Орловская духовная семинария

В 1778 году при преосвященном Амвросии (Подобедове) в Севске была открыта духовная семинария, которая размещалась на территории Архиерейского дома, бывшего Спасо-Преображенского монастыря.
В 1788 году в связи с учереждением Орловской епархии семинария была переименована в Орловскую, но по-прежнему оставалась в Севске.
В 1827 году семинария была переведена в Орёл. Строительство кирпичного трёхэтажного здания для неё велось в Орле с апреля 1824 по ноябрь 1826 года (архитектор Ф. И. Петонди). Его открытие состоялось 8 мая 1827 года.
В сентябре 1849 года построен подвальный этаж здания, где разместились кухня, пекарня, кладовые и мастерские. В 1850 году за семинарской оградой был разбит сад и устроен огород. В 1851—1855 гг. главный корпус реконструирован: произведена его внутренняя перепланировка.
В мае 1855 года окончено строительство кирпичного двухэтажного с Г-образным планом больничного корпуса.
С именем Александра Богданова связано полное переустройство семинарии. Из трехклассной она была преобразована в шестиклассную. Сами здания были перестроены, главный корпус расширен пристройкой (1872), произошёл капитальный ремонт и обновление семинарской церкви (1874).
С 1894 года в семинарии существовало древнехранилище, где сосредотачивались вещественные и письменные памятники церковной старины.
В конце XIX – начале ХХ вв. круг изучаемых предметов в семинариях был расширен. Помимо специальных дисциплин: катехизиса, церковной и библейской истории, литургики, богословия – в программу были включены физика, математика, логика, психология, а также начальные знания по философии, её краткая история. Большое внимание уделялось изучению языков, в систему обучения входило пять языков: латинский, греческий, французский, немецкий и древнееврейский.
В некоторых семинариях к этому присоединялось преподавание медицины и сельского хозяйства. Знания по последнему предмету были нужны, поскольку значительная часть выпускников становилась сельскими священниками. Агрономические сведения должны были не только помочь им вести собственное хозяйство, но и способствовать повышению культуры земледелия окрестных крестьян.
Как видим, Орловская семинария открывала разнообразные пути для развития личности. В конце XIX – начале XX вв. многие из семинаристов мечтали не о церковной карьере или поступлении в духовные академии, а о продолжении образования в светских учебных заведениях.
Список учителей семинарии, состоявших в штате, даёт нам достоверные данные об основных преподававшихся дисциплинах. Это священное писание, всеобщая история, русская церковная история, русская гражданская история, богословие, гомелетика, литургика, практическое руководство для священников, греческий, латинский и немецкий языки, философские науки (в том числе логика), физика, математика, пение. Были и преподаватели-«почасовики», не входившие в постоянный штат. Достоверно известно, что в семинарии преподавались, помимо перечисленных предметов, живопись, гимнастика, французский язык.
Все семинаристы носили форму. Ежегодно они получали две суконные курточные пары и пояс, фуражку, три пары белья, две пары сапог, галоши. Один раз в два года – драповое пальто. В шестом классе вместо курточной пары с поясом выдавалась сюртучная пара, что выделяло выпускников в общей массе семинаристов
Характер жизни и быта семинаристов мы можем себе представить достаточно определённо. Но полагаться лишь на официальные источники в этом случае нельзя. «Орловские епархиальные ведомости» дореволюционной поры описывают быт воспитанников семинарии и их взаимоотношения с преподавателями в основном в идиллических тонах. Однако реальная жизнь семинаристов имела и свои немалые сложности. Вот как, например, изображает повседневную жизнь семинаристов современный историк: «Ритм жизни жёстко регламентировался. Символом порядка и времени был звон колокола – рано утром он поднимал на молитву, затем направлял в классы, обозначал перерывы на время принятия пищи и отдыха. Практически круглосуточно воспитанники находились под присмотром либо инспекторов, либо своих же собратьев, выполнявших административные функции по поручению начальства. Впрочем, стукачество было не в чести – старшие наказывали младших совсем не за «официальные» провинности. Инспектор, со своей стороны, также был скор на расправу. Опыт овладения духовными премудростями в такой казарме со временем давал нежелательный эффект. Стандартный перечень «нарушений и проступков» состоял из десятков пунктов; семинаристам в частности запрещалось читать книги по собственному выбору и общаться с девицами. Издавна бурсаки относились к мирским радостям как к запретному плоду. Всеми способами семинаристы стремились избавиться от казенного общежития, многие устраивались на частных квартирах. Но и там их преследовало всевидящее инспекторское око»
В предреволюционные годы, в учебном заведении, призванном готовить священников и учителей, нередко ходили по рукам революционные прокламации и книги. И это было одним из последствий глубокого духовного кризиса. Надо заметить, что в этот период наблюдается значительный ослабление религиозности общества. Духовный вакуум студенчество и интеллигенция пытались заполнить другими идеями. Церковь была слаба. «В дни величайшей национальной катастрофы России, – пишет А. И. Солженицын, – Церковь – и не попыталась спасти, образумить страну. Духовенство синодальной церкви, уже два столетия как поддавшееся властной императорской длани, – утеряло высшую ответственность и упустило духовное руководство народом. Масса священства затеряла духовную энергию, одряхла. Церковь была слаба, высмеяна обществом, священники принижены среди сельской паствы. Не случайно именно семинарии становились рассадниками атеизма и безбожия, там читали гектографическую запрещённую литературу, собирали подпольные собрания, оттуда выходили эсерами»
Среди семинаристов наблюдалось причудливое смешение идей революционной романтики, нигилизма, либерализма и особенно социализма. Как отмечает историк Т. Г. Леонтьева, «ранее замечавшиеся в поведении семинаристов склонности к нигилизму и юношескому буйству в новых условиях нашли себе удобный выход. Их действия порой не лишены были революционного романтизма, который у части воспитанников перерастал в фанатизм разрушения. Понятно, что таковых было меньшинство, но иные из них становились образцом агрессивности, неверия и аморализма. В любом случае, по некоторым подсчетам, в руководящем ядре эсеров «поповичи» составляли 9,4 %, у большевиков – 3,7 %, кадетов – 1,6 %. В последующем «поповичей» в рядах революционеров вроде бы не прибавилось, но не будет преувеличением сказать, что именно семинарский тип мировосприятия оказался характерен для революционной элиты в целом»
Эти подсчёты, конечно, приблизительны, но они ярко свидетельствуют не только об активном желании поповичей участвовать в политике, но и о заметном радикализме их устремлений: эсеры и большевики явно предпочитаются кадетам. Падение монархии многие молодые люди восприняли с одобрением.
В 1918 году семинария была закрыта.
В годы гражданской войны в бывшем семинарском здании находился госпиталь для бойцов Красной Армии. С конца 1920 гг. в нем разместилась эксплуатационная профессионально-техническая школа, основанная как Путейский техникум в 1922 г. и преобразованная в 1930 г. в Железнодорожный техникум. Здесь же располагались и другие учебные заведения и учреждения.
В период оккупации Орла в 1941—43 гг. здание было сильно разрушено. Восстановительные работы были закончены в 1951 г. При этом в центре фасада построен большой шестиколонный коринфский портик (архитектор С. А. Мхитарян). Здание в основном сохранило характер прежней постройки. Его фасад обладает строгой торжественностью, присущей, композициям классицизма. Внутри здания от старого интерьера сохранились вестибюль, часть церковного помещения (актовый зал), винтовая лестница, ведущая из него вниз, и столовая. В северо-восточном углу ограды сохранился бывший больничный корпус, используемый под жилье. Сохранились сторожка и часть кирпичной ограды. В здании размещается филиал Петербургского университета ЖД.