойной матери Ариадны. — Матушка, отдай мне эти камушки. На что они сироте? Вещица богатая, под нее наряд нужен, а у меня платье новое. — Молчи, Марфушка. Негоже у сироты последнее забирать. Какой бы ни была её мать, а внучка она мне, кровная. — Кровная ли? — вполголоса усомнилась тётка. — Глаза-то у неё диковинные, не наши. Шелка черного в роду нашем не водилось. Тогда, в детской душе, впервые поселилось смутное понимание. А повзрослев, Ариадна сложила разрозненные обрывки фраз в целую историю. Её отцом считался Сергей, старший сын Агафьи. Работал он на дальних лесозаготовках, где и повстречал девушку по имени Лидия. Была она из образованных, из семьи, что до революции принадлежала к мелкопоместному дворянству. Полюбили друг друга. Когда Сергей заговорил о женитьбе, Агафья воспротивилась: не пара сыну гулящая дворяночка! Но Сергей стоял на своём. Вскоре выяснилось, что Лидия ждет ребенка. Свадьбу отложили до возвращения Сергея с очередной вахты. Но он не вернулся — бревно-перевертыш настигло его в глухой тайге. Лидия, убитая горем, осталась в доме свекрови. Родила дочь легко, но словно все силы свои вложила в это рождение. Подняться с постели уже не смогла. Сельский лекарь лишь разводил руками, шепча Агафье о «голубой хилой крови». Агафья, следуя нелепому совету, заставляла невестку подниматься, кричала, что та притворяется. И в одно утро Лидия, почувствовав небывалую легкость, подошла к колыбели. — Смотри, свекровушка, — прошептала она. — Глазёнки у неё, как у моей матери, зелёные. И серьги те бабушкины ей носить. Я-то на мать внешне не пошла, а она — вылитая бабушка. Не успела Агафья ответить, как Лидия, пошатнувшись, рухнула на пол...продолжение...