Популярные темы

    -Виктор? Что случилось? -Жена смотрела с тревогой, Виктор смотрел в окно и морщился, стараясь сдержать слёзы. Он не Виктор...Сейчас он не Виктор. *** Мария белила домик, старая самануха, с покосившейся соломенной крышей. Уж приедет Гриша, он и дом новый отстроит и…и всё у них хорошо будет, всё будет, как у людей. А Гриша приедет, обязательно, он вернётся, он обещал. *** -С ума сошла? - мама выхватила из рук Маруси кофточку, которую она мяла в руках, - никуда ты не поедешь, погубить себя решила? -Мама, - Маруся с болью посмотрела на мать, - мама, мамочка, милая, любимая, я поеду… -Нет. -Да, мама, а если ты…если ты спрячешь все вещи, если ты догола меня разденешь, гвоздями дверь забьёшь, я всё равно поеду с ним, слышишь? Я в щёлочку маленькую просочусь, я крылья отращу, мамочка…Я улечу к нему, слышишь…улечу…Я, мама…я его, а он мой. -Да пойми ты глупая, пойми…его туда не на повышение отправляют, а наоборот, кто-то у него есть там, - мама подняла палец вверх, -кто похлопотал и его не отправили в «столыпинском» понимаешь. Мама зашептала, быстро, горячо, что Маруся губит свою жизнь, что Гришу ссылают, а она глупая, что его могут в любой момент…И последний аргумент, что он…старый. -Маруся, ему сорок лет. -Мам, ну каких сорок, ему тридцать семь. -Это почти сорок. -Мама, ну таким образом можно сказать, что мне пятьдесят, а мне двадцать. -У вас почти двадцать лет разницы, Маруся целое поколение, он в отцы тебе годится. -Мама...я поеду за Гришей, хоть куда, понимаешь, хоть на Луну, я поеду, мама. Мама знала, если Маруся что-то вобьёт себе в голову, то всё…но она надеялась, надеялась на то, что дочь услышит голос разума. Мама, милая мама, кто же в двадцать лет слышит чей бы то ни было голос? Маруся не знает, мама ходила к Григорию и просила, стояла на коленях, просила, просила, умоляла оставить в покое её ребёнка. Григорий растерялся, не знал, как себя вести, просил Марусину маму встать, волновался, запускал руки в волосы и отводил глаза. Он…Он мужчина, который командовал людьми в Гражданскую и сейчас…не на последнем месте, он не знал, как вести себя с маленькой, хрупкой женщиной, матерью его любимой… Григорий обещал что-то сделать путался, краснел, бледнел, отпаивал Марусину маму водой. -Я вам обещаю…я поговорю с Машей, я найду слова чтобы убедить её…не ехать. -Поговорите? - мама вздохнула, - вы думаете, что она вас послушает? -Она покачала головой, - нет, упрямая, такая же, как её отец… Берегите её, берегите и не обижайте, даст Бог свидимся… Григорий пытался поговорить с Марусей, но она быстро закрыла ему рот маленькой ладошкой, пахнущей мятой, и сказала, что она всё давно решила… Маруся с Григорием долго добирались до места, они расписались, посидели тихим, семейным кружком и утром молодые уехали, мама сунула в руку Марусе маленький образок, шепнула, что ей достался от бабушки, пусть охраняет. Маруся рьяно принялась за дело, обустраивать быт, советская власть давно уже установилась в стране, а здесь, в отдалённых районах, она конечно была, но какая -то, чисто номинальная, казалось, что только отголоски новой власти дошли до этих краёв. Григорий тоже взялся за дело, было всякое, и в след плевали, и стёкла били, и поджечь пытались. А потом ничего, привыкли, помогать стали, почувствовали себя под защитой той самой власти, которую хаяли, как уезжали Григорий с Марусей, так плакали…не пускали, просили отстаться. Не успели вернуться Григорий с Марусей, она в положении была, началась в. о. й н. а. -Милая, - Гриша мнётся, - здесь тыл глубокий, тебе остаться здесь лучше, куда я тебя повезу, когда составы бомбят там…а здесь тишина, люди оттуда к нам бегут. -А ты? -Маруся…ты же не думаешь, что я останусь, отсижусь, я боевой офицер. -Но ты…ты отслужил своё…Ты же долг отдал, ты…а я? Как я буду? Как будем мы? -Маруся, я тебя прошу, ты благоразумная у меня, нужно потерпеть. Маруся и терпела, письма приходили редко, только через год ответила мама, целый год, к тому времени Маруся потеряла не рождённого ребёнка, сильно повзрослела, стиснув зубы продолжала жить. Она зацеловывала до слёз милые скупые строчки, которые присылал муж, а потом он пропал…не было писем, не было официальной бумаги, ничего, тишина. Мама с сестрой писали письма, их увезли в Среднюю Азию, папа остался дома… Маруся звала их к себе, если была бы возможность, - писала ей мама, - мы бы на крыльях прилетели… Женщины помогали друг другу, Маруся встала во главе комсомольской организации, женщины, старики, да дети, они помогали, как и чем могли фронту. Каждый день она ждала письмо, а вдруг, вдруг именно сегодня…но писем не было… Отгремела война, мама с сестрой вернулись домой и звали приехать Марусю, но…она ждала своего Гришу. Он жив, -твердила Маруся сама себе, - жив, жив… Уже все вернулись, уже начали привыкать к спокойной жизни, два года прошло, три, пять… И ведь дождалась, приехал Григорий Петрович, приехал, стукнула калитка поздно вечером, открылась, заскрипев дверь… Онаа сидела с книгой у печи, так теплее, тусклый фитилёк самодельной лампы, что стоял на припечке отбрасывал большие мечущиеся тени. Он тихо открыл дверь и застыл на пороге, было по- весеннему свежо, но дома было тепло, Маруся…такая тихая, домашняя, в светлом платьице и с книгой в руках, вошедшая в пору женской красоты, с большими, печальными глазами. Его Маруся. И он…чёрный, обросший, постаревший, хромой…и не один. -Гриша…Она встала, сделала шаг, ещё шаг и мигом оказалась у порога, прильнула к нему, вся такая худенькая, хрупкая, в своём светлом, домашнем платьице. Такой и увидел её в первый раз тот, кто стоял позади Гриши, какую-то светлую, летящую… -Маруся…я не один, прости, так вышло. Из-за себя он вытащил мальчишку, худющего, в большой кепке, которая спадала на глаза, худющего…словно воробышек. -Что вы…на пороге, проходите, -забегала, засуетилась, так хотелось плакать, кричать, бить кулаками в худую грудь супруга, который где-то был пять лет после победы, долгих пять лет. Она старалась не смотреть на мальчишку, не замечать чёрных глаз, знакомого прищура. -Меня Мария зовут, а тебя? Мальчишка насупился, опустил голову, глянул на Григория. Тот кивнул, мальчишка едва выдавил из себя имя. -Витька, меня зовут Витька. Она покормила их, нагрела воды, велела мальчишку выкупать, сама искала во что можно одеть маленького гостя. Нашла, пойдёт пока поспать, а потом… Маруся не знала, что будет потом, она не знала где так долго был Гриша, не знала кто этот мальчик ему, но конечно видела видела сходство... Они сидят вдвоём у стола, ребёнок давно спит, разметавшись на подушке. -Где…его мама? - спрашивает Маруся. Григорий молчит, потом разлепив губы, говорит, что погибла… -Он…твой сын? Муж низко опускает голову. -После победы отправили дальше. -Япония?. Кивнул. -Прости, я не мог писать, мне обещали, что недолго, а потом…потом догнало то, что должно было случиться тогда, до в о й н ы. Какой-то шустрый, молодой, решил выслужиться, раскопал старые документы, нашёл какие -то белые пятна, в общем…отправили, без права переписки… Маруся…я думал, что никогда уже, не увижу тебя… -Ааа…а я ждала. -Прости…на тот момент, я был вымотан, мне сказали, что всё…я больше не вернусь, понимаешь…прости…Мне велели учиться жить там, без тебя. -А я ждала, Гриша… -Я знаю, прости. -Скажи…если бы она…мать мальчика была бы жива, ты…ты бы остался…там? С ними, да? -Я не знаю…Маруся. Мария смотрела на этого когда-то сильного, умного, волевого человека и видела сломленного старика…Кто она, чтобы судить? -Они отпустили тебя? -Да…за недоказанностью обвинений, вернули всё, все заслуги…Мы уйдём, Маруся…я просто очень хотел увидеть тебя…Я эгоист, да. Сначала украл твою молодость, потом…твоё доверие, я знаю, но ты ещё молода, Маруся ты…ты можешь ещё родить ребёнка, выйти замуж и…прости меня… Тебе нужно уехать к родителям. -Я сама решу, что мне нужно. Маруся не спала всю ночь, утром ей нужно было на работу. Все видели и знали, что у Маруси вернулся муж и не один…Все молча жалели молодую женщину. Татьяна, председатель, взрослая женщина, улучив минуту, когда они были одни, подошла и обняла Марусю. -Поплачь, поплачь милая, что же на тебе лица нет. -Не могу, тёть Таня…будто кол вбили в сердце и… -Да я знаю, вижу, Господи…что же с людьми наделали… Она вошла в пустой дом, у крыльца почувствовала, что дома пусто, ещё тёплый чайник, картошка в чугунке…но не было ни Григория, ни пацана. Села на стул, задумалась. Она не думала о том, как ей дальше жить, не думала и не знала, потом подхватилась и вышла на улицу. Пошла быстро- быстро по дороге за село, ещё быстрее, потом побежала. Вон они, большая и маленькая фигурка. Бежит молча, ступая молодыми, крепкими ногами по земле. Догнала, прижалась к спине. Он стоит и не дышит, а глаза у мальчонки, огромные, в них плещется страх. -Идёмте домой. -И я… -Господи, - задохнулась в немом крике, - Господи, - упала на колени в промёрзшую землю, прижала мальчонку к себе. А тот за шею обхватил своими ручонками и прижался всем тельцем. Целует зарёванную мордашку. -Вы меня к себе возьмёте? Машет головой Маруся, крепко за руку держит мальчишку, смотрит на Григория, катятся слёзы по лицу у Григория, мужские, скупые. Прожили три года, не выдержало сердце Григория. Сидит Маруся у стола вроде и годами молодая, а на самом деле. Смотрит на сложившего руки на коленях Витю. -Витя…Витенька, иди сюда. Не шелохнулся мальчонка, в лихую годину дети быстро взрослеют. -Собираться нам, мальчик надо, - сказала мягко, терпеливо объясняя, что здесь их ничего не держит, - тебе в школу надо, мне надо... -Вы меня в детский дом теперь? -Как это? Ты не хочешь со мной жить? Молчит, насупился, слёзы капают большие, горячие. -Старуха Сивова сказала, что я теперь сирота, ни мамки, ни тятьки и что вы меня в детский дом сдать должны. -Это кому я что должна? Как так? Разве сыночков своих сдают в детский дом? Пусть вон своих сдаст, умная какая эта старуха, нашлась тут. -Так у неё взрослые они. -Кто? -Сыны. -Аааа, а у меня ты ещё маленький, я хочу тебя увезти отсюда, мы поедем в самый красивый город на свете, там большие аллеи, там высокие дома, там всё из белого камня, а ещё, Витенька…там есть море, и мы с тобой туда поедем. Ну, если ты, конечно, не хочешь в детский дом от меня уйти. -Нет, нет, - подскочил мальчишка, обнял Марусю крепко, - нет, никого у меня не осталось, кроме тебя…мама. -Ах, ты ж… Ахнула Маруся, прижала крепче к себе сыночка своего, Витеньку… Встретили Марусю и мама, и папа, и сестрица. -Маша, - мама вечером спрашивает, - что же про сыночка молчала? -Не знаю…мама, сглазить боялась. -Ты…сглазить? -Ну да…первого потеряла. -Девочка моя…сколько же тебе пришлось пережить. - Всем пришлось, мама, не только мне. -Как Витенька похож на Гришу, и ты знаешь, немного на тебя…что-то есть от тебя, ну какой он хороший, Маруся. Смотрит на меня и так тихонечко зовёт, будто на вкус пробует—бабууушка. -Он очень хотел встречи с вами, он вас любил всегда, по моим рассказам. -Ну Маруська, ну ты, конечно, вообще, семь лет ребёнка прятать…И ведь ни разу не обмолвилась, ни словом, - говорит младшая сестрица Шура, очень похожая на Марусю. Не хотела вас растаивать вы бы захотели приехать, а зачем эти лишние движения… -В этом вся наша Маруся… *** Витенька, только так его звала мама, Витенька — так звали бабушка, тётка, дедушка, тётушки, дядюшки. Никому мама не рассказала никогда, как она стала мамой Витеньке, с возрастом и правда стали они похожи, будто срослись, сплелись корнями. Никто не знает, даже жена. Это их с мамой тайна. Сейчас он не Виктор, он Витенька, мальчишка, стоящий посреди дороги, с уставшим, больным отцом, на стылой земле, мальчишка не знающий, что с ним дальше будет. Их догнала мама, самая лучшая мама на свете. Его мама Маруся и больше ничья… А сейчас, Витенька не может сдержать слёз, он чувствует…её время пришло... -Маме плохо. -Так что же стоим- то,- всплеснув руками, жена быстро начинает собираться, - давай быстрее, ну Вить, врач позвонил? Витенька молчит, он не может сказать, что просто почувствовал. Он сидит возле её кровати, держит сухую руку, обтянутую кожей, худенькая…хрупкая. -Витенька…сыночек мой. -Мама, - плачет Витенька, - мама моя, как я без тебя? -Ну что ты, сыночек…ты уже у меня большой, пора тебе без мамы учиться жить. Мой Витенька… Он не помнит лицо той, которая дала жизнь, они с мамой, всю жизнь, в день рождения той мамы…они сидят вдвоём и прижимаются друг к другу. Он благодарит за жизнь, мама за то, что подарила ей сыночка…Витеньку. Теперь он будет это делать один. Витенька. Автор: Мавридика д. Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.
    11 комментариев
    88 классов
    -Да ну тебя. Слушай, Тань, у тебя же Петька не пьёт? -У меня Петька не пьёт?- захлебнулась Таня, -ты вроде не красная. -А с чего мне красной быть? -А с чего бы это моему Петьке не пить? Да с такой женой как я, не только пить, ещё и гулять по бабам надо, три раза на дню, а в четверг ещё и в прмежутки, ты что не знала? Аааа, ты же не местная, а так -то об этом ещё тридцать лет назад, свекровушка моя, Аполинария Дормидонтовна, а в быту Полина Сергеевна, прямо на свадебном торжестве нашем с Петром четвёртым и заявила об этом. -С каким Петром четвёртым, Тань? У тебя разве Петька не первый муж? -С чего бы это? Первый, единственный и неповторимый. А почему четвёртый? -Ну? -Как Полина Сергеевна боролась за наследника своего, не иначе как за наследника престола какого -нибудь. Ну, а так, как наследник Пётр, то делаем выводы...Пётр Первый был, Пётр второй был, даже Пётр третий был, упокой его душеньку, ну а мой, а на тот момент Полины Сергеевны, Петенька, знать четвёртым стал. Так с чего ты взяла, что солнышко моё яснобокое, красномордое не пьёт? -Ну дак, Тань, смотрю давеча, а вы под ручку под вётлами гуляете... -Аааа, это...так мы вопросы важные решали, Надя...депутат я теперь или не депутат? Он же мне говорит, мол, депутат ты Танюха не всамделишный, дрянной, говорит депутат какой-то. Вот ежели бы ты от посёлка была депутатом, так бы я признал твоё превосходство, а с улицы, тьфу... Дебаты у нас были, с Петром Яковичем. -Да ну тебя. -Чего, не веришь что ли? Идём чай пить. -Да неее, некогда мне. -Ну конечно, полчаса стоим, языками зацепились, есть когда, а тут враз некогда стало, идём я сотами тебя свежими угощу. -Ну идём... Включив в розетку самовар, а Таня пила чай только из самовара, заварной, без всяких добавок, чёрный, крупнолистовой чай, могла выпить десять чашек подряд. Женщины тихонечко болтали, соседка уже и забыла зачем она пришла к Татьяне, вот так всегда, придёшь к ней по делу, нахохочешься и забудешь зачем приходила. -А помнишь, Танюха, как вы со Светкой Спиридоновой пообещали мне семян квашеной капусты и рассады солёных огурцов, а ты ещё сказала, что к бабушке своей в Монголию съездишь и отростков квашеных яблок попросишь? -Ахахаха, а ты тогда поверила, что ли? -А то, я ж городская, блин, была. Попросила Федю ящиков под рассаду сколотить, побольше, подлиннее, ну чтобы значит свекрови нос утереть, а то всё городская, да городская... ну тот колотит, а вы же ещё...сказали, что не меньше метра, потому что я и пелюски хотела вырастить, квашеные... Ну тот колотит, ему то что. Свекровь пришла, спрашивает, для кого гробы колотим? А у нас как раз Пальма ощенилась и кошка окотилась, та в слёзы, оёёёй, мол, уже котят всех разобрали заочно и щенят, как же мол, эта городская не уследила... Ну я, то есть. Я понять ничего не могу, Федька тоже, показываем ей приплод, теперь та понять ничего не может. Опять про гробики. Ну я -то уже тёртый калач, меня -то уже две, кхм...хозяйки обучили, я ей так пренебрежительно, мол семян дадут, квашеной капусты, рассады солёных огурцов, а Таня от бабушки из Монголии, отростки от яблок мочёных привезёт... Свекровка аж зазаикалась...Она, аж присела, а Федя так ржал, что соседняя кобыла отозвалась... Танюха, они же меня потом пару лет за булками с маком в огород посылали, просили, если в город еду, морковки варёной, семян купить, они же меня селёдку солёную ловить с собой брали... -Ну весело же, Надюха. -Ага, весело...весельчаки, блин, Толик, Федькин младший брат, пошли как -то с ним за коровами, он так смотрит, зас***нец, сосредоточенно, а потом руками всплеснул и выругался. Я на него пришикнула, а он мне, мол, бабки Юдихи козёл, опять нашу корову п о к р ы л, смотри у неё какие бока, опять придётся топить этих козлобыков...ты, мол, поругайся на пастуха, ты же взрослая, тебя послушает...Он не доглядел... Хорошо, что я того пастуха не увидела. Я домой пришла и так значимо говорю своему, мол бабки Юдихи козёл, корову нашу покрыл, а сама краснею, ну стыдно мне было такое говорить, ну кого я там, девчончишка...Мол, Толик сказал, что надо пастуху высказать. -Ах, он, паразиииит, - закричала свекровка и побежала вон из хаты за живот держась, я думала пастуха ругать рванула, ну. А мой ничего, держится, спрашивает, что делать будем. Я ему в ответ, мол Толик сказал, топить будем... Он красный весь сидит, трясётся видно топить не хочет, спрашивает кого топить? Пастуха? Я ему чуть не плача отвечаю, что козлобыков, Федька упал, трясётся гад, в окно смотрю, свекровь моя, Таисья Павловна, Толика по двору гоняет, орёт на него, сама красная, смеётся, слёзы вытирает... -Надюх, ты что? в школе не училась, что ли? -С чего бы это, училась, я и ПТУ закончила, я же швея, чего ты. -Закончила она, ПТУ закончила, на швею, а вот не знаешь, Надюха, что корова от козла - козерога принесёт... -Да иди ты... Смеются соседки. -Вот до каких времён дожили, Танюха... -До каких? Хорошие времена, гласность, перестройка. Всё отлично, Надюха, главное, что не тридцать седьмой год... -Да где же нормально, Тань...Давеча Ирка моя, с о п л я зелёная, смотрю, прячет м о р д у, что такое? А она накрасилась, Таня...накрасила ресницы, губы намазала... -Сколько ей? Шестнадцать? -Да каких шестнадцать, Таня. Пятнадцать лет и девять ой, нет...десять месяцев, ну... Я её отшлёпала, иди, сейчас же умойся, говорю, пока отец такого срама не увидал... Они ведь сейчас смотри какие, грамотные, Тань, они же песни какие слушают, а там всё про этот про *экс...Господи, мы раньше и не знали этого, а они сейчас что творят...Это в деревнях, а в городах, что? Сестра говорит, страсть господня, то волосья вот так вот, начешут, то цепями обмотаются... Вот Таня, смех смехом, а бабку Федину то и вспомнишь, она говорила, что время анчихриста придёт...вот оно к тому всё и идёт... -Да ладно тебе, Надь, чего жути -то нагоняешь, ты лучше, вот что мне скажи, у тебя бабки знакомой нет, чтобы испуг лечила? -Бабки? Так Колываниха же, я помню, Ирка тогда, вот такую грыжу наорала... -Да нееее, мне надо, чтобы у животных испуг лечила. -Как это? Да так, Луис Альберто, чёрт плешивый, попёрся вчера на речку, батя пошёл рыбки поймать с утреца, ну этот увязался за ним... -Кто?- в ступоре сидит Надежда. -Да говорю же тебе, Луис Альберто, ну кот наш старый, с отмороженными ушами и хвостом переломанным, ну что Васькой раньше был-то...он же по молодости завсегда с батей на рыбалку ходил, ну по своей молодости и по батиной тоже... А теперь оба не молодые, попёрлись, батя червей дома оставил, решил колбасы на крючок нанизать, у него с собой завсегда бутерброд с докторской. А Луис Альберто, ну Васька - то бывший, тоже докторскую любит, батя вытащил из кармана, тот и вцепился в кусок, с разбега, да промахнулся и бате в палец, как... тот со страху мотанул рукой и бедный Луис в воду отлетел, а там ондатра сидела... Вот мы с Петей и искали нашего гурмана. Он там со страху все камыши обделал, в дупле застрял, еле нашли, он головой туда застрял, туда и орал, пока не охрип... Бате -то что, ему водки на палец, самогона внутрь и всё...А Луису Альберто плохо, страх у него теперь. Надюха смеётся вытирая слёзы... -Ой, Танюха, ну я не могу...Как ты так живёшь? Ведь у тебя всегда смех, где бы ты не появилась, всё, все животы рвут. -Я же недаром в Культпросвете училась...Меня же в артистки не взяли, сказали, учёного учить, только портить. Ты, что думаешь, меня из-за хромой ноги не взяли, что ли? Да прям...меня сам... Чарли Чаплин, вот так, по голове погладил и сказал мне, чтобы ехала домой и никогда не грустила... Мол все артистки мира, тебе Таньющка и в подметки не годьятся. Так и сказал, да, Надь...Он же мне завсегда с экрана подмигивает, мол, как ты там Танюха, не грустишь? Я вот и выполняю его завет. -Какой Чарли Чаплин, Тань?Тот самый? -А то...Он к нам приезжал как раз, вот я и хотела в артистки попасть...А попала вон, в училище...Мда...Ой, Декольте, а ты чего вылезла, чего детей бросила? Ах, ты, кися моя, Декольтешечка, иди, иди сюда, я тебе молочка налью... -Танюха...А как у тебя собаку зовут? -Этого что ли?- Таня показала на маленькую кудлатую собачонку, что спала на веранде под столом, - этого Бобик, иногда Жорик, иногда Свитер... -Ахахаха, да не...На цепи который, по проволоке бегает, вс забываю. -Ааа, так Кабысдох. -Почему? Он вон какой, упитанный. -Не знаю...я его люблю, мясо на холодец сварю, косточки разберу, пойду ему вынесу, мелкому то что, кину чуток, тот и доволен, грызёт, урчит, а Кабыздошеку своему, я собственноручно даю. Кашку варю своему старичку. Сяду около него, на пенёчке, он знаешь, аккуратно так берёт, пока не разрешу, не возьмёт. Уж мы с ним всё обсудим... -С кем, Танюх, с собаааакооой? -Ну, не с пеньком же. Он знаешь какой ко мне попал, с обрывком верёвки на шее, его Юрка мой, тогда мальцом ещё был, в лесу нашёл, к дереву привязанным. Истощал весь, щенком был, зубки махонькие, грыз верёвку, не Юрка, щенок. Мой рыдал, ножичком перочинным старался перерезать, с Витькой Евдохиным, потом бутылку разбили, из-под воды, с собой брали, вот осколками и перепилили. Он следом плёлся, щенок, а Витька Юрку на себе тащил, пока верёвку резали, распластал себе руку сынок наш, сознание потерял... Выбежала, Витька ревёт в голосину, на себе Юрку прёт, следом собачёныш ковыляет... Ох...У Юрки шрам на руке, с Витькой друзья такие, что я те дам...а мне вот, латка на голове седая, да Кабысдох в придачу.... -Да ну тебя, что-то я исплакалась вся... -Ууу, Надюха, если я тебе расскажу, как с Полиной Сергеевной за Петеньку моего воевали, ты бы там слезами умылась... Я тебе потом, как нибудь расскажу. -Ой, а что это мы засиделись побегу я, Таня... -А чего приходила -то, - уже закрывая калитку за гостьей, спрашивает Татьяна. -Да я уже и забыла, так видимо, поболтать...с тобой же поговоришь, будто в речке с крещенской водой умоешься, жить хочется. -Ну да...ты свекрови моей это как - нибудь намекни, а то все тридцать лет я у неё ведьма, да баба Яга, любит меня старая... И чего приходила, от дел только отрвала, тааак, что я хотела сделать? А, точно, надо Петечке задание дать...пол чтобы перестелил, а я его синей краской покрашу, пол -то...Красота... -Мамммааа, - в калитке качается здоровый, пьяный мужик. Тьфу ты чёрт, опять нажрался, -думает Таня про себя, а потом ковыляет ему на встречу, улыбается и протягивает руки. -Папа наш вернулся. -Мамма...я немноггго, ик, пьян... -Мальчики, помогите занести моего ясноокого в дом, мне одной не справиться, - обращается Таня, к переминающимся с ноги на ногу мужикам, что обмывали аванс... Они ещё не знают, что скоро обмывать будет нечего и нечем, а пока... Осторожно взяв своего бригадира под ручки, нечсут его в дом, переговариваясь между собой, как же повезло Петру Яковлевичу с женой, им то дома концерт обеспечен. -Кладите, кладите, от сюда... -Мамма, - мычит Пётр четвёртый. -Ну что тебе, что тебе, папа... Утром Пётр Яковлевич пьёт крепкий чай с сахаром. -Ничего не понимаю, мать. -Что такое, Петруша? -Да спокойно сидели, не дрались, а всё тело болит...неужто мужикик меня за что, отвалтузили? -Да не, Петя, они тебя привезли, на диван положили, раздеть помгли, всё с уважением, нее, зря ты на ребят нагвориваешь. Возможно болезнь у тебя, Петя. -Какая, мать?- выпучил глаза Пётр. -Набутылочная, скрытая, утюжная волчанка. -Что это? Разве есть такая болезнь? -Есть, Петя...ты только не говори никому, у тебя уже какой раз так, как выпьешь, так... -Ну...точно. А почто не гворить -то? -Она заразная, Петя, хочешь чтобы все от тебя отвернулись? -Ох, ёёёёперный тиятр. -Угу, ты чего думаешь, Колька Пастухов пить бросил резко? -Неужто и у него? -А то, только тссс, мне Лизка по секретуту сказала, тот вообще, чуть не того... -Кого, того? Танюха? -А то ты не понимаешь. Молчи смотри и Кольке не дай знать, что ты тайну его знаешь, про себя он смолчит, а про тебя всем растреплет... В зарплату Петя пришёл трезвый, принёс конфет, "Мишка на севере". Итак, на неделе три прздника было, Пётр ни-ни, трезвенник. Сидят с Колькой Пастуховым, делают вид, что им и не хочется совсем... -Мать, а что это у нас утюг старый, чугунный, в пиме моём старом лежит. -Ааа, это... да бабка Ковалиха сказала, мол, чтобы мыши ушли из дома, надо так сделать. -Ха, ха, ха и ты поверила? -Ну помогло ведь, Петя, помогло... Утюг спрячу, валенок на крышу унесу, мало ли..надеюсь не понадобится больше, ну свекровушка...могла ведь раньше сказать, что своего старика так вылечила, нет же, молчала столько лет. Даст бог, Юра пить не будет, а если что, сразу Насте рецепт расскажу... и утюг по наследству передам, отходит хорошенько валенком с утюгом внутри, авось поможет, тьфу, тьфу, тьфу, хоть бы не пригодилось Кабыздооох, Кабыздошенька, иди мой милый, иди, Таня тебе кашки с варила, со шкурочками куринными... Автор Мавридика д. Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤
    2 комментария
    21 класс
    - Главное, не волнуйся, - мягко произнесла Станислава. – Любая женщина это стерпит. Ты тоже. Просто делай, как я говорю… На самом деле, она боялась. Мири была хрупкой двадцатилетней пианисткой, которую привезли в лагерь месяцем ранее. Она выжила только потому, что фрау Хёсс, которая была женой коменданта, любила послушать музыку. Мири звали сыграть на фортепиано, причем приказ мог прозвучать как днем, так и посреди ночи. Особенно, если в доме семьи Хёсс собирались гости… Но даже для нее персонал медпункта не стал делать исключение. Станислава Лещинская знала, что после этого ее могут наказать по двум причинам: во-первых, она помогала Мири. Во-вторых, если бы у нее не получилось спасти пианистку. Тогда фрау Хёсс наверняка обрушила бы на Станиславу весь свой гнев. Два взаимоисключающих момента… Такой была вся жизнь в этом темном месте: полная противоречий, нарушавших естественный ход жизни. Прежде чем приступить к делу, Станислава опустилась на колени и обратилась к Пресвятой Деве. Все в ее руках! Она сразу вспомнила день своего первого причастия. Тогда девочку в белом платье торжественно вели к храму, где собралась примерно дюжина таких же, как она. Ян и Генрика Замбжицкие не могли позволить себе дорогой ткани для платья, но постарались, чтобы Станислава выглядела прелестно… Словно ангел. Они понятия не имели в тот день, что их дочь однажды станет подлинным ангелом для трех тысяч женщин… Стася появилась на свет 8 мая 1896 года в Лодзи. Ее отец работал плотником, мать – на текстильной фабрике Израэля Познаньского. Когда девочке исполнилось двенадцать лет, семья решила попытать счастья в далеком Рио-де-Жанейро, куда ранее перебрался один из родственников. Описывая свой новый дом на другом континенте, он то ли преувеличивал, то ли, действительно, видел мир вокруг себя в розовом цвете… Но Замбжицкие быстро разочаровались в Южной Америке. Сначала долго не могли найти работу, а потом устали от вечной жары. Климат показался им таким тяжелым, что они выдержали всего два года и засобирались обратно в Лодзь. Тем более, что Ян получил небольшое наследство. Так что Стася вернулась в католическую школу, где училась до этого, и окончила ее в 1914 году. Можно сказать, что судьба сама выбрала ее. 1914-й, начало Первой мировой! На страницах газет печатали фотографии, как принцессы, княжны, королевы и герцогини работают в госпиталях. Профессия медицинской сестра была не только чрезвычайно востребованной, но и очень почетной. Стася пошла на курсы и преуспела. Помогала в госпиталях, а еще работала в Комитете поддержки бедных. - У вас огромное сердце, пани Замбжицкая, - говорили ей. Ведь Стася могла работать сутками, словно не замечала усталости! Как раз в это самое время за Стасей начал ухаживать офицер Бронислав Лещинский, который был старше ее на восемь лет. Мир вокруг рушился, менялся, на этом фоне ухаживания происходили стремительно… И вот уже 17 октября 1916 года Стася вышла замуж. Бронислав, который до войны работал наборщиком, вскоре был ранен и вернулся к своему прежнему занятию. У них родились дети – дочь Сильвия и трое сыновей. А в 1920 году Лещинские перебрались в Варшаву, потому что именно там Стася решила выучиться на лучших акушерских курсах. Она определилась с профессией окончательно: будет помогать женщинам впускать в мир новые жизни! Два года кропотливого труда, сидения за книгами не прошли даром – Стася получила диплом и право работать. И после этого Лещинские вернулись в Лодзь, где поселились в одном из самых густонаселённых районов города – Балуты. Хорошенький особняк на улице Журавия новоявленная хозяйка обставляла с большой любовью… Но тучи сгущались над всей Европой... Во время немецкой оккупации Лодзи, практически все мужчины из семьи Стаси вступили в Национальные вооруженные силы. Тех, кто имел отношение к этой организации, немцы старались вычислить и арестовать. В ночь с 19 на 20 февраля 1943 года люди в серой форме вошли и в дом Стаси… Ее саму вместе с дочерью отправили в женскую тюрьму на улице Гданьской, муж и сыновей – на улицу Роберта Коха. Разбирательство было недолгим: уже в апреле Стася узнала, что ее ждет Аушвиц-Биркенау… На руке выбили номер – 41335. Узнав, кем она работала на воле, в медпункте хмыкнули. Конечно, в лагерь привозили разных женщин, и некоторые из них оказывались беременными… Но никаких официальных приказов на их счет не существовало. Местный лекарь решил пустить дело на самотек: он сам не притронется к узницам, а если Стася может им помочь – ну пускай. Все равно из этого ничего не выйдет. Мири Коэн была напуганной двадцатилетней пианисткой. Когда пришел ее черед рожать, она залепетала что-то, а потом громко назвала Стасю мамой… Впоследствии еще сотни женщин обращались к акушерке из Освенцима именно так: мама. И ангел. Паек был скудным, женщинам и так приходилось туго. А тут еще беременность! Но Стася старалась помочь всем. Ободряла, выхаживала, оказывала посильную помощь. В ее распоряжении были самые примитивные вещи – чан с водой и старые простыни. Но аккуратность этой женщины, ее горячее стремление сделать все как можно лучше, привели к тому, что… все узницы выживали. - И сколько у тебя было осечек? – как-то с насмешкой спросил у нее местный лекарь – толстый мужчина в блестящих очках. Стася пожала плечами. - Ни одной. По лицу медика было видно, что он ошеломлен и раздражен одновременно. Как это – ни одного несчастья? Да при таких условиях половина не должна была выживать! Потом Стася ухаживала и за детьми. Сама смотрела за ними, из лохмотьев мастерила пеленки. Чтобы они быстрее высохли, сушила их… прямо на себе. Женщины боготворили ее. Акушерка справлялась со своими обязанностями безупречно. Но не все дети впоследствии смогли вырасти. Не всех оставили с матерями. Голубоглазых и светловолосых отнимали сразу, а потом переправляли их в приюты организации «Лебенсборн», чтобы отдать на усыновление состоятельным арийцам. Выправляли для них фальшивые документы, придумывали новые имена. Стася не знала точное число ребятишек, которых таким образом изъяли у матерей. Но она кое-что придумала. Обычно она делала маленькие метки под мышкой младенцев. Крошечные, едва заметные. Позже, когда женщины уже обрели свободу, они искали своих детей именно по этому тайному знаку и некоторые их находили… Считается, что Лещинская приняла 3 тысячи родов. Она работала лагерной акушеркой до самого освобождения 27 января 1945 года. Красная Армия вошла в Освенцим (Аушвиц-Биркенау – это немецкое название) и несчастные обреченные вздохнули свободно. Стася вернулась в Лодзь и продолжила помогать людям. Принимала роды до 1957 года, когда вышла на пенсию. А потом написала книгу, которая стала известна на весь мир. «Я просто выполняла свой долг, - говорила она, - в лагере ведь тоже были дети. Кто-то должен был принять их». Сыновья Стаси выжили и смогли обнять свою маму. Они тоже прошли свои испытания в лагере Маутхаузен… Стаси не стало 11 арта 1974 года. Еще при жизни кто-то сказал, что она святая. С этим Станислава Лещинская была категорически не согласна. - Неужели, - говорила она, - достаточно оставаться человеком в трудной ситуации, чтобы тебя причислили к святым? Автор: Ника Марш. Спасибо за прочтение! Оставьте отзыв в комментариях.
    4 комментария
    25 классов
    И вот тогда ей придавили ногу. Да так, что аж в глазах вспыхнуло, и полились из них слезы. — Осторожней! Ну что же это такое?! — не выдержала женщина. — Господи, кто там такой неуклюжий? Сбоку буркнули извинения, отвернулись. Аня поджала, сколько могла, больную ногу, скосила глаза на своего обидчика. Стоит, качается, портфель к груди прижимает, прикрывается, поди, вчера пил беспробудно, вот и стыдно людям лицо показать! «А л к о г о л и к! — сразу догадалась Аня. — Спивается род человеческий…» Ногу жгло огнем, хотелось сесть и снять обувь, но уж куда там! Не вырвали бы сумку вместе с хлынувшей толпой!.. Наконец доехали до «Москворечья», народу стало меньше. Анна Гавриловна, прихрамывая, дошла до освободившегося места, села. Рядом с ней пристроилась старушка. Сначала она сидела молча, крутила в руках носовой платок, вздыхала, явно тяготясь своим молчанием. — Какая следующая? — наконец не выдержала она. — Дочка, я не слышала, какая? — Печатники, — ответила Аня. — Чего? — Печатники же, говорю вам! — Ах, да… Ну–ну… — Опять закрутился в руках клетчатый носовой платок. — А у меня ж правнуки, дочка! Целых трое! — поведала гордо старушенция. — Хорошо, — Аня отвернулась к окну. Отдавленный на ноге палец пульсировал и ныл, заставляя Аню то и дело переставлять ножку. — Нет, дочка, это не хорошо! Совсем не хорошо! Это замечательно! — Бабуля вдруг шлёпнула себя по коленке. — Ой! Ну такие выдумщики, такие озорники, что тебе котята. У тебя, дочка, когда–нибудь были котята? — Не было у меня котят. И вообще у меня аллергия! — Аня нахмурилась. Такое беспокойное соседство ей порядком надоело. — Аллергия? Ерунда! Ты попей настою, я скажу, что с чем! И как рукой снимет. Это у вас, городских, вечно прыщи да сыпи, а как переедешь в село, мигом очистишься. Вот я тоже своим говорю: отдайте мне детишек, я буду их настоями поить! А жена Петьки, внука моего, ни в какую! Та ещё коза досталась, ослица, ей–богу! Упрется, не сдвинешь! Придумала себе давеча, что рожает. Я ей говорю, рано ещё, погодить надобно, а она гнет своё, рожаю, и всё тут! Ну Петя её в машину и повез в больницу–то. Она и там скандал устроила. Приняли роды, что ж делать!.. Да, дал Бог внучку женушку, одно наказание! Да… Анна Гавриловна уже набрала полные легкие воздуха, чтобы сказать, что ей совершенно не интересны эти подробности, и что обсуждать родню с посторонними не хорошо, но оказалось, что бабулька, уткнувшись подбородком в грудь, спит, даже похрапывает, морщится во сне, постанывает. Аня закатила глаза, потом попыталась читать. В сумочке всегда был какой–нибудь глупый романчик, чтобы не скучно было в дороге. Электричка как нарочно тащилась так медленно, что Аня рисковала опоздать на работу, хотя какая тут работа с больным пальцем. — …Так вот про котят! — Аня вздрогнула, над ухом опять заговорило. Бабуля встрепенулась, сложилась пополам, покопалась под сидением и вытянула в проход корзинку. — Вот я тебе сейчас покажу! И стала вынимать из корзинки котят, штук пять, те пищали, ползли куда–то, цепляясь за кофту своей хозяйки малюсенькими коготками. — Да что ж вы делаете?! Уберите немедленно! Уберите! — зашептала Аня, огляделась. Ей почему–то стало стыдно и за старушку, и за себя. — А как же ты выберешь, если я уберу? Ты одного возьми, махонького. Вот, хоть этого, с черным носом. Беленький, а нос, как ворона клюнула. Это на счастье. Бери, я разрешаю! Бабуля сунула котенка Анне Гавриловне на коленки, тот жалобно мяукнул, Аня вся подобралась, приподняла руки. — Заберите сейчас же! Иначе… Иначе… Но тут по вагону пронесся слух, что идут контролеры, бабуля тут же сгребла котят обратно в корзину, сделалась спящей. Анна Гавриловна, улучив момент, встала, протиснулась мимо стоящих в тамбуре пассажиров, доковыляла до другого вагона. Палец уже не пульсировал, а просто болел, постоянно, нудно, как идущий по осени дождь… … Михаил Романович был рассержен! Кто–то, пока ехали в электричке, облил его брюки супом! Да–да, жирным говяжьим бульоном, да так, что пятно расплылось, и никак его не скрыть. А ведь Миша ехал на важную встречу, его командировали от конторы, наделили полномочиями, на него рассчитывали… А он теперь отвратительно пахнет супом. Позорище! И уже не вернешься домой, совершенно нет времени… Это, видимо, случилось, когда электричка резко затормозила, все повалились вперед, Миша тоже едва не упал, но удержался. Сзади на него напирала какая–то женщина, она стервятником поглядела на него, скривилась презрительно, отвернулась. Как будто это Миша виноват, что поезд дернулся, как будто это он всех толкнул!.. Ох уж эти женщины, всегда найдут виноватого… Выскочив у Царицино, Миша пару минут полюбовался виднеющимися из–за деревьев башенками усадьбы, загадал приехать сюда ещё раз, уже просто так и погулять по парку, окунуться, так сказать, в эпоху. Но это потом, а сегодня следует сосредоточиться, юркнуть в метро, найти в кармане жетон, сесть в вагон, ловя на себе недовольные взгляды попутчиков. Жара, градусов тридцать, духота, а от Миши несет супом… — Извините! — буркнул он совсем уж кислому лицу, что сидело напротив. Лицо как–то неопределенно расплылось то ли в улыбке, то ли в усмешке, цокнуло и отвернулось. Михаил Романович быстро оглядел пятно. То уже подсохло, стало светлее, но оставалось всё таким же жирным, противным. Документы! Не потерял ли документы в этой толчее?! Миша сунул руку в портфель, покопался там. Всё на месте. Его же ждут в институте! Михаил вез в МИСиС важный договор, если всё срастется, то студенты смогут проходить практику у них в конторе… А важнее всего, что он сможет почаще видеть одну студентку, Женечку. Она собирается писать диплом как раз по теме Мишиной лаборатории. Было бы здорово видеть её рядом каждый день… Михаил Романович задумался, стал машинально притоптывать. Лицо, сидящее напротив, из кислого стало постным. Оно принадлежало женщине в летах, с кудельками на голове и огромными серёжками, бирюза в серебре. Даму раздражало и то, что Миша так молод, и что дёргается, улыбаясь при этом, ну и конечно запах супа… …Анна Гавриловна, прихрамывая и то и дело оглядывая юбку, не осталось ли на ней кошачьего волоса, прошла через проходную, расписалась в журнале. — Что, Аня, не задался день? То ли ещё будет! — подмигнул ей вахтер, дядя Сеня. — Моя вчера на картах гадала и… — Извините, мне сейчас не до этого! Я пойду… — Аня проковыляла к лифту, поднялась на пятый этаж, дошла до их с Татьяной Васильевной кабинета, зашла и наконец опустилась на стул. Снять туфельку оказалось делом нелегким, но стянула, поморщилась, разглядывая припухший пальчик. — И у вас не всё гладко? — кивнула на вытянутую ногу Ани Татьяна Васильевна, сидевшая за столом, потрясла бирюзой в серебре. — Мда… Ничего, холодное только надо, я сейчас их холодильника что–нибудь принесу. Был там у меня в морозилке оковалочек, его и возьмем. А я, представляете, — сказала Татьяна в раскрытую морозилку, как будто оковалку, а не Анне Гавриловне, — сижу в метро, а передо мной парень стоит, и от него супом разит, да так с чесночком, с лавровым листом. Вы же знаете, Аня, я села на диету, жесткую, мне постоянно есть хочется. А тут суп… Я чуть не расплакалась! Хорошо хоть, вышла быстро. А он дальше поехал, солидный, с портфелем, и с суповым пятнышком на брюках. Не отстирается ведь теперь… Татьяне Васильевне вдруг стало жалко мальчишку в испорченном костюме, она вздохнула. — Суп… Да, я тоже привезла. Надо убрать, чтобы не скис! — Аня сунула руку тряпичную сумку, что всегда носила с собой, нахмурилась, порывшись рукой в недрах авоськи. — Похоже, суп сегодня не только у вашего молодого человека пролился. Дядя Сеня прав, день из рук вон плох! Крышка стеклянной банки чуть открутилась, жидкость просочилась наружу уже, кажется, давно, но Аня не замечала, думая только о ноге. А вот теперь расстроилась, обед всё–таки… — Да выкиньте эту вашу авоську! — махнула рукой Татьяна. — Ань, ногу клади! Да на табуретку, куда ты её на стол–то! Зайдет кто, а у тебя ноги у ушей! — совсем уже по–матерински распоряжалась коллега, погладила Аню по голове, как маленькую, положила к пульсирующему болью пальцу холодное, взяла сумку и унесла куда–то, а когда вернулась, сообщила, что с диетой покончено, и сегодня они — Аня и Татьяна — пойдут в кафе за углом и съедят там по борщу и отбивной. — Довольно истязать себя, обделять и заставлять страдать! — как лозунг, изрекла Татьяна Васильевна. — Голодная женщина страшнее участкового! А муж меня и так любит. Татьяна покрутилась у зеркала, втянула симпатичный животик, чуть помассировала щёчки. — Мне кажется, ваш Петр Фёдорович любит вас не телесно, это что–то более высокое! — вздохнула Аня. — Моему Юрке так не суметь… Женщины улыбнулись друг другу и стали смотреть на Анин палец под прозрачными капроновыми колготками. Тот потихоньку успокаивался, как будто младенец засыпал, наконец получив желанное насыщение… … Миша вылетел на «Октябрьской», помчался в МИСИС, долго объяснял, кто он и к кому, ждал в приемной, слушая, как секретарь стучит по клавишам, набирая текст, выпил воды и всё пытался сесть так, чтобы не было видно злосчастного пятна. С бумагами разобрались быстро, поставили подписи, пожали друг другу руки, и вот уже Миша на свободе. Господи, он не был тут, в центре, кажется, сто лет! Нет, не сто, всего три года, но всё же давно. Парень прошелся по Ленинскому, поглазел из–за забора на то, как плещет фонтан у Академии наук, хотел погулять в Парке Культуры, но, посмотрев на часы, понял, что не успеет. Женя уже должна выйти из института, нужно её встретить, только брюки эти несчастные, как же с ними?.. … Анна и Татьяна «кутили» в кафе. Отменный борщ, жульены, отбивные и салат, потом кофе, малюсенькие чашечки, как и принято пить этот напиток… — Нас, наверное, уже обыскались! — спохватилась Аня, посмотрев на часы. — Ну и пусть… — томно закурила Татьяна Васильевна, выпустила колечко дыма. — У нас поминки по моей фигуре, так и пусть не отвлекают! Официант! Официант, ещё кофе! И по «Берлинскому» пирожному! Ешь, Аня! Нас ждут великие дела! Поели, наконец вернулись на рабочие места, стали писать, звонить, считать, складывать бумаги стопочками, запечатывать конверты для отправки в ведомства, одним словом, закрутились. Когда опомнились, на часах уже было семь, только за окошком светло, весна всё–таки! Долго прощались у метро, смеялись, Аня совсем расходилась, забыла уже о ноге и утреннем происшествии с котятами. — До понедельника, Анютка! — До понедельника, Татьяна Васильевна! Хороших выходных! — крикнула вслед коллеге Аня, нырнула в метро, оттуда в электричку и… И опять наткнулась на ту самую бабульку. — Ой, батюшки! Это снова вы? — на весь вагон протрубила старушка. — Садитесь рядом, вот сюда! Да не буду я приставать с котятами своими, продала всех до единого, даже вашего, с черным носиком! — доверительно сообщила она. Аня сначала засомневалась, но всё же села рядом, кивнула. — Поздравляю. — Спасибо! Денежки теперь будут, правнукам гостинцев куплю. А у вас как день прошёл? — Бабушка устроилась поудобнее, рассчитывая, что Аня подробно опишет свой рабочий день. Но женщина только улыбнулась, вспомнив, как сидели в кафе с Татьяной Васильевной и уплетали борщ, как всё пристраивали к больному пальцу «оковалок», оказавшийся забытым ещё с Нового года кусочком свининки, который должен был пойти на холодец, но чем–то не угодил Татьяне и был оставлен в наказание промерзать. И это было так приятно, что Татьяна Васильевна дует на отдавленный палец, сюсюкает с Аней, как с маленькой, нежит её... И хорошо, что она бросила диету, за что выпили две чашки восхитительного кофе… — Отличный был день. Даже не думала, что так всё получится! Устала только немножко, — поделилась всё же своими чувствами Анна Гавриловна. — Устать — это хорошо, это правильно, — выпятила губы бабулька. — Муж–то есть? — Есть. — Тогда совсем славно. Ой! Какая станция? Заболтала ты меня, девчонка! Я и проехала. Пустите! К выходу пропустите! Не успею! Она протиснулась к выходу, стала подпрыгивать, высматривая, какая следующая станция, потом вышла и торопливо засеменила куда–то. Аня проводила её взглядом и улыбнулась. Смешная старушка… … Войдя в прихожую, Анна Гавриловна удивилась. Никто не встречает, сумки не отбирают, не ругают, что опять задержалась на работе. Но домочадцы все тут, вот туфли дочери, вот Юркины ботинки. — Привет! Я пришла! — на всякий случай сообщила женщина. В ванной выключили воду, открылась и закрылась дверь, из–за неё вынырнула девчонка. — Привет, ма! Я сейчас, дело одно только решу! — развернулась и опять скрылась в ванной. Загрохотал таз, уронили в раковину мыло, мужской голос зашептал что–то. Анна Гавриловна, заподозрив недоброе, решительно направилась вслед за дочкой. — Женя! Что происхо… — она не договорила, уставившись на парня, стоящего рядом с девушкой. На нем были Юркины спортивные штаны «Олимпиада–80» и майка, кажется, деда. — Мам, да ничего не происходит! Знакомься, это Миша, мы давно дружим! — Женька подтолкнула молодого человека локтем, тот кивнул. — Его в электричке сегодня облили супом, представляешь! Какая–то дамочка расплескала прямо ему на брюки. Вот, мы отстирываем. Ну надо же так испачкать! — сокрушенно прошептала Женя, склонилась над тазом, поковыряла там пальцем. Михаил и Анна Гавриловна внимательно поглядели друг на друга. — Извините за суп, — прошептала вдруг Аня. — Простите за ногу, вышло случайно! — сглотнул Миша. — Ничего. Уже не болит. Миша, да? Скажите, пожалуйста, а вы сегодня в метро не встречали женщину с сережками из бирюзы? — поинтересовалась Аня, решительно засучила рукава, подошла к тазу, тоже посмотрела на плавающие там брюки. — С кислым таким лицом? Была… Всё косилась на меня. А что я мог поделать?! Я не виноват! — горячо оправдывался Мишка. — Ну, с кислым или нет, не могу сказать, но что вы спасли её от голодания, это точно! Это моя сотрудница, Татьяна. Сегодня она попрощалась с диетой. И всё благодаря вам, Михаил! Да–да! Я–то всегда уходила из кабинета, чтобы не смущать её вкусными запахами своих домашних обедов, не дразнить. А вот ваше появление в вагоне метро всё изменило. И знаете, Миша, она так счастлива! Я вам передать не могу. И вот ещё что… — Анна строго посмотрела на дочь. — Похоже вы тоже с чем–то распрощались. С брюками. Женя, зачем ты взяла отбеливатель?! Ну надо же читать этикетки! Анна Гавриловна подцепила одну брючину, приподняла, показала белесые разводы. Миша присвистнул, Женя охнула. В ванную сунулся Юрик, Анин муж. — А я им говорил, Анютка, чтобы тебя дождались! Но нет, всё сами! — сообщил он. — Ну ничего. Это ерунда. Женя сегодня натворила ещё одно безобразие. Иди, оно в гостиной. Аня медленно пошла за мужем в комнату. Там, в картонной коробке, сидел котенок, беленький, с черным пятнышком на носу. Он потянулся, упал набок, стал валяться на подстилке. — Знакомься, мама, это Тоша. Я его у старушки купила, уж очень мне его стало жалко. Правда, хорошенький? — обняла мать за шею Женя. — Правда, — вздохнула Аня. Она соврала про аллергию. Просто там, в электричке, жизнь была какой–то одной, а сейчас, вечером, дома, стала совсем другая. Теперь в ней есть Миша, его линялые брюки, скорая Женькина свадьба, бунт Татьяны Васильевны против диеты и странная старушка с кучей правнуков. Ах, да, вот теперь ещё в ней есть Тоша. Он славный. Анна Гавриловна махнула рукой. — Ладно, будем считать всё это ниспосланным свыше… Я пойду сейчас, ужин приготовлю, а вы найдите Михаилу приличную одежду. Юра! Да отцепись, что ты на людях–то?! Но муж только ещё крепче прижал её к себе и целовал, целовал, как когда–то в молодости. Аня сегодня вечером была чудо, как хороша, как тут удержаться?! Прав был вахтер, дядя Сеня, то ли ещё будет!.. Автор: Зюзинские истории. Спасибо, что прочитали этот рассказ ☀️ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?
    1 комментарий
    19 классов
    В один миг нахлынули воспоминания. *** Родители Веркины погибли рано. По своей глупости ушли, сиротой дочь – подростка оставили. Городские оба, деревенскую жизнь только по рассказам и знали, а тут на новогодние каникулы ни с того, ни с чего собрались в деревню, мол свежий воздух, отдых на природе. Хотели всей семьёй ехать, да Вера с классом на экскурсию поехала. Решили, что позже дочь к родителям присоединится. Не увидела Вера больше родителей живыми. Зачем они полезли эту вьюшку закрывать, уже никто не узнает. Вьюшку закрыли, легли спать, и не проснулись. Угорели во сне. Из всех родственников осталась у Веры бабушка по линии отца, да тётка, сестра матери, что в другом городе жила. Она то и взяла племянницу на воспитание. Ещё дед был у Верочки, материн отец, да только не шибко то хотел он общения. И мать с ним почти не общалась, и Вера плохо его знала. Когда хоронили родителей Веры, дед сам к ней подошёл, неуклюже обнял, хлопнул по спине, и сказал: – Ты на помощь- то мою не надейся, у меня помимо Инки тоже дети да внуки есть, на всех не разорвусь, но хоть в гости иной раз заходи. Адрес- то помнишь? Адрес Вера помнила. Часто заходить не могла, в другой город уехала с тёткой, но когда на каникулах приезжала к бабе Маше, папиной маме, обязательно приходила к деду Боре. Тёплого приёма никогда не было. Надька, новая жена деда, которая была намного его моложе, всегда недовольно хмурилась при виде Верки, и демонстративно уходила в другую комнату, не забыв при этом громко хлопнуть дверью. Ни задушевных бесед, ни приятного чаепития, ничего этого не было. Какой уж тут чай, когда и воды попросишь, так швырнут стакан, что жажда сама по себе проходит. Поначалу ещё пыталась Вера рассказать, как у неё дела, и что нового, но дед её прерывал, мол что мне твои дела, когда своих не счесть. Потом уже дед и Верка молча сидели друг напротив друга, глядя в пол. Беседа не клеилась. После скомканной беседы в пару слов дед находил неотложные дела и уходил, и Вера тоже уходила. Вспомнила вдруг Вера, как зашла к деду в тот момент, когда их семья собиралась обедать. Это и был последний её визит к деду. Дед, Надька и их младший сын Егор с аппетитом уплетали домашние пельмени, Верка же так и просидела на колченогом, неудобном табурете, слушая разговоры о том, что надо к старшему съездить, внуков давно не видели, мол только по выходным и привозят пацанов. Славные такие мальчишки, ну а как иначе? Внуки же, родные, свои! Дед, плотно пообедав, бесцеремонно улёгся на диван с газетой, не обращая внимания на Веру. Верка поерзала на стуле, собираясь уходить, и вдруг нечаянно чихнула. Дед от неожиданности вздрогнул, глянул удивлённо на Верку, и спросил. – Что ты всё ходишь, и ходишь сюда? Вот кто ты такая-то? Мы с бабкой твоей уж сколь лет не живём, да в земле она уж лет 5 наверное лежит? Мать твоя ещё когда померла, да я и знать ее не знал, ушла от меня Валька, когда Инка то маленькая совсем была, соплюха. А тебя и подавно не знаю. Внучка? Кровь родная? Да нужна ты мне больно, внучка! Коли на наследство надеешься, так зря, дом я давно решил своим детям да внукам оставить, родным. Нечего мне тебе дать! – Да не нужно мне от тебя ничего, просто как в городе бываю, так захожу в гости, повидать. Один ты у меня остался, нет больше дедов, только бабушка. -Вот и считай, что и меня давно нет. Умер я! Не ходи сюда больше, внучка. Ходишь всё, вынюхиваешь, да вглядываешь, а потом вещи пропадают! Не помнила Вера, как до бабушки дошла. Плакала всю дорогу. Сколько ей тогда было? Лет 14 наверное, не больше. Потом уже сама себя спрашивала Вера- ну зачем ходила- то? И сама же ответить не могла на свой вопрос. Наверное потому и ходила, что дед всё же, родной. Да и бабушка говорила, мол не отрекайся от деда, один он у тебя. Вот ведь как получилось, не нужна тогда Верка была ни деду, ни семье его, а сейчас вспомнили о ней, к совести взывают? Хотела было Вера написать этой женщине, всё как есть, что сами они от неё отказались, а потом решила- зачем? Она то правду знает, и все эти оправдания ни к чему. Отплакала своё, да выкинула ненужных людей из своей жизни, как и они её. Работа, дом, семья, так закрутилась Верочка, что уже и думать забыла про это сообщение, тем более и в одноклассниках редко бывает. Она- то забыла, да о ней вспомнили. По роду деятельности Вера отвечала на все звонки. Небольшая парикмахерская, что несколько лет назад открыла Вера вместе с подругой, обязывала всегда быть на связи. Работали сами, 2 через 2. Вера уже заканчивала с клиенткой, а телефон настойчиво трезвонил. Звонок, второй, третий. Да кто там такой нетерпеливый? Может что случилось? Ничего, через 2 минуты перезвоню. Едва посетительница вышла за дверь, телефон снова ожил. – Да, слушаю. – Але, Але, Верка, ты? – Да, с кем я разговариваю? – Совсем зазналась, внучка! Дед я твой, единственный. Не узнала? – Какой дед? – А много ли дедов у тебя было? Дед Боря. Никогда не думала Вера, что так бывает. Всегда, когда смотрела фильмы, её смешила фраза- вся жизнь пронеслась перед глазами. Нет, ну как так? Жизнь- она вон какая большая, как она может так быстро пронестись, промелькнуть? Пусть не вся жизнь, но отдельная её часть, та, где она, глупый, доверчивый ребёнок, бежала к деду, чтобы просто его увидеть, обнять, на что-то пожаловаться, чем то похвастаться, а её прогнали, как плешивую собачку, потому что она- никто, потому что есть другие внуки, родные, любимые, именно этот отрывок не то, что пролетел перед глазами, а просто крутился в голове. Крутился так настойчиво, ярко, словно не много лет назад это было, а вчера. Перед глазами встала картинка, где дед буравит её сердитым, ненавистным взглядом, и говорит: ,, Считай, что меня нет, умер я!,, И ведь действительно, так и стала думать Вера. Деда у неё нет, умер. Причём самое интересное, что про маму, папу, бабу Валю , а потом и про бабу Машу Верочка никак не могла думать в прошедшем времени. Она сама себе внушила, что они уехали, далеко-далеко, и непременно скоро вернутся. А про деда Борю – ну умер, так умер. Он сам так решил. – Мужчина, вы ошиблись. Мой дед Боря умер давно, много лет назад. – Да живой я, Верка! Живой! Я же так, не со зла сказал. Надька против была, что ты ходишь, а я что? Жена же, как я против неё пойду? – А сейчас- то что вы от меня хотите? Жена не заругает, что со мной разговоры ведёте? – Так померла она, Верочка! Один я остался, трудно мне, ох, как трудно. Уход за мной нужен, сам уже не в силах себя обхаживать. Ты приезжай, помоги уж мне, старику, не отрекайся. Не обижу я тебя, внучка. Пенсия у меня хорошая, хоть всю забирай, на что мне они, деньги эти, когда и в магазин сходить не могу. Вера хотела было положить трубку, но сама не зная зачем, спросила: – А дети как же? Внуки, родная кровь? – Младший, Егор, помер, спился, даже жениться не сумел, и детей не оставил, а старшему только деньги и надо! Вишь, что удумал! Квартирку мою продать хочет, а меня куда? В дом инвалидов! Хорош сын, что отцу родному угла в доме найти Не может! Не бывать этому! Вот помру, пусть что хочет, то и делает с квартирой, всё одно ему достанется, а пока живой, и шагу из дому не ступлю. Вера устало взглянула на часы и вздохнула. Скоро следующая клиентка придёт. Ну зачем она ввязалась в этот разговор? По сути, это чужой для неё человек, хоть и родной по крови. Зачем он ей позвонил? На жалость надавить? Прислушавшись к себе Вера с удивлением обнаружила, что не испытывает совсем никаких эмоций. Нет, она не злой, не жестокий человек, даже напротив, очень добрая и мягкая женщина. Ей всегда и всех было жалко. Кошечек, собачек, птичек, всех, и людей в том числе. А к собственному деду увы, жалости она не испытала, как и не испытала желания ему помочь. После непродолжительного молчания в трубку Вера снова вздохнула, и сказала: – Вы ошиблись, мужчина. Мой дед давно умер. Попробуйте с сыном отношения наладить. Или с внуками. Они вам родные, не я. Да и дом инвалидов не самый плохой вариант. И не звоните мне больше. Понял ли дед Боря, что сам он когда то оттолкнул от себя внучку, или нет, но больше не звонил. А Вере и не интересно было, как сложилась его жизнь. Она не нужна была тогда, когда нуждалась в дедушке, так зачем ей сейчас чужой, незнакомый старик, которого и знать она не знает? Испытывала ли Вера угрызения совести? Если только совсем немного. И то не долго. Главное, что муж её поддержал, да и тётя любимая сказала, что всё она правильно сделала. Не хватало ещё того, чтобы всё бросать, и бежать к по сути чужому человеку! У него есть и сын, и внуки, которым он дарил свою любовь и заботу. Теперь их черед, а Вера тут совсем не при чем. Автор: Язва Алтайская
    12 комментариев
    122 класса
    🔥 Находка на WB! Чистящее средство Азелит Про, которое справится даже со старым въевшимся жиром – https://www.wildberries.ru/catalog/396164208/detail.aspx?search=WW298576&utm_source=BidFox&utm_medium=cpc&utm_campaign=28869-id-cerebro&utm_content=azelit_pro_70000001038363&utm_term=ok_azelit_creo1_ssilka - ⭐ 4.9 звезд в рейтинге, 15 000 отзывов - мощнейшая формула антижир - идеально для кухонных поверхностей, плиты и посуды Забирай со скидкой, пока не разобрали: https://www.wildberries.ru/catalog/396164208/detail.aspx?search=WW298576&utm_source=BidFox&utm_medium=cpc&utm_campaign=28869-id-cerebro&utm_content=azelit_pro_70000001038363&utm_term=ok_azelit_creo1_ssilka Бесплатная доставка! Реклама. erid: 2VtzqviWktF ИНН: 3445117986 Рекламодатель ООО "ТД ГРАСС"
    1 комментарий
    8 классов
    Когда хорька загоняют в угол, он не показывает явного страха, не дождёшься — он выплёскивает всю агрессию, на какую только способен. В его генах заложено побеждать. Это признак сильнейшего, несгибаемого духа, готового бороться до смерти. Не каждому такое дано. И Настя родилась именно такой — борцом по жизни, с рождения. С малых лет она не знала что такое любовь и ласка, не ведала каково это — быть нужной, важной. И вот она стоит перед нами у стены, глядит на мать, сверкая зубами — ещё ребёнок, ещё маленькая, шестилетняя девочка с двумя неряшливыми хвостиками чуть выше ушей. Ею никто и никогда не интересовался, и весь мир твердил ей о том, что она лишняя, что сдохла бы она уже, исчезла бы, зачем ты живёшь, зачем ты борешься, ведь ты не нужна, никому не нужна… А она борется. Ведёт войну с главным врагом — своей матерью. Её нежная детская кожа уже как панцирь — от него отскакивают обидные слова и поступки. Но даже в панцире есть ничем не защищенные лазейки, которые всегда в синяках, ведь она человек, ведь как бы она не научилась защищаться и показывать зубы — она всего лишь маленький забитый хорёк и разница между ними в том, что хорёк никогда не отличит добра от зла, он слишком прост и быть злобным заложено в его кр*ви. А Настина агрессия — это маска, плащ из плотной резины. Ты возьми нож доброты и разрежь этот плащ, эту маску, и под ними найдёшь голодного, испуганного ребёнка, который прижмётся к тебе и заплачет. Но такой человек не спешил приходить в жизнь Насти. У неё была только мать. — Чего смотришь на меня?! Уйди c глаз моих! — гаркнула опять мама. Но Настя не уходит. Хоть убей её — не уйдёт. Такая уж натура, не умеющая отступать и сдаваться. — Тебе надо ты и иди, а мне нравится здесь стоять! — смело отвечает она. — Ах ты ж зараза! — Сама ты зараза! Мать начинает визжать свою старую песню. В уголках её тонких губ скапливается пеной слюна, она орёт так, что звук отскакивает от стены и бьётся о Настину спину. — Это где же такое видано? У меня на участке все мужики механизированной колонны меня уважают, а дома какая-то сопля ни в грош не ставит! Ты думаешь, я не вижу, как ты меня ненавидишь? — мать подошла ближе, и Настя почувствовала запах дешевых духов и недавно съеденного супа с консервами. — Из-за тебя у меня жизнь не сложилась! Ни один мужик не захочет бабу с ребенком, особенно с таким! И она налетает на Настю. Рука матери впивается ей в плечо. Настя стискивает зубы. Не заплачет. Ни за что. И не сдвинется с места. — Хоть что с тобой сделай — все равно будешь упрямиться! — мать захрипела от ярости и вновь охарактеризовала её одним излюбленным словом, метким, по её мнению: — Чудовище! Настя поднимает глаза, смотрит на мать прямо: — Чудовище здесь только ты. Голос мамы никогда не бывал ласковым. Он не знал тех мягких интонаций, которыми другие матери будят детей по утрам. Не умел складываться в теплые слова, как складывают руки в молитве. Он был острым, как лезвие, и холодным, как зимняя ручка двери, к которой не хочется прикасаться голой кожей. «Настя!» – и уже по одному звуку своего имени девочка понимала: что-то не так. Всегда было что-то не так. Мама обращалась к ней строго, отрывисто, повышая голос на последних слогах так, что слова начинали вибрировать – неприятно, как комар у виска. Каждая фраза оставляла на сердце маленькие царапины, невидимые, но болезненные. Она «доставала» мать за любую провинность. За разлитый чай. За неубранные игрушки. За то, что слишком громко дышала, когда мама приходила усталая. За то, что существовала. И тогда начиналось. Мама могла сорваться с пол-оборота – еще секунду назад спокойно разговаривала по телефону, а теперь уже орала, хваталась за ремень, за расческу, за что попало под руку. Руки Насти инстинктивно прикрывали голову, а в ушах звенело: «И зачем я тебя родила!» Эти слова падали, как камни, но от них уже не становилось тяжелее — привычные слова отскакивали от защитного панциря Насти, осыпались к ногам, и мать, видя, что не задевает её достаточно сильно, что не удаётся вывести дочь на эмоции, выходила из себя ещё больше. Настя была единственным человеком в маминой жизни, на которого можно было выместить все: раздражение от начальника, усталость от смены, обиду на весь мир. Она – маленькая, беззащитная – стала козлом отпущения для взрослой женщины, которая так и не научилась справляться со своими демонами. Настя стала главной и единственной причиной её неудач в личной жизни. Но Настя быстро поняла: плакать бесполезно. Уже в пять лет она научилась защищаться. Перестала подставлять щеку. Сжалась в комок, но не сломалась – стала ершистой, колючей, как репейник. Перестала слушаться, начала огрызаться, иметь свое мнение. И это бесило мать еще больше. Когда всё заканчивалось, она шла в свою комнату, садилась на кровать и смотрела в потолок, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Но она не плакала. Уже давно не плакала. Иногда Настя доставала из-под матраса фотографию. Девочка украла её из общего альбома. Когда-то мать небрежно указала на изображённую там пухлую девочку, совсем крошечную, не умеющую ходить: «Это ты, а рядом бабушка и дедушка.». Та женщина, что была её бабушкой, улыбалась тепло, по-матерински счастливо. Она держала на руках Настю, а сама Настя держалась ручонкой за подставленный палец дедушки. Где-то, когда-то, ее любили. Она не помнила этих людей, но лучи их тепла долетали до Насти сквозь время и грели так, как может греть только память — неосязаемо, но до самых глубин. Бабушка и дедушка погибли при взрыве бытового газа у соседей — завалило весь подъезд. Насти по счастливой случайности в тот день с ними не было. И больше она никому не была нужна. Это осознание пришло к ней не сразу – не громом среди ясного неба, а тихо, как осенний лист, падающий на землю. Оно просачивалось в душу капля за каплей, с каждым забытым днем рождения, с каждым неуслышанным «мам, посмотри», с каждым вечером, проведенным у окна в ожидании. Сколько она себя помнила – мама всегда была занята. Не просто занята – она принадлежала кому-то и чему-то другому: работе, усталости, раздражению, которое тащила за собой в дом, как тяжелый, невидимый чемодан. Она приходила домой нервная, с красными от напряжения прожилками в глазах, с руками, которые даже в покое сжимались в кулаки. И Настя знала – сейчас начнется. Однажды мать побила её совсем уж несправедливо, сорвала на ней злобу за день. И у Насти случился срыв. Она зашла на кухню с твёрдым решением сделать так, чтобы мама больше не трогала её — никогда. Она открыла ящик стола, детские пальцы скользнули по холодной рукояти кухонного ножа. В ушах ещё гудело от материнских криков, а на плече пылало красное пятно — там, где та вцепилась, тряся её, как мешок с костями. «Никакой благодарности! Я тебя кормлю, одеваю, а зачем ты мне нужна?! Наказание!…» Лезвие блеснуло под тусклым светом лампочки. Настя поднесла нож к левой ладони. Она решила изрезать себе руки. Первый неуверенный порез. Сердце заколотилось, крича: «не надо! это больно!» Но Настя была в аффекте, эмоции заглушали разум. Второй порез — уже глубже. Мгновенно образовывались красные полосы, липкие и тёплые, они ползли, расползаясь, к мизинцу, капали на пол. У Насти загорелось лицо. Она переложила нож в порезанную руку и проделала то же самое с правой ладонью. Она вышла в коридор и пошла с растопыренными пальцами к матери, продолжая держать нож. Капли падали на линолеум, тело тряслось, глаза горели безумством. Мать сидела на диване, курuла, смотрела в стену. Обернулась — и сuгарета выпала на ковёр. — Что ты… Настя остановилась. Нож выскользнул и упал глухо к ногам. Она сказала ровно и расчётливо, сказала так, что у матери не возникло сомнений: — Тронешь меня ещё раз — зарежусь. Мать побледнела. Впервые за всё время её глаза стали круглыми, почти детскими — будто под толстой корой гнева проглянуло что-то живое, испуганное. Мать была не смелым хорьком, как Настя, чужой силы и воли она боялась. Прижавшись к земле, как поверженная гиена, она пробормотала: — Ну ты и больная… Но руки её больше не поднялись, чтобы ударить. С тех пор шлепков и щипков не было. Мать теперь лишь бросала взгляд на Настины ладони — на те четыре тонких шрама, что остались после того вечера — и стискивала зубы. — Маленькое несносное чуд…, — шипела она, но уже отворачивалась. А Настя сжимала кулаки, чувствуя, как рубцы натягиваются на сгибах. Они напоминали ей: иногда, чтобы тебя перестали бить, нужно самому стать страшнее изувера. Больше ничего не поможет.
    4 комментария
    41 класс
    Это было три года назад, когда Анна впервые переступила порог дома Марии Петровны уже как невестка. А до того... До того была совсем другая жизнь. Анюта росла сиротой — мать померла родами, отец сгинул где-то на лесоповале, когда ей и пяти не было. Растили всем миром: кто картошки принесёт, кто молочка нальёт, а бабка Степанида, царствие ей небесное, и вовсе к себе забрала. Правда, недолго прожила — годика три всего, а потом и её не стало. Так и пошла девчонка по людям. Выросла красавицей — русая коса до пояса, глаза васильковые, да только характером тихая, застенчивая. Всё больше в землю смотрела, а улыбалась — будто солнышко из-за туч выглядывало. Работящая была — любое дело в руках спорилось. За это её в деревне и уважали. — Анютка! — окликнул её как-то Павел, сын Марии Петровны. — Погодь-ка! Она обернулась, прижимая к груди охапку свежескошенной травы. Павел стоял, привалившись к забору, улыбался во весь рот. Статный был парень — высокий, чернявый, глаза с лукавинкой. — Чего тебе, Паша? — Анна опустила глаза, чувствуя, как заливается краской. — Да вот думаю... — Он подошёл ближе, от него пахло табаком и свежим сеном. — Не пора ли нам с тобой под венец? А то ведь засидишься в девках-то! Сказал — как обухом по голове. Анна так и застыла, не зная, что ответить. А он продолжал, посмеиваясь: — Ты не думай, я серьёзно. Мамка моя давно на тебя заглядывается — всё нахваливает, какая ты хозяйка справная. Да и мне по сердцу пришлась. Ну так что, пойдёшь за меня? Анна молчала, перебирая пальцами стебельки травы. В голове вихрем проносились мысли: "А ведь и правда — чего ждать-то? Двадцать лет уже, пора и о семье подумать. Да и парень вроде хороший, работящий. И мать его, Мария Петровна, женщина добрая..." — Пойду, — тихо ответила она, не поднимая глаз. Свадьбу играли по осени, как раз после уборки урожая. Небогато, но весело. Мария Петровна расстаралась — напекла пирогов, наварила холодца, самогонки наготовила. Вся деревня гуляла. — Ну, доченька, — обняла она Анну после венчания. — Теперь ты мне как родная. Будем жить душа в душу! И поначалу так оно и было. Анна старалась угодить и мужу, и свекрови — вставала до петухов, хозяйство вела, обеды вкусные готовила. Мария Петровна нарадоваться не могла на невестку — всем соседкам хвасталась, какая у неё помощница золотая. А потом... Потом всё начало меняться. Первый раз это случилось под Новый год. Павел пришёл домой навеселе, от него разило перегаром. Анна как раз тесто для пирогов месила — хотела порадовать домашних праздничной выпечкой. — Ты чего это расхозяйничалась? — прорычал он, пошатываясь. — Без спросу-то? — Паш, так ведь праздник завтра... — растерянно пробормотала она. — Праздник?! — Он с размаху ударил по столу кулаком, мука взметнулась белым облаком. — А мужа спросить не надо было?! Первая пощёчина обожгла щёку внезапно — Анна даже не успела отшатнуться. В глазах потемнело, во рту появился солоноватый привкус крови. — Паша... — прошептала она, прижимая ладонь к горящему лицу. — За что? Но он уже не слышал — развернулся и, пошатываясь, вышел из кухни. А она так и стояла, оцепенев, среди рассыпанной муки, и по щекам текли слёзы, оставляя на белой пыли мокрые дорожки... С того дня всё покатилось под откос. Павел словно с цепи сорвался — то ласковый был, как котёнок, то зверем становился. Особенно, когда выпьет. А пил он всё чаще. Мария Петровна поначалу не замечала — или не хотела замечать. Анна же молчала, всё надеялась: одумается, перебесится. Синяки прятала под длинными рукавами, а на вопросы соседок отвечала: "Да что вы, всё хорошо у нас..." Но от материнского сердца долго не утаишь. Однажды вечером Мария Петровна услышала какой-то грохот в горнице, а потом — приглушённый плач. — Сука подзаборная! — гремел пьяный голос сына. — Я тебя научу, как с мужиком разговаривать! Что-то оборвалось в душе немолодой уже женщины. Память вдруг выхватила картинку из прошлого: её саму, молодую, съёжившуюся в углу, и мужа-покойника, занёсшего кулак... Нет. Этого она не допустит. Схватив первое, что подвернулось под руку — хворостину, которой обычно корову погоняла — Мария Петровна влетела в горницу. То, что она там увидела, заставило кровь вскипеть: Анна, забившись в угол, прикрывала голову руками, а Павел, её кровиночка, её сыночек, замахивался на беззащитную женщину табуреткой. — А ну СТОЙ! — Голос Марии Петровны прогремел, как гром среди ясного неба. Павел обернулся — и отшатнулся. Никогда ещё он не видел такого выражения на лице матери. В её глазах полыхала такая ярость, что даже в пьяном угаре он почувствовал страх. — Мамка... ты чего? — пробормотал он, опуская табуретку. — Я тебе покажу "мамка"! — Хворостина со свистом рассекла воздух. — Ах ты, ирод окаянный! На бабу руку поднимать?! Удар. Ещё удар. И ещё. — Ма-ам! Да ты что?! — Павел пытался увернуться, но хворостина настигала его снова и снова. — Это тебе за Анютку! — Удар. — Это за всех баб битых! — Удар. — А это чтоб знал, как над слабыми измываться! Она била и била, а из глаз текли слёзы — не то злости, не то горя. Сын, её родной сын... Как же так вышло? — Убирайся! — наконец выдохнула она, опуская хворостину. — Чтоб духу твоего здесь не было, пока не протрезвеешь! А если ещё раз... — Она перевела дыхание. — Если ещё хоть раз тронешь её — я тебя сама убью. Вот те крест — убью! Павел, пошатываясь, выбрался из горницы. Хлопнула входная дверь. Мария Петровна повернулась к невестке. Анна всё ещё сидела в углу, прижав колени к груди, и беззвучно плакала. — Доченька... — Женщина опустилась рядом с ней на пол, обняла за плечи. — Давно это у вас? — С зимы... — всхлипнула Анна. — Я думала, пройдёт... — Эх, милая... — Мария Петровна прижала её к себе крепче. — Что ж ты молчала-то? Что ж я-то не видела?.. Они просидели так до рассвета — свекровь и невестка, две женщины, связанные теперь не только родством, но и общей болью. Анна плакала, выплёскивая всё, что накопилось за эти месяцы, а Мария Петровна гладила её по голове и приговаривала: — Ничего, доченька... Ничего... Теперь всё будет по-другому. Я тебя в обиду не дам. И слово своё сдержала. Павел вернулся через два дня — помятый, виноватый. Но встретила его не жена, а мать — с тем же стальным блеском в глазах. — Вот что, сынок, — сказала она твёрдо. — Выбирай: либо бросаешь пить и живёшь по-людски, либо забирай свои манатки и катись на все четыре стороны. Анютку я тебе больше мучить не дам. Месяц Павел держался — не пил, работал, домой вовремя возвращался. Анна начала потихоньку оттаивать, поверила, что всё наладится. Но беда не приходит одна — занесло в деревню какого-то бродячего торговца с самогоном. И всё началось по новой. На этот раз Мария Петровна не стала ждать — как только услышала первый пьяный крик сына, тут же отправила его вон из дома. Павел ушёл, прихватив узелок с вещами, и стал жить у дружка своего, тоже горького пьяницы. А через неделю его нашли мёртвым. Задохнулся угарным газом — печку неправильно закрыли спьяну. Когда соседка прибежала с вестью, Мария Петровна побелела как полотно. Села на лавку, уставилась в одну точку. Анна кинулась к ней: — Мама! Мамочка! Это "мама" вырвалось у неё впервые — раньше всё "Мария Петровна" да "Мария Петровна". Свекровь вздрогнула, посмотрела на невестку долгим взглядом и вдруг разрыдалась: — Не уберегла... Сыночка не уберегла... — Вы не виноваты, — шептала Анна, обнимая её. — Вы всё правильно сделали. Это судьба его такая... Хоронили Павла всей деревней. Мария Петровна держалась прямо, не плакала — только губы побелели да морщин прибавилось. Анна не отходила от неё ни на шаг. После похорон жизнь потекла своим чередом. Анна осталась жить со свекровью — та и слышать не хотела о том, чтобы невестка куда-то уходила. — Ты мне теперь за дочку родную, — говорила она. — Куда ж я тебя отпущу? Время шло. Понемногу затягивалась рана в сердце Марии Петровны. Глядя на молодую невестку, она всё чаще думала: негоже такой красавице вдовой вековать. В деревне жил Степан — мужик работящий, хозяйственный. Жена у него умерла от чахотки пять лет назад, остался с двумя детьми мал мала меньше. Сам управлялся — и огород держал, и скотину, и детей в строгости воспитывал. Мария Петровна замечала, как он на Анну поглядывает, когда та мимо идёт. — Слышь, доченька, — начала она как-то за вечерним чаем. — А ведь Степан-то к тебе неровно дышит. Анна вспыхнула: — Да что вы такое говорите, мама! — А что? — Мария Петровна пригубила чай. — Мужик он хороший, непьющий. И детишкам мать нужна... — Нет, — Анна покачала головой. — Я не могу... Как же вы? — А что я? — усмехнулась свекровь. — Я никуда не денусь. Буду к вам в гости ходить, с внуками нянчиться... Анна молчала, но семя было посеяно. А через месяц Степан пришёл свататься. Второй раз Анну замуж выдавали тихо, без гулянки. Но счастья в этом браке оказалось больше, чем в первом. Степан души не чаял в молодой жене, дети к ней привязались, стали мамой звать. А через год родилась у них дочка — назвали Марией, в честь бабушки. Мария Петровна в новой семье невестки стала своим человеком. Анна каждый день к ней забегала — то пирожков принесёт, то просто проведать. С годами их связь становилась только крепче. Когда Мария Петровна слегла — возраст всё-таки — Анна забрала её к себе. Ухаживала как за родной матерью, ночей не спала у её постели. — Спасибо тебе, доченька, — шептала старуха в последние свои дни. — За всё спасибо... Ты мне Богом посланная — дочка, которую я никогда не имела... Анна плакала, целовала морщинистые руки: — Это вам спасибо, мама... Вы мне жизнь спасли тогда... И мать заменили... Схоронили Марию Петровну рядом с сыном. Анна каждое воскресенье приходит на могилку — цветы приносит, разговаривает как с живой. И детям своим наказывает: — Запомните, ребятки: родная душа — она не всегда по крови родная бывает. Вот бабушка Мария мне свекровью была, а стала роднее родной матери. Потому что доброта и любовь — они любое родство перевесят... До сих пор в деревне вспоминают эту историю. Особенно когда свекровь с невесткой не ладят — обязательно кто-нибудь да скажет: — А вот Мария Петровна с Анютой... И все понимающе кивают. Потому что нет ничего сильнее материнской любви. Ведь сердце не обманешь — оно само выбирает, кого любить. Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤
    12 комментариев
    92 класса
    - Дунька! Куда запропала?! Не дозовёсси тебя! Барин кличет! Дуняша, дочка поварихи, натирающая пол в бальном зале, услышав зов старой ключницы, бросила все, юркнула в кухню и кинулась в ноги к матери. - Мамонька, не выдавай! – взмолилась, целуя руки. – Не хочу я к барину! - Да кто ж хочет, голубка? – Кузьминична дочь жалела, но поделать с барской волей ничего не могла. Ни одной девки дворовой ретивый князь не пропустил! Все, кто в лета вошел, заневестился, и был на лицо не страшнее Дёмки-кузнеца, в барской спальне побывать успели. О том, что там творилось – не сказывали. Слезы точили по углам да ждали, пока барин замуж выдаст, одарив приданым. Только Дуняше такая «милость» не нужна была. Мать ее еще при старом барине работала на кухне. Готовила так, что гости княжеские языки откусывали себе вместе с пирогами. За то и ценили ее. Замуж позволили выйти по собственному выбору и дочку единственную, от мужа прижитую, не обижали. Даже баловали по праздникам. То платочком барыня одарит, то пряником. Только вот боком вышли Дуняше эти пряники! Сколько раз мать собиралась отправить ее в город, к тетке, с разрешения барыни, да все жалела! Мала была Дуняша и хворала часто. А там, хоть и родная тетка, а все ж не матушка. Своих по лавкам семеро с ложкой. Где уж тут еще за чужой догляд вести? Не до того! Вот и решила Кузьминична повременить. Надеялась, что барин на кухне Дуняшу не углядит. От себя не отпускала. Берегла пуще зеницы ока! Матери дочкам бусики или ленточки поярче на ярмарке покупают, а Кузьминична косу Дуняше потуже заплетет да платочек простой повяжет. Чтобы не глянулась она, не дай Бог, молодому барину. До поры до времени так оно и было. А потом затеялся молодой князь театр из крепостных творить. Вот тут-то Дуняшу и присоветовал ему приказчик туда взять. Голосистая, мол. Лучше нее никто не поет из девок, даром, что в пору не вошла еще. Дуняша, узнав о том, что барин желает ее голос услышать, сиганула в речку. Вода осенняя студеная была… А, ну-ка! Октябрь уж на дворе стоял, и маменька Дуняше новые сапожки справила. Перед тем, как в воду прыгнуть, стащила Дуня сапожки с ног и на берегу оставила. Их пожалела. А себя – нет. Простыла и провалялась в бреду без малого неделю, напугав мать и другую дворню до полусмерти. Своего добилась Дуня. Голос ее, колокольчиком звеневший раньше на весь барский двор, пропал напрочь. Даже доктор, которого барыня попросила горло Дуняшино посмотреть, только руками развел: - Ничего не могу поделать. На какое-то время улеглось все. Снова забегала Дуня по двору, ласточкой чертя его из конца в конец, и спеша исполнить поручения матери. Легконогая, смешливая, острая на язычок – никому спуску Дуняша не давала. Женихи вокруг хороводы уж водить начинали, когда стряслось страшное. Мать Дуняши вывернула на себя самовар с кипятком. Кошка под ноги ей кинулась, будь она неладна! Кузьминична только ахнуть и успела. Все бы ничего, но руки она обварила себе знатно. Ни готовить не могла, ни кухню прибрать. Дуняша несколько ночей не спала, повязки матери меняя, и сама к плите встала. Все умела. И пироги у нее еще пышнее материных получались. Вот барыня и явилась поглядеть, что на кухне такое творится. Сама пришла, и сын следом за ней увязался. А тут – Дуня! Мечется по кухне, как ураган, командует, а сама пять дел разом делать успевает. И к тесту руки приложить, и щи проверить, и подзатыльник Сёмке-пострелу отпустить за то, что печь без догляда оставил. Постоял молодой князь на пороге, посмотрел на Дуняшу, да и убрался восвояси. То ли решил, что не след пока девчонку трогать, то ли еще какие мыслишки у него в голове ворочались, а только в тот день Дуня барыне поклон отдавала, а барина не видала вовсе. А после того, как руки у Кузьминичны зажили, и она к своим обязанностям вернулась, Дуняшу вдруг к барину позвали. - Не пойду я, мамонька! Не неволь меня! – умывалась слезами Дуня. - Да что ж мы поделать можем, дочка? – плакала вместе с нею мать. – В его мы власти! В барской! Разве ж можно ослушаться? Надо было тебя замуж отдать, девонька! Хоть за Дёмку! Была бы сейчас и твоя, и моя душа на спокое! А так… - Не пойду! – рассердившись, Дуня ухватила со стола нож. – А если и пойду – плохо ему будет! - Что ты! Что ты, дочка! Грех ведь это! – Кузьминична отняла нож у Дуни и смахнула слезы. – Ты, вот что… Беги, дочка! В деревню беги! И до вечера в усадьбу не возвращайся! Авось, да позабудет про тебя барин! Маменька его в гости уехала. Вот он и озорует. А к вечеру вернуться должна. Призовет сына к порядку-то. Ступай! Наскоро перекрестив дочь, Кузьминична накинула ей на плечи свой пуховый платок и вытолкнула Дуняшу за дверь, наказав бежать через сад. Холодно и неприютно в барском саду в начале весны. Ни зелени, ни цветов, ни убранных беседок, в которых так приятно укрыться от летней жары. Кому в голову придет там девку дворовую искать в это время? Да только судьба насмешку решила сотворить над девчонкой. Ровно в тот момент, когда Дуня припустила через сад к реке, молодой князь подошел к окну и увидел тонкую фигурку, мелькавшую между деревьями. Ему не нужно было гадать, кто улепетывает по слежавшемуся снегу в сторону реки, где вот-вот тронется лед. Накинуть полушубок и броситься в погоню было делом одной минуты. А для того, чтобы догнать Дуню на обрыве, там, где река огибала поместье и до моста уже было рукой подать, и того меньше. - Стой! Окрик настиг Дуню на краю обрыва и легкий пуховый мамин платок соскользнул ей на плечи, словно обнимая девушку на прощание. - Не подходи, барин! Голос Дуни дрогнул. Понимала она, что не сможет противиться тому, что чужая злая воля ей навязать затеялась. Знала, что умолять, просить помиловать честь девичью, бесполезно. Все равно барин поступит так, как сочтет нужным, и ее не спросит. - Что ж ты бежишь от меня, глупая? Я же для тебя все, что хочешь сделаю! Хочешь, отрез тебе на платье подарю или сережки? - Пряников хочу! - Дуня осторожно пятилась к обрыву, молясь, чтобы барин не понял, что она затеяла. Рассмеялся князь, любуясь в лучах закатного солнца на стройную, чуть встрепанную от беготни, Дуняшу. - Будут тебе пряники! Ступай за мной! – скомандовал он, нисколько не сомневаясь в том, что его приказ будет мгновенно выполнен. Да не тут-то было. Сделала Дуняша последний шаг, глянула мельком вниз и перекрестилась, шепча молитву, а потом улыбнулась так, что даже солнышко померкло: - Нет, барин! Не нужны мне твои пряники! И ты не нужен! Жениться тебе пора! Авось, дурь-то из головы и повылетает. А меня ты не получишь! Ахнул князь, понимая, что провела его Дуня, да только не в его власти она уже была. Крик, донесшийся с моста, остановил ее на самом краю обрыва и вмиг отрезвил растерявшегося было князя. - Не сметь! Дуня обернулась и выдохнула: - Барыня… Легче легкого стали вдруг ноги у Дуняши. Птичкой-невеличкой мелькнула она мимо рук князя, который хотел было поймать ее, и кинулась к мосту, на котором стояла карета княгини. - Барыня-матушка, спаси! – крик девушки разнесся над застывшим в ожидании садом, и Кузьминична, которая поспешила к реке вслед за князем, зашлась, понимая, что спасена ее дочка. - Тише! – голос княгини, в чью юбку, упав на колени, вцепилась Дуня, был строг и холоден. – Что случилось? Вмиг опомнилась Дуняша. Сказать, что молодой барин побаловать с нею хотел? Нельзя! Сын он княгине-то. А какая мать своего ребенка не укроет, даже если виноват он кругом? А сказать, что сама провинилась и накликала беду на свою голову, и того хуже. Не помилует барыня. Накажет строго. Бывало уже такое. - Просить тебя хочу, матушка! – Дуня ткнулась носом в стылую землю, простершись у ног княгини. - О чем же? – голос барыни будто смягчился немного, и Дуня решилась. - Выдай ты меня замуж, Христа ради, матушка! Смилуйся надо мною! - Что ж тебе так невтерпеж? – нахмурилась было княгиня, но увидев сына своего, спешащего вслед за Дуняшей, поняла, чего от нее хотят. – Жениха мне сыскать или есть кто на примете? - Твоя воля, матушка! За любого пойду! – горячо уверила княгиню Дуняша. - Будет тебе жених! – кивнула княгиня, грозя сыну пальцем. – Ступай к матери! Да скажи ей, что я велела тебя к свадьбе готовить. Рванулся было князь возразить матери, да та так него глянула, что не посмел он и слова молвить. На Красную горку окрутили Дуняшу с Дёмкой-кузнецом. Ревмя ревела Кузьминична, когда узнала, что натворила ее дочка, а Дуняша рада-радешенька была тому, что не пришлось ей в реке топиться. - Что ж ты плачешь, мамонька? Хороший человек Дёмка-то! Это всяк знает. - Плачу от того, что без любви ты замуж идешь дочка! А разве хорошо это? - А хорошо без любви утехой быть и ночевать на барской перине, мама? – горько усмехнулась в ответ Дуня. – Пряники-то барские ох, какие горькие! Лучше уж я с мужем простой краюшечкой перебьюсь, чем барину позволю до себя дотронуться! Донесли ли княгине об этом разговоре или сама она поняла, что за девушка у нее в ногах валялась, а только приданое Дуне справили честь по чести. Хмурился Демид, когда в его избу сундуки вносили, но Дуняша быстро сообразила, почему у жениха ее настроения нет. - Чиста я, Дёмушка! Ты не думай! И любить тебя буду. Другие мне без надобности. Посветлел лицом Демид, слушая такие речи. А после свадьбы и вовсе приосанился. На жену наглядеться не мог. Плакала теперь уже от счастья Кузьминична, глядя на дочку, которая с мужем с ярмарки возвращалась. И платок-то на Дуняше новый, и бусы в три ряда богатые, и пряников полны рученьки. Счастье? А как же не счастье для матери на своего ребенка в радости любоваться?! Семерых подарит Дуняша мужу. И всех выпестует, вырастит, ни одного не потеряет. Разойдутся, разъедутся ее деточки после того, как волю крепостным дадут. И пойдет множиться, расти, Демида-кузнеца род. Пройдут года и в большом столичном театре на сцену выйдет та, кто о своей прапрабабке будет знать совсем немного, да и то лишь потому, что поинтересуется историей своей семьи. Голос ее зальется серебряным колокольчиком, творя волшебство. И зал будет рукоплескать ей снова и снова, даже не подозревая о том, что не только голос, но и характер певице достанутся по наследству. И путь к своей мечте она так же, как когда-то ее прабабка, проложит упорным трудом и безграничным упрямством. А дома, сменив после концерта нарядное платье на простую футболку, она обнимет мужа: - Чаю хочешь? - С пряниками? - Ага! Автор: Людмила Лаврова. Понравился рассказ? Напишите пару слов ниже.
    21 комментарий
    187 классов
    — Папа, пожалуйста, выслушай… — промямлила она. — За оболтуса Енисеевых?! — не слышал её отец. — Вражин всего рода людского?! Ни за что! Только через мой труп! — И вовсе не всего рода, а только вашего. Десятки лет прошло с того случая, ни нас с Ваней, ни даже тебя ещё на свете не было, пора уж забыть и жить мирно. Дети не отвечают за грехи отцов, а внуки за дедов и подавно, — на одном выдохе проговорила Настя и опять отшатнулась, испугавшись, что отца сейчас хватит удар, до того он сделался багровым и веко над глазом запрыгало. Десятилетний Генка, младшенький, только и успевал с любопытством перескакивать с одного лица на другое. В душе он был за сестру, надоело ему до чёртиков ненавидеть всех Енисеевых, и с Борькой, сыном их, тоже надоело враждовать. А мать на сторону отца встала, всю жизнь ему поддакивала: — Убивец, доча, он и есть убивец. Дурная кровь сильна своим безумием и передаётся всем поколениям. Гены! — мать многозначительно вздёрнула вверх указательный палец. — Чушь это всё! Давно бы уже помирись и жили спокойно! Мы с Ваней любим друг друга. Если за него не пойду я замуж, значит, ни за кого. — Когда ж вы успели за моею спиною снюхаться-то? — вкрадчиво пробасил отец и сжал руку на ремне под животом. — Давно! С детства уж. Коз пасли вместе, гуляли втайне по оврагам, — с вызовом призналась Настя. — Выпорю!!! Под домашний арест! В ссылку отправлю, к дядьке!! — Ох, не кипятись, Олежа, остынь маленько, — бросилась к нему испуганно мать, за плечо потрогала, но тот оттолкнул её. Входная дверь сильно хлопнула. Послышались шаркающие шаги, перемежающиеся стуком трости об пол. — Отец! Зайди, дело есть, — крикнул Олег, продолжая сверлить тонкую фигурку дочери тяжёлым взглядом. Едва дед Петро, ветеран войны, весь пронизанный пулями, сгорбленный болячками и трудом, появился на пороге кухни, как помутнённый бельмом взгляд его уцепился за внука, который праздно развалился на стуле и посасывал свиную шкурку. — Ать-два! Левой-правой! — захрипел он сурово, вытянувшись по струнке. — Сми-и-ирно! Шагом марш! — Чё несёт, старый, Господи… Совсем с катушек съехал, — шепнула мать и перекрестилась. Однако мальчик Генка всё понял: бросив шкурку на стол и вымаршировав под дедовское зычное «ать-два», он на мгновение застыл по-солдатски с выпяченной вперёд грудью, и шагом марш из кухни, шагом марш. Дед, как ястреб, следил за его передвижением. Одно неверное движение — и старик перейдёт в атаку: отжимания, бег трусцой, длинная проповедь о никудышном поколении Генки… Но на сей раз дед остался доволен выправкой внука. — Вот так… Нечего у старших подслушивать. Чаво у вас тут? — прошамкал он полубеззубым ртом. — Внучка твоя хочет породниться с вражинами! — выпалил, как плюнул, отец. — Ась? — повернул дед Петро более чуткое ухо в сторону сына. — Двась! Настя, говорю, за убийцу брата твоего, за Енисеева-младшего, замуж собралась. Дед переменился в лице, словно ему неожиданно отвесили пощёчину. Борода его встрепенулась, костяшки пальцев, обхватывая трость, посинели. Он затарабанил этой палкой по полу, хрипя, как бешеный лев, и наступая на бедную Настю, совсем растерявшуюся и загнанную в угол: — Вздёрну мокрую курицу! Век воли не видать! Заточу! За фашиста, за ирода! Костями лягу — но не быть этому! — Слышала, паршивка?! — обратился к дрожащей дочери довольный отец. — В комнату свою иди с глаз моих! Ты под арестом! Мать! Мать умоляюще скульнула, заламывая руки, жмакая ими передник. — Кроме воды, ничего не давать! Увижу вас за разговорами или что гостинцы ей таскаешь — убью. Ясно? А ты, мартышка, попробуй нос высунь оттуда. Я сегодня прибью на твою дверь щеколду. Выходить под конвоем только в туалет. Мать кивнула и дрожащими руками сгребла Настю в охапку, затолкала к выходу из кухни. Прикрыв за упирающейся дочерью дверь спальни, она покачала головой, погрызла ногти, погладила зачем-то дверь и на цыпочках выскочила во двор, чтобы не мешать бурному мужскому возмущению. Какое-то время Настя, пыхтя гневом, постояла лицом к лицу с закрытой дверью. Ослы упёртые! Чернь средневековая! Параноики! Что дед, что отец, что мать — все они! И родственники Вани — не лучше. Она стукнула по двери ладонью, посыпалась с притолоки пыль. Справа от окна — зеркало с косметическим столиком. Настя постояла перед ним. То на правое плечо русую косу закинет, то на левое… Передние пряди выпадают всегда из причёски и завиваются с ангельской детскостью. Хороша! Глаза васильковые, ярко-синие, брови, как коромысла, точёные, с изгибами. Она умела поводить одной бровью, выражая сомнение или сарказм. На персиковой коже, чуть тронутой южным загаром — три родинки на одной щеке. Словно следы от вилки с широкими зубьями. Особый шарм придавали образу. «Несовершенное ты моё совершенство» — приговаривал Ваня, целуя поочерёдно каждую родинку Насти. Кровная, беспощадная вражда между семьями Енисеевых и Раздуминых началась в далёкое послевоенное время, когда вернувшиеся с фронта молодые люди не поделили девушку Агафью. Сама Агафья более склонялась к Стёпану Раздумину, но и Василию Енисееву не отказывала в последних надеждах. После нескольких честных драк и словесных разборок, Степан Раздумин, прошедший всю войну и награждённый орденом Славы первой степени за проявленные мужество и героизм, был подло убuт Василием Енисеевым: удушен накинутой сзади бечёвкой и после ограблен. Случилось это поздним вечером на дороге между сёлами и никаких доказательств причастности Енисеева к преступлению не вскрылось, однако семья Степана ни одного дня не сомневалась в его виновности. Василия не посадили, он женился на Агафье и родилось у них шесть детей. Все встречи двух враждующих кланов (с подачи не унимающегося деда Петра) непременно заканчивались драками и ненависть друг к другу подкреплялась новыми причинами. Каждое поколение Енисеевых и Раздуминых имело свои основания ненавидеть друг друга, но первопричина оставалась неизменной и не прощаемой. Знакомство Насти и Вани тоже началось с кровоnролития. Когда возле маслобойни разгорелся очередной конфликт и братья сцепились с братьями, и невестки тоже не отставали, собачась друг с другом, испуганная Настя пряталась за высоким колесом грузовика. Вдруг перед ней выскочил взбеленённый мальчишка Енисеевых. Настя сжалась. Ваня, абсолютно не понимая зачем это делает, охваченный пылом и бушевавшими вокруг страстями, сжал кулак и ударил Настю прямо в нос. Она же враг, а с врагами нельзя никак иначе! Кровь закапала на Настино жёлтое платьице. Подставив под нос ладошку, она с немым вопросом, с синими глазками, выражающими полную невинность и чистоту помыслов, воззрилась на Ваню. «За что?» И Ване стало ужасно стыдно и совестно. Ударил девочку ни за что. Такую красивую и нежную… Он попятился, споткнулся, упал, прополз задом по пыльной дороге… Потом поднялся и убежал. Каждый день лета Ваня пас коз. Гонял их по пригоркам и оврагам к ручью, дремал вместе с ними в высокой траве. Настя тоже пасла — только в другой стороне, где родители наказывали, ведь территории были негласно поделены между семьями. И вот однажды услышал Ваня, что блеет неподалёку чужая коза. Блеяние своих коз он знал досконально. Ваня поднялся от травы и увидел, что навстречу ему, в окружении десятиголового стада, идёт девочка Настя. Заметив Ваню, она испуганно остановилась. Ваня с горечью подумал, что сейчас опять придётся драться и он, конечно, изобьёт эту бедную девчонку. Замешкавшись было, Настя смело направилась прямо к нему… Она держала ручку в переднем кармашке платья. Ваня сжал кулаки. Подойдя близко, Настя вынула ручку, протянула к нему и раскрыла… На её ладошке лежала карамелька в оранжевой обёртке. «Это тебе, угощайся». Ваня, почувствовавший полный сбой программы, взял. «А у тебя ещё есть?» «Нет» «Тогда давай пополам?» И Настя улыбнулась ему, согласилась, и Ваня, тут же развернув конфету, откусил половину (старался поменьше) и протянул оставшийся кусочек Насте. И валялись они вместе на шёлковой траве, и резвились, и купались в тёплой реке, и вели беседы о своём, о незатейливом, о детском. Каждый день лета встречались они втайне благодаря козочкам. А потом, с приходом холодов, совсем краткими становились их встречи по оврагам и густым лесочкам. В школе, на людях, старательно делали вид, что они друг друга не замечают. Каждый ждал сладкого, упоительного лета… Долгие дни вместе напролёт, романтика тайных встреч. Любовь между ними зарождалась и крепла. Первые поцелуи, признания, объятия. И наконец Ваня сказал: «Давай поженимся перед тем, как меня заберут в армию?» «Ох, Ваня, родители не допустят… » «А что нам те родители? Сейчас не девятнадцатый век, чтобы требовалось их согласие. Поставим перед фактом, никуда не денутся. Мы любим друг друга. И это навсегда. Правда?» «Да». Запертая в комнате уже два дня, Настя вспоминала каждую их встречу. Родителям придётся смириться. Они остынут. Может, даже дружить начнут семьями… От воспоминаний её вырвал стук в окно. Брат Генка, воровато озираясь, гримасничал, умоляя открыть форточку. — Вот, держи, Настя, клубники тебе принёс. Я помыл, — просунул в форточку миску с ягодами Генка. Для этого ему пришлось взобраться на карниз. — Спасибо, братишка, — умилилась Настя. Какой же Генка славный! А дед всё говорит шалопай, шалопай… — Как ты тут? — Нормально. — Потерпи маленько, отец уже отходит. Ну, я пошёл, пока не заметили. — Стой! Передай записку Ване Енисееву. Передашь? — Давай быстрей, — вновь опасливо посмотрел по сторонам Генка и спрыгнул с карниза. Настя быстро нацарапала на клочке бумаги несколько строк. Не запечатывала, так дала, доверяла брату. Бросила бумажку в форточку — Генка изловил её, сунул в карман шорт и, изображая невинную праздность, посвистывая песенку, выскользнул за ворота двора.
    8 комментариев
    44 класса
Фильтр
ВсёУвлечения
group70000001038363

Истории из жизни

Наталья зиму терпеть не могла. - 5368223683355
Наталья зиму терпеть не могла. - 5368223683355

Наталья зиму терпеть не могла.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Мужчина, сидевший рядом со мной в самолёте, без всякого стыда унижал меня из-за моего веса - 5368223515675

Мужчина, сидевший рядом со мной в самолёте, без всякого стыда унижал меня из-за моего веса

Бизнес-класс. Долгий перелёт. Я заранее купила билет и выбрала место у окна — мне просто хотелось провести этот полёт спокойно, немного поработать и отдохнуть. Всё шло как обычно: пассажиры заполняли салон, чемоданы убирали на багажные полки, а бортпроводники предлагали воду. Я уже удобно устроилась на своём месте, когда в салон вошёл мужчина в дорогом костюме. В руке он держал кожаную папку и с полной уверенностью направился к своему месту — прямо рядом со мной.
Он посмотрел на кресло, затем на меня, скривился и громко сказал так, чтобы все вокруг услышали:
— Это ещё что такое? Я заплатил за бизнес-
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Он и не помнил, как оказался на улице, краем глаза среди бревен завалившегося угла увидел мамину синюю юбку, рванул было туда, но тут перед глазами метнулась черная туча. - 5368222441499
Он и не помнил, как оказался на улице, краем глаза среди бревен завалившегося угла увидел мамину синюю юбку, рванул было туда, но тут перед глазами метнулась черная туча. - 5368222441499

Он и не помнил, как оказался на улице, краем глаза среди бревен завалившегося угла увидел мамину синюю юбку, рванул было туда, но тут перед глазами метнулась черная туча.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Муж решил окончательно унизить жену, потребовавподать ему тапки в зубах. - 5368221082395

Муж решил окончательно унизить жену, потребовавподать ему тапки в зубах.

В прихожей тяжело хлопнула входная дверь.
— Я дома! — раздался резкий, недовольный голос мужа.
Нина Васильевна тут же преобразилась.
— Вадюша, мальчик мой! Как ты устал, на тебе лица нет! Совсем себя загонял своими делами!
Дарья быстро сняла передник, поправила волосы и тоже вышла в коридор. Вадим тяжело рухнул на кожаный диван, вытянув ноги в дорогих туфлях прямо на светлый ковер.
— Ужин на столе? — бросил он в пустоту комнаты.
— Да, всё готово. Иди мой руки, — ровным голосом ответила Дарья.
— Я устал. Принеси сюда. И сними с меня обувь.
Дарья замерла на пороге гостиной. Раньше он никогда не позволял себе такого
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

- Главное, не волнуйся, - мягко произнесла Станислава. - 5368220623387
- Главное, не волнуйся, - мягко произнесла Станислава. - 5368220623387

- Главное, не волнуйся, - мягко произнесла Станислава.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

-Да ну тебя. - 5368218817307
-Да ну тебя. - 5368218817307

-Да ну тебя.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

После 35 лет брака мой муж ушёл от меня к мoлодой жeнщине… - 5368218406427

После 35 лет брака мой муж ушёл от меня к мoлодой жeнщине…

На протяжении 35 лет я считала свой брак своим долгом, своей ношей и своей судьбой. Мне было 55, когда муж ушёл от меня. Ему было 57. Мы провели вместе больше половины своей жизни: вырастили сына и двух дочерей, праздновали дни рождения, переживали болезни, оплачивали счета, ходили на свадьбы, хоронили родственников и улыбались на семейных фотографиях так, словно между нами всё было крепким и нерушимым.
Со стороны люди думали, что мы обычная пара. Возможно, даже хорошая. У нас были дети, которые нас любили, дом, казавшийся уютным, и история длиной в жизнь, заставлявшая других верить, что любовь всё ещё жила там.
Но внутри этого дом
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

-Виктор? - 5368217112859
-Виктор? - 5368217112859

-Виктор?

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Каждую неделю они приходили на могилу сына. - 5368215939355
Каждую неделю они приходили на могилу сына. - 5368215939355

Каждую неделю они приходили на могилу сына. И каждый раз трава там была зеленее

Валентина и Николай ходили на могилу сына каждую неделю.
Артём погиб два года назад — молодым, в двадцать четыре. Родители не могли с этим смириться до сих пор. Кладбище стало для них единственным местом, где они чувствовали себя рядом с ним.
Однажды Валентина заметила кое-что странное.
Трава на могиле сына была ярко-зелёной, густой, ухоженной. На соседних могилах — пожухлая, вытоптанная или вовсе не росла. А здесь — будто специально выращенная.
Сначала она подумала: наверное, место такое. Почва другая. Солнце падает иначе.
Но с каждым приходом трава оставалась такой же зелёной. Неделю за неделей. Даже в зас
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

— Нет, не может, — ответил Никита, — я за тобой присмотрю. - 5368214959131
— Нет, не может, — ответил Никита, — я за тобой присмотрю. - 5368214959131

— Нет, не может, — ответил Никита, — я за тобой присмотрю.

...
  • Класс
загрузка
Показать ещё