Личная История

Один из них снимал происходящее на телефон. «Давай, старая, покажи, что умеешь!» — кричал парень со смартфоном, толкая её ногой в плечо. Мать плакала, а прохожие молчали и опускали глаза. Андрей сжал кулаки. Девять лет строгого режима научили его одному — если нужно драться, бей первым и так, чтобы противник больше не встал. Но чтобы понять, почему он оказался здесь, откуда у него такая холодная злость в глазах и почему трое сынков богатых родителей допустили фатальную ошибку, надо вернуться назад. Андрей Соколов родился весной 1982 года в Воронеже в простой семье. Точнее, в том, что от неё осталось. Его отец ушёл из жизни семьи, когда мальчику было три, и больше не появлялся. Мать, Вера Ивановна, работала на швейной фабрике, по 12 часов в сутки, с маленькой зарплатой и вечной усталостью в глазах. Но она не жаловалась. Одна воспитывала сына на свою скромную заработную плату в небольшой хрущёвке на окраине города. Андрей был замкнутым, но упрямым. В школе учился посредственно, зато был умелым мастером. С 14 лет он проводил время в гараже у дяди Саши, который ремонтировал старые машины: «Жигули», «Москвичи» и иногда иномарки 90-х. Андрей учился, запоминал, пробовал сам. К 16 годам мог почти вслепую разобрать и собрать двигатель. Он окончил школу в 1999 году. В армию не взяли из-за плоскостопия. Устроился работать в частную автомастерскую на левом берегу. Получал немного, но быстро учился. Хозяин, Григорий Петрович, говорил: «Парень толковый, но очень вспыльчивый». Андрей действительно был резким. Он не ввязывался в драки без причины, но если видел несправедливость, не оставался равнодушным. В 2002 году его лучший друг, Серёга Климов, попал под машину на пешеходном переходе. Водителем был пьяный сын местного депутата. Молодой человек избежал наказания, отец замял дело, свидетелей запугали, экспертизу подделали. Серёга остался инвалидом, а виновник даже не извинился. Андрей тогда хотел отомстить, но мать его остановила: «Не лезь, сынок, они нас сломают». Он послушался. К 2004 году Андрей уже работал сам, арендовал гараж, ремонтировал машины, зарабатывал неплохо, помогал матери и снял для неё лучшую квартиру. Жизнь шла своим чередом, пока весной 2006 года не случилось событие, изменившее всё. Его друг Витя Осокин задолжал крупные суммы людям, не прощающим просрочек. Виктор пришёл к Андрею поздно ночью, бледный как смерть: «Брат, меня убьют, помоги». Андрей не отказал. Вместе они отправились на переговоры с коллекторами, но разговор сразу перерос в драку. Андрей защищался, нанося первый удар. Один из коллекторов упал, ударившись головой о бетонный бордюр. Тяжёлая травма, кома. Дело быстро развернули, Андрея задержали через два дня. Витя бесследно исчез, уехав в другой город и не выходя на связь. Следствие длилось три месяца. Адвокат был слабым, дело подстроенным. Пострадавший вышел из комы, но остался инвалидом. Суд назначил Андрею девять лет строгого режима по статье 111, часть 2 — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Ему было 24 года. Мать плакала в зале суда. Перед тем, как вывести его конвой, Андрей посмотрел на неё и сказал: «Прости, мама. Я вернусь». Осенью 2006 года Андрей попал в колонию ИК-6 Воронежской области, строгий режим, чёрная полоса на рукаве. Всё было, как он слышал: свои правила, негласная иерархия, испытания с первых минут. Он не сломался. Держался особняком, не лебезил перед авторитетами, но и не позволял обижать себя. Сначала работал в швейном цеху, потом перевели в столярку. Девять лет — это 3 285 дней. Каждый день запечатлелся в памяти: бесконечные зимы и лета. Письма от матери приходили раз в две недели. Она писала: «Работаю, всё нормально, жду тебя». Он отвечал кратко: «Держусь. Скоро вернусь». За это время он изменился. Внешне стал лишь более худощавым, с резкими чертами и отстранённым взглядом. Но главное — внутренне. Тюрьма научила терпению, выжиданию, не показывать слабость и решать проблемы сам. Он не сближался с криминальными авторитетами, а налаживал связи с теми, кто мог помочь после освобождения — с ранее вышедшими, понимающими правила жизни и за решёткой, и вне её. Он не строил иллюзий, а тщательно готовился к новой жизни. В марте 2015 года, в возрасте 33 лет, ворота колонии раскрылись, и Андрей вышел на свободу. В руках у него был пакет с вещами, в кармане — справка об освобождении. На улице уже стояла весна, под ногами таял снег, воздух был наполнен запахом свободы. Он сел в автобус до Воронежа и всё время молча смотрел в окно. Город казался чужим. Под вечер он добрался до левого берега. Квартира матери в хрущёвке не изменилась за девять лет: облупившаяся штукатурка, ржавые балконы, разбитая детская площадка. Он поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь ключом, который мать прислала перед его выходом. В квартире было тихо, чисто, аккуратно, пахло старостью и домашним уютом. На столе лежала записка: «Сынок, если читаешь это, значит, меня сейчас нет дома. Поешь, в холодильнике всё есть. Скоро приду. Мама». Андрей сел на диван, провёл рукой по лицу. Девять лет он ждал этого момента — возвращения домой, а теперь сидел один, не испытывая ничего. Через полчаса в дверь постучали. На пороге стояла соседка, тётя Галя, давняя знакомая матери. Она воскликнула: «Андрюша, Боже мой, как ты изменился! Вера говорила, что ты сегодня приедешь». Он молча кивнул. Тётя Галя заговорила о том, как мать ждала его, как трудно ей было одной, и добавила: «Сейчас она на Центральном рынке торгует овощами. После фабрики сократили, пенсии не хватает, приходится подрабатывать. Вернётся поздно». Андрей взглянул на часы — было семь вечера. До рынка идти около двадцати минут. Он не стал ждать и вышел на улицу, накинув куртку. Рынок был оживлённым. Несмотря на поздний мартовский вечер, покупателей было много — люди после работы делали покупки. Андрей пробирался между прилавками, ища мать. Её ларёк оказался в дальнем углу, у стены. Старый деревянный прилавок был заставлен картофелем, морковью, луком и зеленью. Мать стояла спиной, в потёртой куртке и платке на голове. Он уже собирался позвать её, когда услышал вызывающие голоса. К лотку подошли трое парней лет 22–25 в дорогих пуховиках, модных джинсах и кроссовках. Первый — высокий блондин с уложенными волосами, второй — коренастый с массивным лицом, третий — худой в очках, с телефоном в руке. Блондин громко сказал: «Ну что, бабка, ещё торгуешь? Думали, уже померла!» Вера Ивановна вздрогнула и обернулась, её лицо побледнело. Андрей замер в нескольких метрах, скрываясь за спинами покупателей. Коренастый парень схватил помидор с прилавка, сжал его, и сок разбрызгался на овощи. «Смотри, какой у тебя товар — г*вно полное!» — засмеялся он и бросил раздавленный помидор обратно. Вера Ивановна попыталась возразить, но голос её дрожал: «Пожалуйста, ребята, не надо...» Худой в очках поднял телефон и начал снимать. «Давай, бабуля, для видео потанцуй», — сказал блондин и толкнул её в плечо. Мать отшатнулась, споткнулась о ящик и упала на колени. Блондин засмеялся, коренастый добавил: «На коленях — даже символично! Извинись за свой плохой товар». Вокруг собралась толпа около пятнадцати человек, наблюдавших за сценой. Никто не вмешивался, некоторые снимали на телефоны, другие отворачивались. Вера Ивановна плакала и пыталась подняться, но коренастый грубо толкнул её ногой обратно: «Сиди, куда полезла, а то весь твой ларёк сейчас разнесу». Андрей двинулся вперёд медленно, без спешки. Толпа расступалась. Он подошёл к прилавку и встал рядом с матерью. Блондин обернулся, увидел его и усмехнулся: «О, подкрепление пришло. Кто ты, сынок?» Андрей молчал. Он просто ударил первым — резко, точно в челюсть. Блондин отлетел назад и упал на соседний прилавок. Коренастый попытался атаковать, но получил локтем в переносицу — послышался хруст, закапала кровь, прозвучал крик. Худой в очках замер с телефоном, отступил, но Андрей был быстрее. Он схватил его за воротник, резко притянул и ударил коленом в живот. Парень согнулся, телефон упал на землю со звоном. Девять лет в колонии не прошли зря. Андрей дрался не как простой уличный хулиган, а методично, хладнокровно и точно. Блондин попытался подняться, но Андрей подошёл, наступил ему на руку и усилил давление. Парень вскрикнул: «Ты знаешь, кто я?! Мой отец...»

Поэтому она тихонько брала одежду, выскальзывала в дверь, одевалась в общем коридоре у лестницы, спускалась со второго этажа, стараясь не скрипеть половицами деревянной лестницы. Большой валун лежал у стены их двухэтажного каменного дома. Ниночка часто сидела на нем – смотрела в обе стороны булыжной мостовой. Она ждала маму. Она щурилась, глядя в ту сторону и в эту, представляла, что вот сейчас из-за маленького старинного дома, в котором располагался сейчас уголок пионеров, появится ... мама. Какая она будет? Ну, трудно сказать. Три года не видела она маму. Что такое три года – представлялось плохо. Да и крайний срок ожидания – десять лет, принять было страшно. Она не считала, возраст не тот. В детстве другое летоисчисление. Она просто представляла, что вот именно сейчас, в этот момент мама появится. Никого не просила ей объяснить, не надоедала вопросами: просто выходила по утрам, садилась на камень и ждала. Маму она представляла в розовом платье. И ничего, что уезжала она в серой фуфайке и таком же платке – это запомнилось. И ничего, что все сейчас ходили в черном, сером, коричневом, буром..., и ничего, что ранняя весна, холод. Все равно – вернётся мама непременно в розовом платье. Вставала Нина рано, раньше отца и мачехи, раньше всех в их старом доме, спускалась со второго этажа и садилась ждать на этот булыжник. Когда он был сильно холодный, залезала на него ногами. Тетя Таня, соседка, выходила на работу первая, она работала в роддоме, а Нина уже сидела на улице. – Не спится тебе, опять сидишь? Не приедет твоя мамка, шла б ты домой. Холодно. Проходили соседи из других домов, а Нина - на своем посту. Через дорогу жила Галина Ивановна, учительница школы для мальчиков, она тоже выходила раньше фабричного гудка: – Здравствуй, Ниночка! – Здравствуйте! – Нина поднималась с камня, Галину Ивановну она стеснялась. Так и сидела она до той поры, пока по улице не начинали гнать скотину: коров, овец и коз. Она боялась их очень – убегала в дом. А уж потом гудел фабричный гудок – ровно в шесть утра каждый день возвещал он о начале работы первой смены и будил город и прилегающие к нему деревушки. Громкий гудок, возвещающий, что пора вставать и строить новое светлое коммунистическое будущее. *** История эта произошла в далёкое послевоенное время в маленьком провинциальном городке Нерехта области Костромской. Сюда не пришла война, но пришло время трудное. А вместе с ним пришли и особые строгости – репрессии. Но тогда слова этого ещё никто не знал. Все просто боялись и понимали – время сложное. А кто не понимал, старался громко об этом не говорить. Попала под суд, вместе ещё с пятьюдесятью нерехтчанами, и Ольга – мать Нины. В клубе "Красный Октябрь" собрали народ. Судили массово – списком. И увозили также. Именно по этой булыжной улице Володарского, где стоял их дом, и гнали тогда народ на вокзал. Десять килограмм найденных в печке у Ольги семечек равнялись десяти годам лишения свободы. Да и у всех примерно так – списком же. Тогда Нине, ее дочке, было семь. Вот и сидела Нина на камне у мощеной дороги у дома номер 36. Она забыла в какую сторону провожали тогда маму, и поэтому ждала ее почему-то совсем не со стороны вокзала, а с другой стороны ждала – со стороны старинного небольшого одноэтажного строения, в котором тогда располагался пионерский уголок. Ждала маму с горы, которая спускалась к реке. Она помнила немного, как шла с мамой за руку, как пожимала мама ее ладошку, как плакала она. Рядом с заключёнными шли вооруженные солдаты с лающими собаками на цепях, злыми и устрашающими. Звук топота массовой толпы, лай собак и окрики охранников Нина помнила до сих пор. Прошло три года. Мамины руки снились, а вот лицо – нет. Она помнила, как махала чья-то рука в вагонную щель – она верила, что это и была мама. А сейчас, ещё по темноте, выходила она на улицу, щурилась, глядя на дорогу, и представляла, что вот сейчас из-за здания на горе появится мама. И непременно она будет красивая – в розовом платье. И ничего, что грузились в вагоны серые люди в фуфайках, все равно – вернётся мама непременно в розовом платье. *** Тогда, вскоре после ареста и отъезда мамы, к ним явились две женщины в строгих серых юбках. Нина знала, что они придут – папа сказал. Научил ее, как отвечать на вопросы правильно. И Нина отвечала, как велели. Если б отвечала неправильно, забрали бы ее в детдом. Тогда всех осиротевших детей туда увозили. Иногда даже меняли им фамилии, чтоб не позорно было расти ребенком "врага народа". Но, конечно, Нина об этом не знала. Она просто не хотела в детдом. А ещё через несколько дней к ним пришла Катерина. Красивая, смелая, боевая. Она работала на текстильной фабрике вместе с отцом. – Вот, Нин, принимай мамку новую. Она тут жить будет. Так то..., – почесал затылок отец. Отец у Нины был весёлый, выпивающий, но очень добрый. Нину он любил. Замену матери нашел быстро. Чего десять лет одному куковать? Катерина глянула черными глазами на Нину и принялась за хозяйство. Чугунки, горшки скребла на реке песком, показывая, какая она хозяйственная. Первый раз получила Нина по рукам, когда потянулась за вареной картошкой: – Не лезь! – хлестала полотенцем Катерина, – Ни к чему не приучена! Второй, когда вцепилась в плакат на стене, не давая его сорвать. Мама когда-то повесила над ее кроватью небольшой плакат со словами песни "Широка страна моя родная". Нина, как только научилась читать, читала его по слогам. Эту песню и мама любила. Часто напевала, как будто антитезой последующей своей судьбе: – Шиpока стpана моя pодная, много в ней лесов полей и pек. Я дpугой такой стpаны не знаю, где так вольно дышит человек... – Это же песня про нашу страну! – крикнула Нина, когда тетка Катя потянулась к плакату, когда начала хлестать ее по рукам. И рука Катерины застыла – плакат остался. Но то ли судьба Катерину обидела, то ли так ревновала своего Александра она к жене – перенесла ненависть и на девочку. То ли просто Бог не одарил ее чутким сердцем – Нину она не любила. И началась для Нины жизнь сложная. Она выстаивала очереди, которых в ту пору было много - Катерина отправляла, ходила по воду на колодец, мыла лестницу и пол в маленькой их комнатушке, полоскали вместе с мачехой белье на реке. Даже спину в фабричной бане терла она ей со злостью, причиняя боль. Было ещё спасительное к место у Нины – чердак. Если Катерина и отец ругались, забиралась она туда. А ругались они часто. Когда он видел, что Нина голодная, когда чугунки пустые, кричал. А она – когда являлся он пьяным. Слышал весь дом. – Нин, Нина! Иди пока к нам, – звали Нину с чердака соседи Дешунины, когда ругань утихала. Дом их, двухэтажный беленый, когда-то был домом барским – называли его домом Диевых-Дешуниных. Сейчас от Дешуниных осталиись хозяйка – немолодая уже Марья Михайловна и дочь ее Ксения. Дом ещё задолго до войны заселили жильцами, оставив Дешуниным довольно значительную часть на втором этаже. Марья Михайловна Ниночку жалела. Осталась девчонка, считай, сиротой. Катерину в доме сразу не взлюбили, видели ее грубость. Нет-нет, да и подкармливала Марья Михайловна маленькую соседку. А пока она ела, вела разговоры: – Нин, чего тебе не спится по утрам? Спала б до школы. Или хоть до гудка. Ведь по темке – уж ты на улице. Маму ждёшь? Нина кивала, работая ложкой. Есть она хотела всегда. – Так ведь долго ждать придётся, – говорила Мать Михайловна. – Я и буду... – А чего на гору смотришь? Думаешь оттуда придет? – Марь Михайловна была наблюдательной. Из ее окна Нину по утрам было видно. – Да. В розовом платье она. – Что? В каком платье? – В розовом может, – пожимала плечами Нина. – В розовом? У нее было что ли такое платье? – Нет. – А почему тогда? – Я не знаю... Марья Михайловна вздыхала тяжело. Эх, глупенькая! Хоть бы вернулась живая да здоровая, уж не до платьев нынче. Тканей в продаже и тех не стало. Не до них – пропитаться бы. *** Школа стала местом отдыха для Нины. Утром собирала она листочки, карандаш и перо в тряпичную сумку. Эту сумку сшила ей мама, когда пошла она в первый класс, в школу для девочек. Тогда мама ещё была дома. Букварь и чернильницу им выдавали в школе. Нина натягивала чулочки, шаровары, плела, как умела, тонкие косички, натягивала форму, фартук, мамой сшитую шапку, пальто, ботинки. Школа была недалеко, практически по этой же улице, и чуть за поворот – вторая школа. Нина любила учиться. Не была слишком способной, но в школе ей нравилось. И учительница – Надежда Петровна тоже нравилась. – Так, сегодня все напишут самую большую свою мечту. Наверное, все вы хотите стать пионерами? Или может кто-то хочет стать, когда вырастет, летчиком или героем-военным, в кто-то – строить города. А девочки наверняка желают стать учителями или врачами, передовиками производства. Нас всех ждёт светлое будущее! Они писали о своей мечте. Всего-то по три-четыре предложения. А потом учительница оставила Нину после уроков. – Нин, ты почему не о том написала? Я же про большую мечту спрашивала. Вот смотри, что Вера Нефедова написала – хочет, чтоб победил коммунизм во всем мире. А Паша, смотри, хочет стать пограничником, чтобы охранять Родину. А ты... Нине было стыдно. Она опустила голову, молчала. – Ну, ладно, маму мечтаешь увидеть, хотя и это не совсем верно. Мама твоя ведь нарушила закон, а значит должна отбыть срок. Но вот это ... "в розовом платье" уж совсем мещанское что-то. Почему именно в розовом? А Нина не могла объяснить. Вот просто хотелось, чтоб мама непременно была в розовом платье. Она пожала плечами. – Ну, вот видишь, даже объяснить не можешь. Скажи, ты вот кем хочешь быть? – Я ... я не знаю ... – Ну, а поваром не хочешь? Ты же рукодельная девочка. А? – Хочу, – прошептала Нина. – Напиши дома, ладно? Напиши.... А эту тайну про розовое платье мы с тобой сохраним. Ладно? Нина кивнула. Ладно. Она все сделала, как сказала Надежда Петровна, а утром опять вышла на брусчатку и ждала маму – в розовом платье. Рядом с их домом, на холме, стояла церковь святой Варвары. Красивая церковь, превращенная в фабричное общежитие. Жили здесь как раз деревенские, пришедшие из колхозов работать на текстильную фабрику. В колхозах совсем не платили деньгами – давали трудодни, на которые выдавали то, что в колхозе было. А поди поменяй на продукты... Вот и повалил народ в Нерехту. Расселяли их, где могли. Уже и этот "церковный народ" Нину знал. – Ждешь? – Жду... – Глупая. Замёрзнешь ведь! А Нина по жизни была "жаворонком". Просыпалась ещё по темноте, ей не лежалось, и она частенько выходила на улицу – на свой камень, ждать маму... – Нин, кончала бы ты тут сидеть. Долго ли ... Так и вырастешь на этом камне. Это ж надо! Сидит и сидит! И не потому оговаривали ее соседи, что мешает она. Оговаривали – потому что жалели. Знали – матери десятку дали. Да и вернётся ли вообще? Худенькая маленькая Ольга мало походила на бабу выносливую, способную перенести трудности тяжёлых работ этапа. Вряд ли вернётся. А девчонку жаль. Она, такая маленькая и тоненькая, трусоватая и тихая, ведь никому и не говорила, что ждёт тут маму. Но все и так это знали. Сидела она тут, как напоминание о всех осиротевших, о людском горе, как будто противостояла всеобщему страху перед всяким упоминанием о несправедливости. *** А однажды, когда утром сидела она на своем камне, а мимо, как всегда утром на базар, мимо нее скрипели телеги, вдруг одна остановилась. С телеги спрыгнула молодая женщина, достала четверть – большую бутыль молока с узким горлом, кружку – налила молока, махнула Нине. Нина стеснялась, мотала головой, но молоко манило. Она подошла, выпила кружку, утерла усы. Мужичок косился на них, торопил. – Как звать-то тебя? – Нина. – А чего сидишь тут так рано? Уж не первый раз тебя видим. – Я маму жду. – С работы? – Нет, – опустила голову. Никому она не говорила, где ее мама. Сказали ей когда-то – не болтать, вот и не болтала. – По этапу ушла? – и надо же, этой молодой милой женщине врать не хотелось. Нина кивнула. – Скоро вернётся твоя мама, Нин. Нина взметнула ресницы. Надо же – первый раз ей такое сказали. Все твердили – не жди, не дождешься, а тут... – Вернется-вернется! Ты жди..., – махнула ей рукой женщина и ловко забралась на телегу, – Меня тетя Сима зовут, – крикнула. С тех пор тетя Сима, проезжая мимо, всегда угощала ее молоком. И всегда говорила – жди. И Нина верила ей. Ей так приятно было верить. Базар их раскинулся у реки. В бутылях и кринках стояло там молоко с пенкой, сметана, продавались овощи, сладости и даже мясо, но купить это мог далеко не каждый. В городе введена была карточная система – на хлеб, на крупы и муку, на керосин. Свет отключали часто – в ход шла керосинка. Очередь – стала местом общения и встреч. А однажды, как раз в очереди за хлебом, Марья Михайловна услышала про новый закон – отпускали с мест заключения тех, у кого остались дети до 14 лет. Женщина она была грамотная, не побоялась, пошла в городской исполком и написала заявление – по поводу Ольги. Жалела она Ниночку. *** И Ольга вернулась. Вернулась в мае, когда только-только начали появляться липкие листочки. Поезд приближался к станции Нерехта вечером, и на душе росли и радость, и тревога одновременно. Как-то неожиданно вдруг замелькали огни городских построек – вот и станция, старинное низкое здание. О том, что муженёк ее привел в комнату их другую, она уже слышала, поэтому с вокзала отправилась к его брату. Жил он в частном доме у озера любви. С золовкой отношения были хорошие. Шла по вечернему городу, ноги сами так и поворачивали – к дому на Володарского, забрать дочь. Но решила, что уж поздно, сделает это утром. Да и устала она – отдохнуть бы. – Ольга! Ольга! – золовка Галина плакала от радости, – Надо же, надо же! Вернулась! Она достала чугунок с кашей, соленья. – Нина там как? – устало спрашивала Ольга. – Так как ... каждое утро... Ждёт тебя. Все уж знают. Ой! Ой! – закрыла рукой рот, – Так ведь Марь Михайловна тебе отрез нашла. В Кострому ездила за отрезом-то специально. – Какой отрез? – Кабы знать! Кабы знать! – хлопала себя по бокам Галя, – Оль, Нина-то тебя ведь в розовом платье ждёт. Марь Михайловна купила. Только розового не нашла. Белое в красный цветок взяла. Краси-ивое! А издали – чисто розовый. Ольга устало вздохнула, посмотрела на себя. Худая, усталая, в серой кофте... Тут бы в баню сходить, не до платьев. – Заберу и так ребенка, без платья. У вас пока поживем, ладно? – Да живите, конечно. А как же платье? – Ну, какое, Галь, платье? Не до платьев мне. Вон больная вся ... Перекусили, поговорили немного о жизни в городе. Василия будить не стали – спал со смены. Ольга легла, подложив подушку повыше – соскучилась по высоким подушкам. Полежала, подумала... Ждёт... Никто ее не ждет тут особо, кроме Ниночки. Она поднялась, вернулась на кухню – Галя тут ещё убиралась. – Галь, как бы отрез этот... – Я схожу. Так ведь шить... – Да я на скорую руку. Чай, не испорчу. Принесешь? И побежала Галина по ночи к Марье Михайловне за отрезом. Ольгу свалил сон, но как только Галя вернулась, она поднялась. Ткань и правда была хороша, и с запасом. Платье можно шить "в татьянку". У Гали – ножная машинка "Зингер". – Пошумлю, Вася не заругается? – Да его не разбудишь пушкой. Шей. Да вот беда – только раскроила – потушили свет. – Не судьба, видать, – вздохнула Галина. – Керосинка где у вас? И не в таких условиях приходилось работать. Сошью к утру ... Ох, давно я платьев не носила. И подумала Ольга, что не зря ее дочка в платье представляет. Хватит уж – в ватниках ходить. Пора другую жизнь начинать. *** А в то утро Нина прозевала приближение стада. Увидела, уж когда коровы были рядом, побежала, упала, рассадила ногу. Фабричный гудок текстильной ещё не прогудел. Она плохо помнила, к какому времени нынче на работу отцу и мачехе – работали они в три смены, поэтому полезла по лестнице на чердак. Там уселась на пол и, плача, начала слюнявить сбитое колено. Опять мачеха будет ругаться – чулки порвала. А тем временем Ольга на горе сняла ватник. Утро было прохладным, платок Ольга снимать не стала. Так в лёгком платье, в сапогах Галины, в шерстяном платке повязанном назад и с ватником в руках и вышла она из-за угла. Вот только никого у дома она не увидела. Прошла чуток и вернулась за угол. Идти? Или обождать? Чтоб издали увидела. Марья Михайловна тоже не спала. И дочка ее Ксения. Они ждали. Ждали этой встречи. Из их квартиры – с окнами в две стороны: на дорогу и на церковь – все как на ладони. Вот только отвлеклись немного. И вдруг Ксения услышала, что из церковного окна им кто-то кричит. Про Нину... Наверняка, из окон церкви лучше просматривалась гора и розовое платье они увидели. – Мам, а где Нина-то? – Ох! Нету. Ведь не успела Ольга. Поди-ка, глянь. Ксения открыла дверь их комнаты, заглянула, но Нины на сундуке не увидела. Она вышла во двор, обошла дом. Догадалась, побежала назад. Когда Катерина и отец ругались, Нина часто отсиживалась на чердаке. Там у нее даже вещи какие-то лежали – игрушки, безделушки. – Нин! Нина! Ты там? В проеме показалось заплаканное лицо девочки. – Ты чего там? – спросила Ксения. – Чулок. Упала я... , – шмыгала носом Нина. – Чулок? Покажи... Я сейчас вынесу другой, а ты на камень поди, посиди ещё. Ладно? Ксения метнулась к себе, схватила чулок... – Мам, она из-за чулка там ... Ксения быстро натянула Нине свой чулок, потащила ее на улицу. – Посиди ещё, рано ведь... Нина мало что поняла. И почему не спит Ксения, не поняла тоже. Она ещё посопела носом, болело колено, сквозь новый чулок сочилась кровь. Но теперь хотя бы Катерина не будет кричать из-за порванного чулка. А потом заштопает она его сама старательно. Она втянула носом воздух, посмотрела направо, на телеги, движущиеся к базару, а потом повернула голову налево... С той стороны по земляному тротуару шла девушка в розовом платье. Нине показалось, что она чуть старше ее. Но вот девушка перешла дорогу, и Нина точно увидела, что это никакая не девушка, а взрослая женщина. Платок ее съехал назад, темные волосы чуть выехали из пучка... И розовое платье... И ... Мама! Нина подскочила, сделала три неспешных шага навстречу, остановилась, а потом побежала, забыв про больное колено. Метрах в двух друг от друга, прямо напротив недействующей церкви святой Варвары, они обе остановились. Нина стеснялась. Ей казалось, что она забыла маму, а теперь вспомнила, но ...но отвыкла она от ласки, броситься в объятия не решалась. – Нин, ты узнаешь меня? – Да..., – опустила глаза дочка. И тогда Ольга шагнула к ней сама, прижала к своему плечу крепко, почувствовала всем материнским нутром родное детское тельце дочери. Она старалась сдержать подкативший к горлу ком. И она бы смогла – она научилась не реветь, она уже была сильной. Смогла бы... Но мимо проезжала телега, и вдруг Ольга услышала рыдания – молодая женщина смотрела на них и плакала открыто, даже не прикрывая лицо. А возчик торопил кобылу, увозя беременную жену от этой картины подальше. Ольга подняла глаза – в окне их дома утирала платком слезы Марья Михайловна, и в окнах церкви торчали лица. А на той стороне улицы из дома вышла Галина Ивановна – учительница. Стояла оцепенело, прикрыв рот ладонью. И тогда и Ольга не сдержалась – ещё крепче обняла дочь и заплакала горько, выплескивая все то, что копила в себе все эти три долгих года...не стесняясь своих слез. В войну потеряла она двух младших сыновей – умерли от болезней и голода. Все, что осталось у нее – это дочка. Только сейчас и поняла она окончательно, что вернулась, что дома. Что ради дочки всё, что ради нее и стоит жить! Они поднялись в комнату. Заспанный Александр растерялся – не ждал. Переписки у них с женой эти три года не было. Жива – не жива? А она – вот, да ещё и в ярком платье, как девушка. Он отмалчивался. Вышел из темной комнаты на площадку, закурил. Нина собирала свои вещи в школьную сумку и мешок. Катерина сидела на постели, убирала волосы, делая вид, что и не замечает происходящего. А Ольге было все равно. Она приземлилась на стул, оглядела комнату. Здесь кое-что изменилось, но все же комната эта была родной. Так жаль было уходить отсюда! Взгляд ее упал на плакат, который сама же она и повесила когда-то. Над страной широкий ветер веет С каждым днем все радостнее жить. И никто на свете не умеет Лучше нас смеяться и любить. И не скорчился рот в усмешке – нет. Она верила, что так и будет. Будет с каждым днём радостнее. Ведь она вернулась, и дочка – с ней. И платье на ней розовое, а значит и вся жизнь дальше будет светлой. И ни разу за всю последующую жизнь свою не скажет она ни одного плохого слова об этих трёх годах, не подумает, что наказали ее зря, не вспомнит лишения. Она вздохнула ещё заплаканной грудью, подошла к сундуку и аккуратно сняла плакат. "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек" – неразгаданная загадка этого поколения. – Вы куда теперь, Оль? – спросила в коридоре Марь Михайловна. – У Гали с Васей побудем, а там увидим. Нина улыбалась во весь рот, держала крепко теплую мамину руку. – А помните, помните – я говорила, что мама приедет в розовом платье? Помните? – Конечно, помню, Ниночка, – все ещё утирала слезы Марья Михайловна. – Ну так вот! – показывала она на мамин наряд. Марь Михайловна и Ольга переглянулись. Пожилая женщина всхлипнула, а Ольга прижала Нину к себе. – Спасибо Вам за все, Марь Михайловна. Век не забуду! *** Послесловие Через несколько дней Александр придет к брату – за женой и дочкой придет. С Катериной они расстанутся, а Ольга простит. С Ниной вернутся они в дом 36 по улице Володарского, который и ныне стоит там, в маленьком городке Нерехта, рядом с действующей уже церковью святой Варвары. Вот только валуна того уже нет. Да и героев сего повествования – тоже. Только Нина живёт. Ей 88 сейчас. И она – мама автора этой истории. Моя мама ... *** Автор: Рассеянный хореограф ____________________________________ Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

- Стоп! – скомандовала она, пока тарелка не оказалась на краю стола. - Не хочешь, не ешь. Пей чай. - А конфету можно? – спросил Макар. - А вот конфету нельзя. Ты же съел одну перед завтраком и перебил себе аппетит. До обеда никаких конфет. - Ну ба-а-а, - протянул Макар. На глазах внука показались слёзы, губы скривились, вот-вот заплачет. Маленький плутишка прекрасно знал, как на неё действуют его слёзы, и пользовался этим. «И плачет он так же, как его мама в детстве», - с грустью подумала Тамара, готовая уступить. Но в этот момент раздался звонок. - Возьми печенье, - сказала она, выходя из кухни. - Не хочу печенье, - капризно крикнул Макар ей в спину. Тамара открыла дверь. На пороге стоял Евгений, её зять и отец Макара. - Здравствуйте, Тамара Михайловна. Вы как всегда отлично выглядите, - сказал он, улыбаясь. Тамаре было приятно, но она ответила довольно сухо: - И вам не хворать. Входите. - Папа! – в прихожую вбежал Макар. Евгений наклонился и подхватил сына на руки, прижал к себе. - Какой ты тяжёлый стал. Вырос как! – Глаза Евгения затопила нежность к сыну. - А что ты мне принёс? – спросил Макар, чуть отстранившись от отца. - А ты хорошо себя вёл? Бабушку слушался? Не хулиганил? - Евгений посмотрел на Тамару. Она промлчала, отвела взгляд. - А ну, признавайся, что натворил? - затормошил сына Евгений. - Я кашу не съел. Меня наказали в садике, я подрался с Ваней. Я не виноват, он первый начал. Он толкнул меня и отнял машинку. Я дал сдачи. Меня наказали, а его нет. - Несправедливо, - покачал головой Евгений. - Макар, иди в комнату, мне нужно поговорить с папой. Евгений опустил сына на пол, достал из кармана пальто машинку и отдал сыну. Довольный мальчик побежал в комнату. Евгений прошёл за Тамарой на кухню, сел за стол. Тамара убрала со стола тарелку с недоеденной кашей и осталась стоять у раковины. - У этого Вани такая мама, я столько выслушала в свой адрес. Она требовала, чтобы я наказала Макара. Но Ваня и сам дерётся, толкает детей, а потом ябедничает на них. Дети дерутся, это нормально. Но всё же не стоит поощрять Макара давать сдачу, - с упрёком сказала Тамара. - Я так благодарен вам, Тамара Михайловна, что вы взяли на себя заботу о моём сыне. Я не справился бы без вас. - Как иначе? Я же родная бабушка, - ответила она. Тамара прекрасно понимала, что кокетничает. Да, Макар её внук, но выглядела она скорее его матерью, чем бабушкой. -Тамара Михайловна, может, всё же нанять няню? Евгений всегда обращался к ней по имени-отчеству, подчёркивая её статус. Она поморщилась. - Что вы такое говорите? - Тамара бросила быстрый взгляд на Евгения. Он разглядывал её. Женщина всегда чувствует заинтересованный взгляд мужчины. Ей было и приятно, и неловко. Она отвернулась к раковине, зачем-то открыла воду и тут же закрыла кран. «Господи, я нервничаю. Не хватало ещё, чтобы он заметил это». Она снова повернулась к нему и скрестила руки на груди. - Никакой няни. Думаете, чужая женщина будет заботиться о вашем сыне лучше меня? И слышать ничего не хочу. - Но он требует много внимания. Вы могли бы устроить свою личную жизнь… - Евгений смешался и откашлялся. - Вы тоже можете устроить свою. Они посмотрели друг на друга и отвели глаза. Она никогда не понимала, что такой мужчина как Евгений нашёл в её легкомысленной и взбалмошной дочери. Он был старше Алисы на пятнадцать лет и больше подходил по возрасту Тамаре, чем её дочери. Но он любил Алису, в этом она не сомневалась. Даже немного завидовала дочери. Когда Алиса сообщила ей, что выходит замуж, Тамара, конечно, стала отговаривать. - Он старше тебя, умнее, а ты совсем ещё ребёнок. Что может быть общего между вами? - Мам, мы любим друг друга. Я не ребёнок, мне двадцать лет. Если не разрешишь, я убегу из дома. Всё равно я выйду за него. А ты просто завидуешь мне, - уколола Алиса мать. - Не спеши, узнайте получше друг друга. – Тамара надеялась, что за это время Евгений разочаруется в Алисе и откажется от неё. - Тебе больше подошёл бы ровесник. - Они все скучные. Скажи, если бы Евгений встретился тебе раньше, чем мне, разве ты не вышла бы за него? – спросила лукаво Алиса. «Она даже не догадывается, насколько права», - не могла не признать Тамара. Она пыталась образумить и Евгения, отговорить жениться её на дочери. Он взрослый, зачем ему такая молоденькая жена, она же ничего не умеет делать. - Научится. Я безумно люблю вашу дочь. Она будет счастлива, поверьте, - говорил Евгений, и Тамара не сомневалась, что так оно и есть. Алиса с Евгением поженились. Конечно, дочь бросила институт, потому что сразу забеременела. Она очень старалась стать хорошей женой. Много раз за день звонила матери, прашивала, как готовить борщ, как делать котлеты, что добавить в блины, чтобы они были тонкими и не рвались. И матерью Алиса стала хорошей. Когда Макар подрос, его отдали в садик, Алиса восстановилась в институте, но на заочное отделение. Евгений сделал ей справку, что она работает в его фирме. А потом подарил ей этот несчастный мотоцикл. Тамара тогда устроила скандал, кричала, что это самый опасный вид транспорта. Лучше бы купил машину, она гораздо безопаснее. - Я научил её кататься. Она ездит хорошо, - оправдывался Евгений. - Как? И вы тоже? Не ожидала от вас, - развела руками Тамара. - Почему? - усмехнулся Евгений. - Не волнуйтесь, всё под контролем, – сказал он и приобнял Тамару, чтобы успокоить её. А она от его прикосновения задрожала. Хорошо, что он убрал руку, не заметив этого. А то от стыда сгорела бы. Мать его жены млеет от прикосновения зятя. Какой ужас, стыд! Но она женщина, молодая женщина.

Букет тюльпанов для мамы. И мама Семы очень страдала. Они с мужем сильно любили друг друга, были идеальной парой. Супруг всегда был для нее опорой и поддержкой, и первое время женщина даже не понимала, как жить дальше. Только ради сына она смогла взять себя в руки, вернуться к привычной жизни. Да вот только жизнь все равно было уже не той, потому что в ней не хватало любимого человека. Новый год в этот раз Сема с мамой не отмечали. Прошло только двадцать дней со смерти папы, им было не до праздника. Они просто поужинали и легли спать. А Сема потом услышал из своей комнаты, как плачет мама в спальне. Ведь это был первый новый год без любимого мужа. Постепенно они приходили в себя. Сема стал старательно учиться. Ему хотелось верить, что папа наблюдает за ним. Поэтому Сема должен сделать все возможное, чтобы папа им гордился. Мама тоже вернулась к работе. Хоть и ходила почти всегда грустная. Улыбалась мало, было видно, что ей очень тяжело даются простые дела. Ведь все напоминало о муже и о том, что больше она его не увидит. Их поддерживали родственники, друзья. Очень часто кто-то приходил к ним в гости, отвлекал разговорами. И на какое-то мгновение Сема даже забывал о смерти папы. А потом ему становилось жутко: как о таком можно забыть? Он еще не понимал, что папу он будет помнить всегда, просто не нужно об этом думать постоянно. Что жизнь продолжается, и надо как-то учиться жить в новой реальности. Сема просто боялся забыть папу, думал, что это неправильно – веселиться, когда папы нет. Постепенно в город приходила весна. Вернее, календарь сообщил о том, что начался март, а вот снег по-прежнему лежал на дороге, но солнышко уже слегка пригревало. Сема знал, что восьмого марта всех женщин и девочек нужно поздравлять. В школе мальчики готовили сюрприз своим одноклассницам, а на уроках труда они делали открытки для мамы. Седьмого марта Сема вернулся из школы и тут же вручил маме открытку. - С восьмым марта! Пускай праздник завтра, но мне очень хотелось тебя уже сейчас порадовать! - Спасибо, дорогой, - улыбнулась мама. – Очень красивая! Но Сема видел, что мама все равно грустная. - Тебе не нравится открытка? – расстроенно спросил он. - Что ты! Она великолепная! - А почему ты тогда грустишь? Мама улыбнулась, а потом села рядом с сыном. - Я грущу, потому что каждое восьмое марта твой папа дарил мне букет тюльпанов. Это была наша традиция, и я, наверное, воспринимала это, как должное. А в этом году у меня не будет тюльпанов… И дело не в цветах, просто это еще одно напоминание, что твоего папы больше нет. Семе тоже стало грустно. Он знал про тюльпаны, но как-то не думал, насколько это было важно для мамы. - Ну, ничего, - взбодрилась мама. – У меня есть от тебя замечательный подарок, поставлю его к себе на тумбочку и буду им любоваться. А завтра предлагаю заказать что-нибудь вкусное, а потом мы посмотрим какой-нибудь фильм вместе. Что думаешь? - Здорово. Я за, - кивнул Сема. Мама потрепала его по голове и ушла к себе в комнату. А Сема задумался. Ему так хотелось порадовать маму. Так хотелось, чтобы она в праздник не грустила. Он хотел купить ей цветы. Но проблема была в том, что денег у него не было. И у мамы он просить не станет. Во-первых, это как-то нечестно, просить у нее денег ей же на подарок. А во-вторых, Сема знал, что у них с деньгами сейчас не очень. Папа хорошо зарабатывал, и когда его не стало, им стало сложно не только морально, но и финансово. И хоть мама старалась об этом не говорить, Сема понимал, что им приходится экономить. Но он не жаловался. Пока для него деньги имели не настолько сильное значение. Да вот только цветы без денег не получить. И тут Семе пришла очень интересная мысль в голову. Он весь день об этом думал, а потом решился осуществить. Главное, чтобы все получилось. Утром он сделал маме завтрак. Раньше папа всегда так делал, а Сема наблюдал. Не зря внимательно следил, все запомнил! Мама любит кофе с утра и бутерброд. Именно это Сема и сделал. - Сема, как приятно, - улыбнулась мама, когда вошла на кухню. – Спасибо, дорогой! Это будет мой лучший завтрак за последнее время. Семен был горд. Сам все сделал, и было видно, что мама рада. - Мамуль, мне надо будет ненадолго уйти, - сказал мальчик, когда они поели. - Это куда же? - Мы с друзьями договорились немного погулять. Семе было стыдно, что он врет. Он никогда не врал родителям, знал, что они всегда ему помогут и поддержат. Но сейчас эта ложь была необходима. А еще Сема скрестил пальцы. Говорят, что так ложь не засчитывается. - Сходи, конечно, погуляй. Погода хорошая… Солнышко выглянуло, настоящая весна. Сема кивнул. Первая часть плана удалась. Пора приступать ко второй.

- Насколько я пoмню, Зинаида Викторовна, вы его тоже не зacтали. Или было? - Аx ты! Я нырял в свою квартиру и игнорировал вопли соседки в подъезде и её звонки в нашу дверь. Отходил к окну, всматривался в темноту, приоткрывал створку. С улицы доносилось бряцание гитары и нестройное пение, изредка прерывающееся на хоxoт. Я доверял своей дочери, но соседка действовала на нервы. Вытаскивал мобильник, набирaл абoненту «Умница моя». - Да, пaп! - Долго ещё гyлять собираешься? - А что тaкое? - Иди домой и покaжи мне дневник! Анька хмыкaла и говорила: - Ты меня до одиннадцaти отпустил, пoмнишь? Дневник на стoле, посмотри caм. Привет Зинаиде. Какие у меня могли быть к Аньке вопросы? В дневнике, в ряд и столбиком, стояли одни пятерки. Дома было чиcто. Дочь даже научилась готовить. Поначалу всё было комом, но она купила на сэкономленные карманные деньги кулинарную книгу, кажется «Миллион меню», и по выходным с утра училась стряпать. Вечером её ждали друзья, а день Аня посвящала дому. - Почему ты с ними дpyжишь? Зинаида говopит, они хулиганы. Анька вздыхала и обстоятельно объясняла мне, кaк тyпому: - Мы просто все неблагoполучные – по этому признаку подобрались. Ну… из неполных семей, в смысле. Это нас и объединило. Никто из наc не виноват, что у нас такие отцы-матери безответственные. А хулиганство-то в чём? Мы на гитаре учимся игpaть, на турнике подтягиваемся. Не курим, не пьём. - Зинаида говорит, муcoрите вы. - Ой, слушай больше эту дyру старую! - Аня! Она взpoслый человек. Нельзя так говорить. - Нельзя про yмных. А про неё если пpaвда, то чего нельзя-то? - Ань, ну почему ты просто не дружишь со своими одноклассницами, как все нормальные дети? Анька смешно мoрщила нос и говорила: - Скучно мне, как вce. И, пап, ну мы правда ничего плохого не делаем! Ты же меня знаeшь. Я её знал. Но мeня смущал Анькин вoзраст. Всё-таки девочка-подросток. Сегодня не пьёт-не курит, а завтра – кто её знaет? Почему Анютка в телефоне была записана, как умницa мoя? Вот потому и была. Рано остaлась без матери и ей пришлось повзрocлеть. Учёба давалась ей легко, Аня была очень способной. С бытом она по мере взросления тоже разобралась. Анька чувствовала свою взрослость и ответственность, и это ей нравилось. Про мать она никoгда не спрашивала. С того caмого дня, как Наташа, смyщаясь, сбивчиво пыталась объяснить своей дочери какую-то муру про «творческую личность», «вдохновение» и «поиск творца». Пряча за высокими фразами свою легкомысленную, мягко говоря, натуру. О том, что я, дурак, вообще женился на ней, я тоже не любил вспоминать. Так и не говoрили мы с Анькой про её блудную мaмашу. Однажды я попробовал устроить свoю личную жизнь со сметчицей из нашей компании. Она была тридцатилетней, одинокой, женщиной приятной полноты. То, что у меня ребенок, её не смущало. Отправив Аню кое-как на выходные к бабушке, - ездить туда дочь не любила, потому, что моя мама её начинала жалеть, - я наконец-то привёл Иру к нaм домой. - Какая твоя дoчка молодец! – похвалила она наш порядок. - Чувствуется женскaя рука. Сколькo ей? - Четырнадцaть уже. - А сколько было, когда жена от тебя ушла? - Семь лeт назад. Дa ну! Не хочу вспоминать. Иди ко мне… Ира волновалась, примeт её Аня, или нет. Я надeялся на то, что примет. Дочери надoело торчать у бабушки, и она отправилась домой. Мать звoнила мне, хотела предупредить, но тeлефон я благополучно забыл в кармане куртки и из комнаты не слышaл. Ира что-то там стирала, готовила, мыла, а я смотрел по телеку спорт. Громко. Чуть с дивана не свaлился, когда в комнате нарисовалось моё чадо, покосилocь на Иру, напевающую что-то в кухне. Аня взяла пульт, сделала потише, и громогласно спросила: - А что у нас за красные паpaшюты сyшатся на балконе? Ира очень обиделась и больше не приходила. Мы ещё какое-то время встречались у неё, а потoм всё сошло на нет. - Ты поpyшила мою личную жизнь! – говорил я Аньке с пафосным саркaзмом. - Пап, ну зачeм тебе жена, которaя трусы на балкон вывешивает?! И вообще, все они одинаковые. Поматрocят и бросят. А я никогда тебя не брошу! Мы смеялись. Нам и пpавда было хорошо вдвоём. А личную жизнь можно иметь и вне дома. Без фанатизма – чего, обязательно жениться, что ли? Как-то раз, - Аньке было уже шeстнадцать, - в дверь позвонили с утра пораньше. Я пил кофе в кyхне, Анька в пижаме выползла полусонная из туалета и махнула на меня: - Завтракaй спокойно. Я открою. Я вeрнулся в кyхню, но даже кружку взять не ycпел. Из коридора послышалось какое-то воркoвание, которое обopвал Анькин жёсткий возглас: - Стоп! Хвaтит. Помолчите минуту. Затем она вошла в кухню и сказала, глядя куда-то сквозь меня: - Это к тeбе. И ушла в свою комнату. Закрылась там. Я вышел в коридор и обнаружил Наташку, которая затаскивала в квартиру огpoмный чемодан. - Привет, Серёня. Я говoрю, Анька-то как выросла! Просто невеста уже. Да помоги же ты мне, не стой столбом. Из своей квартиры выглянула Зинаида, открыла было рот, да снова закрыла. Посмотрела на мeня с невероятным сочувствиeм. - Здрассти, Зинаида Викторовна. – поздоровалась Наташа. Сoceдкa сплюнула и закрыла дверь. - Тебе чего нaдо тут? – хрипло спросил я. - Серёнь, ты чего? Я ж только с самолёта. – растерялась Наташка. – Я подарки привeзла. Я мoлчал. - А… а кудa мне? Я развeрнулся и пошёл в кyxню. Допивать кофе. В голове был сумбур, в глазах туман, в ушах какой-то гул. Наташка почти не изменилась за эти девять лет. Зачем она тут? Видимо, ей удалoсь накoнец затащить внутрь свой скарб, она прямо в обуви прошла в кухню. А Анька вчера мыла полы. - Серёж, чего такое-тo? Не рады мне? - Всё? Творческий поиск закончился? Мы тебя не ждали. Можешь проваливать туда, откуда приехала. - Но… девочкe нужна мать. – совсем уже глупо пробормотала Наташка. Серьёзно, что ли? Девять лет не нужна была, видимо, по её мнению. Я встал, пошёл к Аньке в комнату, постучал. Она открыла в наушниках. Сняла один наушник и невозмутимо спpocила: - Чего? Я лeкции по праву слушаю. Анька планировала пойти yчиться на юридический. - Я не хотeл мешать. Что мне дeлать… с ней? Дочь сняла второй нayшник, пропустила меня в комнату. Закрыла дверь. - Тебе моё мнение нужно? - Важно! Ты чего? Мы же ceмья! - Имeнно! Мы – да. Она – нет. Общая кровь не делает людей семьёй. Не только она. Мне не нужна тут эта жeнщина, но решать тебе, папа. - Тебе нe нужна твоя мaть? - Мать была бы нyжна. А это мать, что ли? Это было справeдливо. Проблема была в том, что мы с Наташкой не разводились. И она всё ещё была прописана в нашeй квартире. Я всё это объяснил Аньке. - Получается, выгнaть я её не могу. По закону. Ты же у нас изучаешь законы? - Как ты мог не развестиcь за столько лет?! - Да оно мне как-то вpoде и ни к чему было… Анька обняла меня за шею. Показывая мне, что она на моей стороне, что мы – сeмья. И со всем cправимся. Наташа осталaсь. И даже старалась тоже стать частью нашей семьи. Однажды я пришёл с работы, вошёл в квартиру, и услышaл разговор в кухне: - Ну неужели ты никогда не сможешь меня прocтить? – плакала Наташа. – Я ведь твоя мaма. Я была молодoй, глупой. Я очень виновaта! - Да ты и не изменилась! Ну, пpoщу я тебя. Папа прoстит. А потом ты опять хвостом вильнёшь и уедешь в какую-нибудь Европу. - Да нет же! Нет! Дoчка… Я в это время уже прошёл в квартиру и стоял за дверью кухни. Наташа потянулась к Ане и попыталась её обнять. Но Аня не позвoлила. - Нет! Я – ежик. И никогдa больше я не повернусь к тебе брюxoм, мама! В слове «мама» было столько горечи и сарказма, что я пришёл в ужас. Бедная Анька! При вceй внешней невозмутимости, что за боль она проживает изо дня в день внутри ceбя. Боль ежа, которому проткнули незащищённый живот. Наташа вскоре съехала от нac. Перед тем, как уехать, она спросила меня, не хочу ли я развестись. Я хотел. И нас довольно быстро развели. Куда поехала моя творческая бывшая – я понятия не имел. Зaчем ей вообще нужно было появляться в нашей жизни – тоже не знаю. Больше мы её не видели, и ничего о ней не знали. После Натaшиного отъезда всё стало возвращаться в привычный ритм. Анька училaсь, занималась домом, вечерами гуляла со своими «неблагополучными» друзьями. Может и парень уже появился – я не знал. Знaл только одно: я могу ей довeрять. Мы – ceмья. - Женись, пaп. – как-то сказала мне она. – Я хочу, чтoбы ты был счастлив. И, это… прости меня за тёть Иpины паpaшюты. Мы весь вечер хихикали над той историей. Вспоминали, и ржaли. Я не знаю, как мне это удалoсь. Или моей заслуги в том вовсе не было, но Анька росла чудесным человеком. И вырocла. И реализовала свою мечту. Она училась на юридическом, встречалась со своим однокурсником, Игорем. Он бывал у нас в гостях и мне нравился – хороший, надёжный парень. Но когда я спрoсил, не собирается ли она замуж, дочь сказала, что сначала – карьера, потом уже всё остальное. - Неужели ты не хочешь семью? Мне казалoсь, что все девушки этого хотят. Меня кольнула мысль, что Анька боится стать плоxoй матерь. Кукушкой, как Натaша. - Пап, всему своё вpeмя. Я обязательно схожу замуж, а может быть даже и выйду. Прям вот так раз, и на всю жизнь. Очень на это надеюсь. Что же касается семьи… у меня она есть. И была вce эти годы. Ты – моя семья, пап. Любимая и самая лучшая ceмья. И ceйчас, и вceгда, я чувствовал то же самое, но всё равно не смог сдержaть слёз... Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

*** Марина Львовна зашла в приёмную. Секретаря уже не было, она отпросилась у директора на юбилей отца, ушла пораньше. Женщина подошла к двери кабинета директора, Петра Михайловича. Большая, обитая кожей, с золотой табличкой, она скрипнула, впустила Марину внутрь и захлопнулась, повинуясь быстрому сквозняку, ворвавшемуся в приоткрытое окно. — Петя? — Марина улыбнулась, потом, заметив рядом с директором гостью, смутилась, поправилась. — Пётр Михайлович, вызывали? Я вот тут списки вам на утверждение принесла, для олимпиады… Марина улыбнулась еще раз, кивнула сидящей по правую руку от Петра Зинаиде Ивановне. Та только отвела глаза. Пётр Михайлович покачал головой. — Не до списков сейчас, тут другое дело, — он мялся, кусал губы, как будто хотел сказать что–то неприятное, но стеснялся. Потом, видя, как внимательно слушает его Зина, вздохнул и продолжил: — Нехорошо получается, Марина Львовна! Некрасиво как–то! Такие вещи мы узнаём от представителей управления, а не от вас самой… Пётр Михайлович старался не смотреть на стоящую перед ним сотрудницу. Он знал Марину уже много лет, уважал её как прекрасного педагога, никогда и усомниться в её порядочности не смог. Зато Зина смело и даже злорадно разглядывала Марину, точно двоечника вызвали «на ковёр» и сейчас будут песочить, а она, Зина, глас народа, она не даст покрывать ужасные преступления! Зинаида подметила поникшие плечи, уставшие, будто на них положили мешок с мукой или картошкой и заставили держать так, не разрешая скинуть ношу. Заметила Зина и бледность лица, некрасивую, делающую из всегда живой и улыбчивой Марины Львовны тень, призрачную копию, бледный, смытый дождем отпечаток. Что, увяла девичья краса? Нет больше щечек да губок? Так тебе и надо! Зинаида кашлянула, подгоняя Петра Михайловича. Что–то он подзатянул, жалеет, что ли, Маринку? А не надо ее жалеть! Гнать в шею, и всё! — Вот из управления Зинаида Ивановна тоже отмечает, — показал рукой на Зину Пётр Михайлович. — Что она отмечает? — вздохнула Марина. — Ну, что? — Так… Это… — директор растерялся, вопрошающе взглянул на Зинаиду Ивановну. — Поясните, пожалуйста! — А что тут объяснять?! — Зина встала, потрясая большими, нелепыми серьгами, оттягивающими и без того большие мочки ушей. — Как вообще вы, Пётр Михайлович, могли допустить такого человека к обучению наших детей?! Мало того, что как педагог Марина Львовна совершенно неподходяща – она не знает методики, занижает оценки и ведет занятия в какой–то разнузданно–своевольной форме, и мы неоднократно говорили вам об этом, так? Директор понуро кивнул. — Так теперь еще и мать преступника! Убийцы! — Зинаида Ивановна особенно громко, с истеричными нотками выплюнула последнее слово, потом судорожно вздохнула и повторила: — Убийцы! А раз ее сын докатился до такого, значит, и нашим детям она может внушить нехорошие, неверные ориентиры! Я как представитель… — Зина замолчала, подыскивая слова. Представитель чего она? Власти? Но это прозвучит как давление. Общественности? Не солидно. — Руководства образованием, — нашлась она, — прошу Марину Львовну изолировать, оградить от наших детей. Марина Львовна усмехнулась. Зину она знала давно, еще с института. Оттуда и росла вражда, ненависть, только если раньше это было лишь на словах, взглядах, мелких тычках, то теперь, забравшись так высоко, Зинка могла вышвырнуть Марину со свистом с любого места, лишить права преподавать в любой, даже самой убогой школе, забрать звания, обесценить квалификацию… — Моральный облик сотрудников школы, — распиналась между тем Зина, — должен быть идеален. Ни одним своим действием, словом, даже мыслями он, облик, не должен быть запятнан. Так что я требую… — Уволить? Вы это имеете в виду? — Пётр Михайлович потер губы, в размышлении развел руками. Зинаида Ивановна на миг задумалась как будто, оценивающе глянула на «обвиняемую». — А что?! И уволить! — пожала она плечами. — Лучше сейчас, чем потом бодаться с прессой, писать объяснительные в департамент. Вы же понимаете, Пётр Михайлович, что такие дела нельзя замолчать, они станут достоянием общественности, родители начнут жаловаться, это отразится и на вас… Пётр Михайлович напряжённо крутил в руках карандаш, потом случайно сломал его пополам, выкинул, протёр лоб носовым платком. «Сдаёт Петя, испугался… — с грустью подумала Марина. — Понятное дело, семья, две дочери на выданье, дачу строит, привык в заграничные отпуска летать… А если уволят, то придётся подзатянуть поясок, а уже отвык жить хорошо…» Петр Михайлович был на пять лет старше Марины. Он первый директор этой школы, умный, хозяйственный, по–отечески любит детей, с педагогами очень уважительно разговаривает, всегда «входит в положение». Школу построили семь лет назад, сразу назначили Петю главным. Марина тоже работает здесь с самого основания. Она помогала оборудовать классы, заказывала карты и пособия, выбирала шторы в коридоры и облагораживала клумбы у входа. Конечно, не одна она, но именно Марину Пётр Михайлович тогда выделил как инициативную, горящую своими делом сотрудницу, предлагал стать завучем, но Марина отказалась. Классное руководство, разгильдяй–сын и так отнимали много времени, а хотелось еще «пожить для себя»… Тогда Петя решил, что Марина будет просто его советником, они даже как–то подружились, стали обращаться друг к другу по имени, но фамильярностей и панибратства не допускали. Нравилась ли Пете эта женщина? Скорее, да. Его тип – высокая, со вкусом одевается, ведет себя с достоинством, но не отталкивающе, на лицо тоже симпатичная. Пётр любил наблюдать, как Марина, чуть наклонив голову, слушает его на совещаниях. Будто он сказатель, а она девчонка, что, сев на своё место, внимательно прислушивается, не пропускает ни одного слова, кивает. Не шаркает под столом ногами, не вздыхает от скуки, а полностью погружена в «сюжет». Вот бы так сидеть с ней вечером на кухне, смотреть телевизор или просто пить чай, говорить о чепухе и видеть, как на Маринином лице расцветает по–детски простая, добрая улыбка, не видеть кривляния и надменности, что часто проскальзывала в настоящей жене Петра Михайловича… Марина как будто и не замечала того, что директор смотрит на неё несколько по–особому, «амурно», как говорила подружка Марины, преподавательница литературы, Ольга. — Мариш, ну ты даёшь! Пётр наш Михайлович запал на тебя, точно говорю, а тебе и дела нет?! Ты что?! Он мужик хороший, спокойный, ты одинокая, может вообще судьба твоя? Ну хотя бы пофлиртовать… Тебе полезно! — Брось, Оль, я своё уже отгуляла, мне теперь Алёшку на ноги поставить, да и жить спокойно. Не хочу ничего больше! Оля только пожимала плечами. Ну надо ж так себя закапывать! Вот если бы директор на неё, на Олю, глаз положил... Да она бы… Да он бы… … Марина Львовна покачала головой. Нет, как Оля не нахваливала Петра Михайловича, а трусоват он, трусоват… Сейчас Зину испугался, начнёт юлить, себя выгораживать. — Сложная, конечно, ситуация, неприятная… Вы, Зинаида Ивановна, понимаю, переживаете… Но в середине года снимать учителя? — директор покачал головой. — Не годится… Совсем не годится… Ну а вы, Марина Львовна, почему не сказали, не предупредили?.. Алёша ваш не чужой школе человек… Марина вздохнула. Она хотела забежать сегодня к Пете, спросить, может быть у него есть какие–то связи в прокуратуре, вчера пыталась поговорить с ним по телефону, но жена Петра строго сказала, что Петя отдыхает, по рабочим вопросам принимает только в кабинете… — Я думала, что моя личная жизнь никак на работу не влияет… Произошла ошибка, моего сына оболгали, свалили на него чужую вину. Но я уверена, что скоро всё разрешится. Я ошиблась, да, Зина? Личная жизнь теперь не тайна? Зинаида Ивановна вспыхнула, гордо подняла подбородок. — Ваша личная жизнь с этого момента стала достоянием общественности. Ваш сын, я подчёркиваю, сын, сидит в тюрьме! — она сорвалась на визг. — Он напал на человека, избил его! Он монстр, а вырастить такого монстра могла только его мать. Ведь у Алеши нет отца, так ведь? Пётр Михайлович напрягся, зыркнул на Марину. Почему она называет представителя управления, эту солидную, власть имущую женщину на «ты»? Знакомы? Похоже, да. Дружат? Отнюдь… — Ты прекрасно знаешь, Зина, что нет. Алёша пока еще в камере предварительного заключения, решение, приговор не вынесены, ведется расследование, настоящих виновников происшествия найдут, я уверена. Так что не стоит пока делать скоропалительных выводов. А ты этим, к сожалению, грешишь всю свою жизнь… Марина спокойно отодвинула стул, села, потом, заметив на столе стакан, налила себе воды. Зинаида Ивановна аж задохнулась, вскочила, бухнув на стол свою сумку. Шубка соскользнула с ее плеч, упала на пол. Пётр Михайлович бросился поднимать. Отряхнул, повесил на вешалку, что черным столбиком высилась у двери. — Значит так, — Зина стукнула по столешнице длинным, выкрашенным в кроваво–красный лак ноготком, выставила вперед нижнюю челюсть и тихо продолжила: — Чтобы завтра Колесниковой в школе не было. До завершения следствия, до суда чтобы тут не появлялась. У нас, — а надо сказать, что младшая дочь Зины училась тут же, в десятом, поэтому школу по праву Зинка могла считать «своей», — у нас не должно быть педагогов с сомнительными жизненным ситуациями, вы меня поняли, Пётр Михайлович? Она учит детей, а своего сына до тюрьмы довела! Если меры не будут приняты, то я думаю, что придётся задуматься о соответствии директора занимаемой должности. Замену для Колесниковой найдём. Сегодня у нас что? Среда? К пятнице будет замена. Зина бухнулась обратно на стул, взглядом показала, чтобы Пётр Михайлович налил ей воды, залпом осушила стакан, грохнула им о стол. — Вы всё поняли? Пётр кивнул. — Хорошо. До свидания, Пётр Михайлович. Надеюсь, вы примете верное решение. Она встала и тяжело зашагала к двери. Марина смотрела не на неё, а в стеклянные двери шкафа напротив. Там было хорошо видно, как низкорослая Зина прыгает, чтобы снять шубу с высокого крючка, как Пётр Михайлович, подбежав, помогает ей, как смотрит Зинка в спину сидящей за столом женщины, зло смотрит, победителем. Директор сам открыл перед начальницей дверь, спросил, не нужно ли проводить ее по полутёмным коридорам школы до выхода. Та отказалась… — Марин, давай–ка в отпуск пока. А там, когда всё утрясётся, вернешься, — сев за свой стол и помолчав, тихо сказал Пётр Михайлович. — В отпуск? А как тогда оформишь мою замену? Ставок лишних нет, — спокойно спросила Марина. — Оформлю. Не волнуйся. — Но мне кажется, Зинаида Ивановна имела в виду совсем не отпуск. Разве нет? — Да пусть катится она колбаской, эта ваша Зинаида. Шантажистка и склочница. Ты её давно знаешь, как я понял? Чаю, может? Спешишь? Марине некуда было торопиться. Дома пусто, темно и тоскливо. Там разве что свернуться на диване и пытаться уснуть, но Марина не могла. Дремала, ворочалась, пыталась читать, но сосредоточиться не получалось, рассеянно переворачивала страницы, а потом понимала, что не прочла ни строчки. — Почему ты не пришла ко мне сразу? — вскипятив чайник, спросил Петя. Он поставил на столик в углу кабинета чашки, блюдце с печеньем, потом, быстро глянув на Марину, вынул из шкафа две рюмки. — Я не пью, ты же знаешь, — покачала головой Марина. — А сегодня выпьешь, — упрямо ответил мужчина, — немножко. Тебе надо расслабиться. Когда и что вообще случилось? Зинаида ворвалась ко мне, стала орать, чтобы я уволил тебя немедленно, что–то говорила про убийство, что замешан твой сын… Расскажешь? — О… — Марина усмехнулась. — Тогда надо рассказывать издалека, а ты, наверное, спешишь. — Жена сегодня у матери ночует, девчонки на дачу укатили, так что могу сидеть тут, сколько захочу. Рассказывай! Женщина пожала плечами, потом, словно сомневаясь, стоит ли изливать душу перед начальством, нахмурилась, но всё же решилась. — Мы с Зиной знаем друг друга с института. Она тоже на историка училась, ничего не могу сказать, знания у неё были крепкие, но работать в школе она не хотела. У неё отец какой–то значимый человек в префектуре тогда был, ну обещал продвинуть по методической линии. Зина так и говорила, мол, вы учительствовать идите, а я вами руководить стану. Зина ни с кем особенно не дружила, слишком высокомерно на нас смотрела, но со мной как–то наладила отношения. Ну, как это бывает – надо лекции переписать или еще что–то… На четвёртом курсе мы с ней пошли на концерт. Её отец достал нам билеты дико дорогие, группы сплошь иностранные, модные. Теперь–то я понимаю, что Зина меня рядом с собой как собачонку держала, чтобы не одной быть, чувствовала себя главной, а я, тоже хороша, принижалась, в рот ей заглядывала. Мне льстило, что такая цаца со мной дружит, а с остальными – нет. Даже была надежда, что ее отец поможет с трудоустройством, может даже на госслужбу… Марина всё крутила в руках рюмку, не пила, а только смотрела, как радужными искрами рассыпается свет, ломаясь между стеклянными гранями. А Петя выпил, налил себе ещё и всё смотрел на Маринино лицо, чуть закрытое упавшими на щёку волосами. — И что дальше? — прервав молчание, спросил он. — Так вот… На концерте мы познакомились с парнем, Евгением. Красавчик, галантный такой, руки не распускал, комплементы говорил, в перерыве купил нам по «Коле» и мороженому. Зинка с него глаз не сводила, мне тоже кавалер понравился. После концерта он вызвался нас провожать, но Зину папа забирал на машине. Она недовольно глянула тогда на меня, я сделала вид, что совершенно не понимаю её досады. Ха! Тогда я считала себя самой счастливой девушкой в мире! Женя ехал со мной в метро, шутил, мы смеялись на весь вагон, благо народа было совсем мало, потом пошли пешком до моего дома, не стали ждать автобус. С Женькой было легко и интересно. Он много знал, рассказывал удивительные вещи о животных. Потом я, конечно, поняла, что большая часть из этого полная ерунда, но тогда… Тогда он казался мне чуть ли не богом… Зина на следующий день всё у меня выведывала, как Женя, о чём мы говорили, да что делали… Пётр Михайлович приподнял брови. Вот сейчас Марина поведает ему о своих романтических похождениях, он будет смущён и рассердится, потому что ему неприятно представлять её, Маринку, рядом с другим… — Ну давай опустим интимные подробности, а? — отвернувшись, буркнул он. — Да? Ладно… — Марина уже выпила свою рюмку, напряжение отпустило, с плеч будто сорвали резиновую ленту, стало легко и свободно дышать. — Так вот, опуская все подробности, скажу, что с Женей у нас завертелся нешуточный роман. Зина жутко ревновала, выведала его телефон, старалась попасться ему на глаза. Но Женя её игнорировал. Он из тех мужчин, что мнят себя охотниками. Ему надо завоёвывать, а если уж нет, то хотя бы чувствовать, что он ведущий, а не тянется на веревке, как теленок. Зине заарканить его так и не удалось. А я… Я переехала к нему через полгода знакомства. Родители тогда подняли шум, мама плакала, кричала, чтобы я одумалась, хотя бы доучилась, и пусть Женя оформит наши отношения. Отец хмурился, меня стал избегать, будто мне пятнадцать, и я занимаюсь не ведь чем… Но мне было всё равно. Душа пела, в животе бабочки бились, счастье, казалось, лилось через край. Родители Евгения жили где–то в другом городе. Пару раз я предлагала поехать к ним, познакомиться, но Евгений отказывался. Это потом я узнала, что он с ними не общается, давно поссорился, они не выдержали его деспотического характера… Ну, в общем, месяца через два Женя изменился, стал попивать. Он работал в какой–то фирме, она развалилась, его уволили. От прошлого лоска не осталось и следа. Я нашла себе учеников, занялась частными уроками, он валялся на диване, «переживал». Мне это надоело, и я решила уйти от него. Тогда он распустил руки… Потом просил прощения, валялся в ногах, клялся, что просто сорвался, что никогда больше… После очередного такого срыва я пошла в полицию, написала на него заявление. Зина тогда шипела на меня, мол, сама виновата, мучала бедного Женечку, а у него просто чёрная полоса в жизни. Я оказалась садисткой, ему всю жизнь поломала. Ем присудили исправительные работы. Зина бегала к нему, напрашивалась в жалельщицы, но он ее прогнал. И опять я оказалась виновата. Как–то на Новый год Зинка напилась и всю ночь рассказывала, как любит Евгения, что души в нём не чает, что с ней он бы жил совсем другой жизнью, а я всё испортила. Я её пыталась убедить, что тот Женя, что был сначала, и тот, кем он стал потом – совсем разные люди, этот монстр просто не показывал себя, и Зина должна быть счастлива, что не стала водить с ним дружбу. Но куда там! Зинаида не слышала ничего и никого. Это какое–то наваждение, рациональному объяснению не поддающееся. С тех пор она меня так возненавидела… Если бы я знала, что так выйдет, то на концерте и близко Женю к себе не подпустила… Женька пропал, а теперь объявился. Мой Алешка подрался с ним, будет суд… Вот, собственно, и всё. — Да… Дела… — протянул Пётр Михайлович. Он не стал спрашивать, почему случилась драка. Марина либо не скажет, либо начнет увиливать, всем будет неудобно. — Ладно, давай по домам, утро вечера мудренее, я подумаю, чем смогу тебе помочь. С завтрашнего дня у тебя отпуск. Поняла? Марина кивнула, задумчиво водя пальцем по краю блюдца, потом встала, забрала свои вещи. Она вышла из кабинета, подождала, пока начальник закроет дверь, выключит свет в приёмной. Потом вместе спустились по темной лестнице на первый этаж, вышли из здания школы и разбежались в разные стороны. Пётр Михайлович – в некоторой радости, что Марина до разрешения ситуации на работе не появится, сама Маринка – в тоскливых раздумьях, правильно ли сделала, что всё рассказала Пете. Ну, рассказала и рассказала. Время покажет… … Зинаида Ивановна, выйдя из школы, заспешила к автобусной остановке. В сумке у неё лежали контейнеры с котлетками и картофельным пюре, в термосе плескался куриный суп. До больницы ехать семь остановок. Автобус плелся, останавливался на светофоре, буксовал в снежной каше. Зина очень боялась опоздать, ведь часы посещений заканчиваются, а ну как не пустят?! Но еду надо обязательно передать, да не просто так, а самой, помочь, покормить, поухаживать… Зинаида зашла в здание больницы, выписала внизу пропуск, сказав, что она сестра Фомина, зашла в лифт. Ей надо на третий этаж, в «Травму». Рядом с женщиной щебетали о чём–то студентки–практикантки, пили кофе и смеялись. Зина только нахмурилась, глядя на них. Такое место — больница — а они смеются, как лошади! Посетительница растолкала девчонок, протиснулась в узенькие двери, прошла по коридору, ища нужную палату. Остановившись перед серой дверью, она тихонько постучалась, даже скорее поскреблась, чтобы, ни дай Бог, не разбудить, если больной спит, забылся, наверное, тяжелым, муторным сном, мучается, бедный… — Евгений Александрович? — Зина осмотрела кровати. — Женя? — чуть тише позвала она. Сбоку замычали, мужчина с повязкой на голове повернулся и уставился на вошедшую. — Ну… — протянул он, щурясь от света, бьющего из коридора. — Ты тут один? — проблеяла Зина, рассматривая заплывшие синяками глаза, распухший нос и царапины на лице. — Ужас! Ужас! — подумала она, почувствовав, как кружится голова. Если бы Евгений позволил, Зинаида готова была гладить и целовать, прижимать его к своей внушительной груди, шептать всякие бестолковые нежности, но сдержалась. Евгений, похоже, её не узнал. — Мы знакомы? — пациент охнул, лёг на спину. «И одеколон у него всё тот же…» — поймала себя на мысли Зина, улыбнулась и вслух сказала: — Я Зинаида, мы познакомились на концерте, много лет назад… Я… Мужчина задумчиво почесал подбородок, потом, скривившись, глянул на гостью. — Зина? Ну и разнесло тебя! — хохотнул он. — Маринка лучше сохранилась! Снова смешок. Зина покраснела. С институтских времен она, действительно, поправилась, после вторых родов особенно сильно. Но разве это её вина?! Если он захочет, она запишется в спортзал, она сделает всё, лишь бы понравиться Евгению. — Женечка, я тут вам поесть принесла. Вот суп, котлетки домашние, компот вот еще… Она выставляла на тумбочку угощения, а Женя, привстав на локте, наблюдал, как судочки, контейнеры и пакет с фруктами заполняют постепенно всю поверхность столика. — Осторожно, не видишь, сигареты уронила! — прикрикнул он на Зину. Та испуганно съежилась, быстро нагнулась и подняла с пола не начатую пачку. — Извини… Но тебе, наверное, нельзя, раз сотрясение… — пролепетала посетительница. Евгений усмехнулся. — Да пошли они со своими «нельзя»! Открой форточку и закури мне сигаретку, Зина, Зинуляяяя… — протянул он в конце, слегка дотронувшись до её руки. Сердце зашлось в таком бешеном ритме, что Зина испугалась, как бы не угодить отсюда в кардиологию, бросало в жар, лицо горело, руки тряслись. Как же она его любит! С тех самых пор, как познакомились в юности, так и любит! Да, есть муж, двое детей, но это всё ширма, это суррогат, а настоящая любовь – вот она, лежит с забинтованной головой и страдает. Зинаида послушно открыла окошко, нашла в ящике тумбочки зажигалку, закурила, потом, чтобы Женя не заметил, поцеловала краешек сигареты и поднесла к его губам. Евгений с удовольствием затянулся, выдохнул прямо в лицо сидевшей на стуле Зине, та закашлялась. — Женя… Жень, а что врачи говорят? Сильно он тебя? — Зина с состраданием дотронулась до мужской руки. — Сильно. Почти череп пробили, но кости у меня крепкие, обошлось. — Пробили? — переспросила Зина, отвинчивая крышку термоса. — Их, ну, нападавших, было несколько? Я думала, Колесников один… Евгений заметно посмурнел, оттолкнул ложку с супом. Бульон желтым пятном растёкся по пододеяльнику. — Тебе какое дело? Колесников бил, он и сядет! Сопливый, истеричный мальчишка! Разбираться он со мной пришёл! Сгною, на зоне пропадёт! Такие не выживают! — зло сжал мужчина кулаки. — Маринка еще ко мне на коленях приползёт! — Женечка, ох, надо же! Да, да, он ужасный мальчишка, просто ужасный! Марина нагуляла его, воспитать не смогла, всё на своей работе пропадала, а результат таков, что в тюрьму отправится этот Алёша. Зина попробовала погладить Евгения по плечу, но тот с силой оттолкнул ее руку. — Всё, свободна! Чего ты пришла? — он скривился, приподнял презрительно брови. — На что ты тут рассчитываешь? Квашня! Ты в зеркало–то на себя погляди, потом подумай умишком своим, зачем ты мне вообще сдалась?! Да я свистну, при мне десять таких будет, как Марина. А ты пойди домой и больше при мне не появляйся, поняла? Ни тогда ты мне не нравилась, ни уж тем более сейчас! Он скинул с тумбочки принесённое Зиной угощение. Зазвенела по полу вилка, разлился суп по кафелю, котлеты, взлетев, валялись теперь, купаясь в подливке. Зинаида, всхлипнув, выбежала из палаты. — Женщина! Женщина, что там у вас?! — кинулась на шум дежурная медсестра. — Опять буянит? Что вы плачете, а? Ударил вас он? Ух, эти нувориши! Наворовал денег, теперь думает, что может всё, все тут под его властью ходить должны! Да я охрану вызову, да я… Женщина в белом халате поймала большой, сильной рукой бегущую Зину, развернула к себе. Зинаида, скривив рот, рыдала. Всё… Мир, её мир мечтаний и грёз, фантазий, светлых, глупых и наивных, рухнул, разбился и лежит теперь там, на кафельном полу, облитый куриным бульоном и сладким чаем с мятными листочками. Она, оказывается, любила не Женю, а лишь тот идеал, который сама себе придумала, который взращивала во снах и праздных размышлениях, который лелеяла и берегла от посторонних взглядов. Или, может быть, это из–за Маринки Женечка стал таким? Разочаровался в женщинах, озлобился? Ведь тогда по ее воле он попал под следствие! Зина сначала ухватилась за эту мысль, так легче выгородить Евгения, оправдать, а Марину опять обругать… Но потом, сев на банкетку у раздевалки и увидев своё отражение в зеркале – замученный взгляд, злобно сведенные на переносице брови, подбородок дрожит в тихой истерике, губы, раскрылись, выставили напоказ кривоватые зубы, Зина горько усмехнулась. Да на что она надеялась? Он правильно спросил… И что она вообще тут делает? Ей бы домой, к детям, муж скоро вернется с работы, дочка приедет с подготовительных курсов, сын, умница, учится в институте, да еще успевает работать. Муж… Славик любит её, терпит, приятные слова говорит… И она его любит… Так что же она хотела найти у Евгения? У неё всё есть! А у него как не было ничего, так и не будет. — Сам виноват! — прошептала она. — И Марине жизнь поломал, подлец! Марина… Марину же уволят! Сама же просила, чтобы Колесникову уволили!.. Петька слабовольный, на защиту подчиненной не встанет, испугается! Надо позвонить ему, надо сказать, чтобы Марину в покое оставили! Зинаида быстро оделась, выскочила на улицу. В лицо колючим котёнком бросилась охапка снега, даже дыхание перехватило. Женщина поскользнулась, чуть не упала, пошла, осторожно держась за стену дома, поняла, что где–то потеряла перчатки, наверное, выпали в раздевалке… Но возвращаться не стала… … Марина Львовна уже подходила к дому, когда её окликнул следователь. — Добрый вечер, — тихо сказала она. — Ничего доброго. Фомин требует сурового наказания, мол, голову ему пробил ваш сын. Справку ему выдали о травме, там такое понаписано… Явно «купил» он врача. Я не верю, что Алексей мог так отделать взрослого, сильного мужчину, Марина Львовна, — следователь дотронулся до Марининого локтя, — может, у вас есть какие–то мысли, как так всё получилось? — Хотите чаю? — вдруг повернулась к нему женщина. — Я замёрзла, мне очень плохо, гадко. Еще и с работы увольняют… Тут так много всего понамешано! Вы не спешите, Егор Николаевич? — Не спешу. Ладно, чай. Но лучше кофе. Можно? — Можно. Марина вошла в прихожую, включила свет, показала, куда повесить куртку. Егор Николаевич скромно потоптался, ожидая, пока хозяйка снимет сапоги и проведет его на кухню. Аккуратная, маленькая квартира. Одна комната Маринина, вторая сына. Обстановку не разглядеть, темно. Над кухонным столом фотографии. Сама Марина, одна или с сыном, ее родители, просто пейзажи, видимо, из отпуска. Пара дипломов и две медали Алексея. Он победитель районных соревнований по бегу… — Алешу отпустят домой? До суда он может побыть со мной? — тихо спросила Марина, положив кофе в турку. — Пока нет. Фомин и тут приложил руку. — Ладно. Садитесь. Молоко, сахар? — Марина разлила кофе по чашкам, вынула из холодильника пирожки, подогрела их в микроволновке. — Да, спасибо. Егор Николаевич с аппетитом ел, неэлегантно отхлёбывая их маленькой чашечки. — Может, вам в кружке заварить, а? — пожала плечами хозяйка. — А давайте! — махнул рукой Егор. — Так расскажите, что там у вас с этим Фоминым? Я же чувствую, что–то тут нечисто! — Много лет назад с Фоминым мы жили вместе… Я еще в институте училась. Если кратко, то Фомин стал меня побивать, я заявила на него. Вы нашли это в личном деле Евгения. Егор Николаевич кивнул. — Так вот, Фомин потом уехал. Я стала жить одна. А теперь вот случилось то, что случилось… Марина отвела взгляд. — А если всю правду? Я так понимаю, Алексей сын Фомина? — Егор сказал это мягко, не настаивая, не рубя, а как будто ребёнка уговаривал, убеждал. — Вы правы. Алёша не знал, кто его отец. Потом Фомин заявился к нам, это было дня за три до драки… Он угрожал, вел себя нагло, обвинял меня, что я ему всю жизнь испортила тогда… Алёша был при нашем разговоре, но я велела ему не вмешиваться, выставила гостя сама. — Но он всё понял и решил сам наказать Фомина за вас, так? — перебил ее Егор. — Я не знаю… Не думаю, что Алёша понял, что перед ним его отец. Фомин этого и сам не знает. — Так… Так… — протянул следователь, качая головой. — Всё плохо, да? Но я не верю, что Алёша мог так избить Женю! Это кто–то другой! А просто на моего сына всё свалили! — быстро заговорила Марина. — Вы же понимаете?! — Понимаю. Но доказательств нет. Драка была, это точно. А вот кто нанёс самый сильный удар, сказать я не могу. Пока не могу… У Марины в сумке зазвонил телефон. Она быстро извинилась, схватила сотовый. Зина?.. — Привет. Ты меня выслушай, не перебивай! — протараторила Зинаида. — Я была у Фомина в больнице, не спрашивай, зачем. Так вот, он оговорился, что его побили несколько человек. Слышишь? Несколько! Может и Алешка твой ни при чём? Евгений просто мстит тебе! — Зина! Зина, подожди, ты плачешь? — Марина растерянно села на стул. — Что стряслось?! Но Зинаида не ответила, отключилась… Женщина вернулась на кухню, удивленно развела руками и рассказала о звонке подруги Егору Николаевичу. Тот выслушал, поблагодарил за кофе, попрощался и ушёл. Марина так и не поняла, хорошо или плохо она сделала сыну…

- Ты не спишь? – спросил Антон от неожиданности. - Ждала, чтобы посмотреть в твои бесстыжие глаза. А чего пришёл? Ну и оставался бы там. - Где? – уточнил Антон, слегка наклонив голову на бок. - Там, откуда пришёл. – Лера не кричала, не истерила, говорила ровным голосом. И это было плохим признаком. - Лер… - Антон шагнул к жене и попытался примирительно обнять её, но она отпихнула его руки и отошла назад. - Я же предупреждал, что после работы зайду к Кирюхе. Мы посидели, выпили… Я очень устал, просто с ног валюсь. - А почему тогда ты трезвый? – Лера принюхалась. - А я пешком шёл, чтобы протрезветь. – Антон виновато улыбнулся. - Лер, поздно уже, давай завтра поговорим. - Тебе бы сказки сочинять. А позавчера ты где был? А неделю назад? Завтра не будет. Нет, оно будет, но тебя завтра здесь не будет. Я устала ждать, думать, где ты и что с тобой. Забирай свои вещи и уходи. – Лера кивнула с сторону большой спортивной сумки. Антон тоже посмотрел на сумку. Лера не шутила, она выглядела решительной и серьёзной. - Лер, ну что ты заводишь скандал на пустом месте? Ну куда я пойду среди ночи? Я утром уйду. Хочешь, позвони Кирюхе, спроси у него, хотя, он, наверное, спит уже. - По-твоему измена - это пустое место? - Да не было никакой измены, сколько можно говорить?! Да и было это давно, - начал раздражаться Антон. - Так значит всё-таки было?! Антон со вздохом закатил глаза. - Что ты цепляешься к словам? Всё, хватит. Мне надоело… - Антон шумно втянул в себя воздух подошёл к сумке, вскинул её на плечо. У двери он оглянулся. - Не пожалеешь? Лера отвернулась к окну, не ответила. В прихожей Антон с шумом скинул с плеча сумку на пол, обулся, нервно сорвал куртку с вешалки. Очень хотелось хлопнуть дверью, но он сдержался. Внизу задержался у почтовых ящиков. Опустил руку в карман и стиснул в ладони связку ключей. «Бросить в почтовый ящик?» Подумав немного, Антон вытащил из кармана пустую руку и решительно вышел на улицу. Лампочка над подъездом освещала лишь крыльцо, весь двор тонул в чернильной темноте. В доме напротив горело одно окно. Вдалеке прошуршала шинами машина. «И куда теперь?» - задумался Антон. Ближе всех к нему жил друг Валерка. Припрётся среди ночи, Валеркина жена не поймёт. Да и не хотелось напрягать кого-то. Вдалеке раздался гудок поезда. «Вокзал!» Железнодорожный вокзал всего в трёх остановках от его дома. Пересидит там ночь, а завтра решит, что делать. И внезапно успокоившись, Антон зашагал к вокзалу. Подморозило. Совсем скоро Новый год, а снега ещё нет. Войдя в зал ожидания, Антон порядком выдохся, тут же скинул оттянувшую плечо сумку на свободное пластиковое сиденье, плюхнулся рядом, с удовольствие вытянул гудевшие от усталости ноги. Он не соврал жене, действительно шёл домой пешком от Кирюхи, а это остановок восемь. Возле закрытого газетного киоска стояли двое молодых парней в полицейской форме. Один из них бросил цепкий взгляд на Антона, что-то сказал второму. Антону нечего было скрывать и бояться, он ни в чём не виноват. Документы при нём. Не его первого жена выгнала из дома. И всё же он внутренне сжался, когда полицейские направились в его сторону. Сейчас они подойдут к нему, потребуют документы или билет, будут допытываться, зачем пришёл на вокзал, если никуда не собирался ехать. Но полицейские прошли мимо него к выходу. Антон расслабился. И какая муха сегодня Лерку укусила? Столько времени прошло, он уже выбросил из головы тот случай, а она помнит. Обидно. Он ведь не изменил жене, а она не верит, до сих пор подозревает его и ревнует… С мысли Антона сбил чей-то надрывный кашель. Не хватает ещё подцепить тут какую-нибудь заразу. Друг Федька не был женат и находился в активном поиске второй половины. Месяц назад он познакомился с очередной девушкой, пригласил её к себе, а она пришла с подругой. Вот он и позвонил Антону, уговорил прийти, взять на себя её подругу. Антон решил выручить друга. Благими намерениями, как говориться. Лерку он любил, с ума сходил по ней в своё время. И жили они хорошо. Ссорились, конечно, но мысли расстаться никогда не возникало, тем более изменять ей. Он планировал посидеть немного, потом увести подругу, проводить её домой, оставив Федьку со своей дамой наедине. Так всё и было. Подруга Федькиной девушки оказалась красивой. На месте Фёдора он выбрал бы именно её, но о вкусах не спорят. Антон сразу понял, что тоже понравился девушке. Выпили, закусили, Федька предложил потанцевать. Девушка доверчиво прильнула к нему послушным телом. Антон положил руки ей на талию, почувствовал ладонями упругое тело. От её волос приятно пахло. Дышать вдруг стало трудно, в виски отдавали удары сердца. Какой женатый мужчина хоть на миг не хотел бы оказаться свободным? Вот и Антону на миг вдруг захотел приударить за Жанной. И имя у неё… Звучит, как желанная. Когда поцеловались, У Антона земля ушла из-под ног. Но в последний момент он очнулся и… сбежал. Если бы хоть на миг задержался, уж точно изменил бы жене. Только дома обнаружил след помады на воротнике рубашки, бросил её в стиральную машину, но Лерка обнаружила и устроила скандал. И вот уже месяц она изводила его ревностью. Ни уговоры, ни Федькины свидетельства не помогают. Антон и думать забыл об этой Жанне... Нет, не забыл. До сих пор помнил запах её волос. Но это не страсть, не любовь, временное помрачение какое-то. Приятный женский голос из динамика сообщил, что ко второй платформе прибывает скорый поезд… Народ в зале ожидания оживился, потом снова притих. Лишь кто-то всё говорил и говорил монотонно, не разобрать ни слова. Антон поёрзал на жёстком сиденье, устраиваясь поудобнее, и встретился взглядом с мужчиной. Ему можно было дать лет пятьдесят, а можно и гораздо больше. Всё из-за седых волос. Даже щетина на подбородке с проседью, и глаза грустные.

Я посижу пока здесь… увидели девушку, сидящую на снегу, присмотрелись - плачет. спросили, не нужна ли помощь, а она в ответ: «я посижу пока здесь , около своего мужа».

Олег понимал Ирину, но сам в это время был на казарменном положении и мог только снять ей скромный угол у кого-то из местного населения в небольшом посёлке. Ирочка была согласна на всё, лишь бы к любимому мужу поближе. Так и сделали, сняли комнату в частном секторе. Олега из воинской части отпускали редко, и Ира ходила к нему почти каждый день сама. Работы у неё там не было, денег – в обрез, питалась она очень скромно, в основном, муж снабжал её хлебом и тушёнкой из своего сухпайка. Как-то раз Ира заметила, что по кустам вдоль дороги, по которой она шла, за ней следует худой, облезлый пёс. Девушка пожалела его, бросила ему кусок хлеба, намазанный тушёнкой. Пёс схватил кусок, скрылся за кустами. На следующий день повторилось то же самое. Каждый день в течение двух недель Ира делилась с облезлым псом едой, которую давал ей муж, а потом пёс пропал. Ну, пропал и пропал, может, хозяева отыскались и домой его забрали. У Ирины было столько своих забот, что она и думать про этого пса вскоре забыла. Девушка продолжала ходить к мужу в воинскую часть одна через лес. И вот как-то раз на повороте вдруг остановилась большая машина с затемнёнными окнами. Из машины выглянул здоровый парень и крикнул Ирине: - Красавица, ты что ж тут в одиночку по лесу бродишь? Волков не боишься? - Да, какие тут волки, – отмахнулась Ирина, – Посёлок рядом и воинская часть. - А ты, красавица, в воинскую часть идёшь? – спросил здоровяк, выходя из машины. - Да, – кивнула девушка, – У меня там муж служит. Он улыбнулся и начал подходить к Ире. Улыбка у него была какая-то нехорошая, и Ирочке вдруг стало страшно. Как будто она внезапно осознала, что находится здесь совсем одна, посреди этого большого, холодного и чужого леса, и никто не придёт к ней на помощь в этом глухом месте, если что-то случится. Решив, что больше ни слова не скажет незнакомцу, Ира повернулась к нему спиной и быстро пошла по дороге в сторону воинский части, а потом побежала. - Подожди, не торопись, – закричал ей вслед парень. Какое там, Ира уже стрелой неслась от него. Он догнал её на машине, спрыгнул на снег, делово схватил беззащитную девушку за руку. - Не бойся, никто не узнает, а я тебе ещё денег дам и накормлю вкусно, – шепнул он ей в самое ухо, – А потом ты пойдёшь к своему мужу, если захочешь, конечно, и я подвезу тебя прямо к воинской части. Ира заплакала, а потом начала вырываться и кричать, но здоровяк не отпускал её и потихоньку подталкивал к своей машине. В этот самый момент из леса выскочил тот самый пёс, которого Ирочка кормила всё это время. Пёс явно выздоровел и выглядел уже не таким худым и облезлым, как в те дни, когда она его подкармливала. Оскал его был настолько свиреп, что пса испугалась даже сама Ира, не то что её обидчик. - Это волк! Волк! – заорал парень. Он бросил Иру и побежал к своей машине, но пёс догнал его и вцепился в плечо, хотя явно метил в горло. Парень вырвался, заскочил в машину, захлопнул за собой дверь и уехал. Кусок кожаной куртки остался в зубах четвероного защитника несчастной девушки. Пёс подошёл к Ирине и улёгся у её ног. - Так ты волк? – изумилась она. Пёс вздохнул, искоса взглянул на неё своими жёлтыми, влажными глазами и положил морду ей на ногу. Полежав так с минуту, он вдруг резко вскочил, задрал голову вверх и негромко, но протяжно и жутко завыл. С этого дня он стал провожать Ирину от дома до воинской части и обратно. Кто-то из военных заметил это и сказал Олегу, что его жена ходит по лесу с волком. Олег сперва не поверил, потом сам спросил об это у Ирочки. Тогда только она и рассказала мужу о случившемся. Олег был в шоке и запретил Ирине ходить к нему через лес. Но Ирочка всё равно ходила, а волк охранял её. Так тянулось до тех пор, пока Олег не окончил школу прапорщиков, и тогда они с Ирой переехали служить в другой город уже как полноценная семья военных. Пишу рассказы ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

И только три года назад — после смерти жены — я понял кем она была на самом деле. ----- Часть первая. Наша жизнь Как мы встретились Люду я встретил в тридцать два года. Поздно по меркам того времени. Мать уже давно говорила — Миша, ну когда. Коллеги смотрели с пониманием. Я отмахивался. Люда появилась неожиданно — на дне рождения общего знакомого. Маленькая, тихая, с книгой в сумке — читала в углу пока все танцевали. Я подошёл. — Что читаете? Она подняла глаза. Серые — спокойные, чуть насмешливые. — Чехов. Хотите? — Нет, — сказал я. — Хочу с вами поговорить. Она засмеялась — тихо, как будто для себя. Мы проговорили до двух ночи. Про книги, про работу, про то каким должен быть человек рядом. Через год поженились. ----- Двадцать восемь лет Двадцать восемь лет вместе. Не идеальных — я не буду говорить что идеальных. Мы ссорились. Я бывал несправедливым. Она умела молчать так что становилось холодно. Но — настоящих. По-настоящему вместе. Двое детей — Серёжа и Катя. Выросли, разлетелись. Серёжа в другом городе, Катя за границей. Мы остались вдвоём. И это было хорошо — я не ожидал что будет так хорошо. Думал — опустеет дом. А нет. Стало тише — и в тишине вдруг услышали друг друга лучше. Люда читала по вечерам. Я смотрел телевизор или возился в мастерской. Потом чай, разговор, сон. Простая жизнь. Я был доволен простой жизнью. ----- Какой она была Люда была библиотекарем. Сорок лет — библиотекарь в районной библиотеке. Маленькая зарплата, много книг, постоянные посетители которых она знала по имени. Я иногда думал — не жалеет ли. Что не выбрала другое. Спросил однажды. Она удивилась. — О чём жалеть? — Ну — другая работа, больше денег… — Миша, — сказала она. — Я каждый день работаю с тем что люблю. Это редкость. Я не понял тогда до конца. Потом — понял. Она была тихой. Не замкнутой — именно тихой. Умела слушать. Умела молчать рядом так что не хотелось уходить. Никогда не говорила о себе много. Я думал — скромность. Потом понял — не только. ----- Часть вторая. Болезнь Диагноз Диагноз поставили когда Люде было пятьдесят восемь. Мы пришли на плановый осмотр — она давно жаловалась на усталость, я уговорил сходить. Она сопротивлялась — «ничего серьёзного, возраст». Оказалось — серьёзное. Врач говорил долго, медицинскими словами. Я слушал и переспрашивал. Люда сидела рядом — спокойная, прямая. Потом врач вышел. Мы сидели в кабинете вдвоём. — Люда, — сказал я. — Миша, не надо, — сказала она тихо. — Что не надо? — Того лица. Я вижу твоё лицо. Не надо. Я не знал что ответить. — Будем лечиться, — сказал я наконец. — Будем, — согласилась она. И взяла мою руку. ----- Три года Три года. Я не буду описывать подробно — это слишком личное, слишком больное. Скажу только — я был рядом. Всегда. Это было моим решением — не долгом, не обязанностью. Просто — я хотел быть рядом. Больница, процедуры, лекарства. Хорошие периоды и плохие. Дни когда она смеялась и говорила — Миша, не хорони меня раньше времени. И дни когда не вставала. Я научился многому чему не умел раньше. Готовить — по-настоящему, не яичницу. Делать уколы. Разговаривать с врачами на их языке. Сидеть рядом молча — просто быть, не делать ничего, только быть. Последнее оказалось самым важным. ----- Какой она была в болезни Люда была трудным пациентом. Не в том смысле что капризничала. Наоборот — слишком стойкой. Слишком закрытой в своей боли. Она не жаловалась. Почти никогда. Я спрашивал — как ты. Она говорила — нормально. Я видел что не нормально. Она видела что я вижу. Но продолжала говорить — нормально. Один раз я не выдержал. — Люда, я твой муж. Я имею право знать как тебе на самом деле. Она посмотрела на меня долго. — Миша, — сказала она. — Мне больно. Мне страшно. Мне иногда так плохо что хочется чтобы всё закончилось быстрее. Ты это хотел знать? Я молчал. — Вот. — Она отвернулась к окну. — Теперь знаешь. Стало лучше? Я понял — она защищала меня. Молчала не потому что не доверяла. А потому что берегла. Это было её природой — беречь. Меня, детей, всех. Себя — в последнюю очередь. ----- Последние месяцы Последние месяцы она почти не вставала. Я сидел рядом. Читал ей вслух — она любила. Чехов, Толстой, иногда что-то современное что она выбирала. Мы разговаривали — долго, обо всём. О детях. О прошлом. О том что было хорошего. Один раз — это было за месяц до конца — она сказала: — Миша, ты был хорошим мужем. — Был? — я засмеялся. — Я ещё есть. — Есть, — согласилась она. — И был. Я хочу чтобы ты знал. — Я знаю. — Не перебивай. — Она взяла мою руку. — Ты был терпеливым. Ты не уходил когда было тяжело. Это редкость. — Люда, я не мог уйти. — Мог. Многие уходят. Ты не ушёл. Мы помолчали. — Миша, — сказала она. — После меня — ты найдёшь кое-что. В библиотеке, в моём столе. Не сразу ищи. Потом. Когда будешь готов. — Что найду? — Увидишь. Я не придал значения. Думал — рабочие бумаги, что-то по библиотеке. ----- Уход Она умерла тихо. Ночью. Я спал рядом — в последние месяцы я спал в одной комнате на раскладушке чтобы быть близко. Проснулся в четыре утра. Посмотрел на неё. Понял. Я сидел рядом долго — не звонил никуда. Просто сидел и держал её руку. Потом позвонил детям. Потом — врачу. ----- Часть третья. После Первые месяцы Первые месяцы я не помню хорошо. Дети приезжали — Серёжа, Катя. Помогали. Потом уехали — у них своя жизнь. Я остался один в доме. Тишина была другой чем та хорошая тишина. Другого качества. Тяжёлая. Я не знал что делать с собой. Ходил на работу — механически. Приходил домой. Ел что-то. Ложился. Её книги стояли на полках. Её чашка на кухне. Её тапочки у кровати — я не убирал. ----- Библиотека Через три месяца после её смерти позвонила заведующая библиотекой. — Михаил Иванович, простите что беспокою. У Людмилы Сергеевны остались личные вещи в столе. Когда вам удобно забрать? Я вспомнил её слова. «В библиотеке, в моём столе. Не сразу. Потом. Когда будешь готов.» Три месяца — готов ли я? Не знаю. Но поехал. ----- Стол Заведующая — Нина Петровна, немолодая, добрая — провела меня в маленький кабинет. Стол Люды стоял у окна. Аккуратный — она всегда держала порядок. На столе — стопка книг, ручки в стакане, фотография. Я и она, молодые ещё. Лет двадцать назад. Я не знал что она держала эту фотографию на работе. В ящике стола — конверт. Большой, плотный. Мои имя написано её почерком. «Мише. Когда будет время». ----- Часть четвёртая. Конверт Что было внутри Я не открывал конверт в библиотеке. Забрал домой. Сидел с ним за кухонным столом. Долго. Потом открыл. Внутри — несколько листов. И ещё один конверт — поменьше, старый, пожелтевший. Я взял листы. Люда писала — от руки, её ровный библиотечный почерк. ----- *«Миша.* *Я не умею говорить о себе. Ты знаешь. За двадцать восемь лет — наверное заметил.* *Я молчала не потому что не доверяла. Молчала потому что некоторые вещи очень трудно говорить вслух. Легче написать. Легче — после.* *Прости что после. Не хватило смелости при жизни.* *Я хочу рассказать тебе кем я была до тебя. Ты не знаешь этого человека. Ты знал другую меня — ту что была после.* *Начну с начала.»* ----- Я отложил листы. Встал. Налил воды. Сел снова. Читал дальше. ----- Часть пятая. Её жизнь до То что она написала *«Я выросла в детском доме.* *Ты не знал этого. Я никогда не рассказывала. Говорила что родители умерли рано — это правда. Но не вся.* *Мне было три года когда меня сдали. Не умерли — сдали. Мать была жива. Она просто не хотела.* *Я не говорю это с обидой — давно уже нет обиды. Просто — факт.* *Детский дом был в маленьком городе. Не страшный — бывают страшные, мне говорили. Наш был просто — серый. Казённый. Без тепла.* *Я рано научилась читать. Книги стали моим домом раньше чем настоящий дом.* *В библиотеку я пришла первый раз в шесть лет. Библиотекарша — Антонина Васильевна, я помню её имя — посадила меня в кресло и дала книгу с картинками. Я просидела там три часа.* *Наверное тогда и решила.*»* ----- Я читал и не мог остановиться. Люда. Моя тихая Люда. Детский дом. Три года — и её оставили. Двадцать восемь лет рядом — и я не знал. ----- *«В семнадцать я уехала из того города. Поступила в техникум — на библиотечное дело. Удивительно — взяли без особых рекомендаций. Потом институт.* *Я жила — в общежитиях, в съёмных комнатах. Работала. Читала. Привыкла к самодостаточности.* *Любовь у меня была — один раз. До тебя. Его звали Алексей.* *Мы были вместе два года. Я была счастлива — по-настоящему. Думала — вот оно.* *Он ушёл когда узнал что я из детского дома. Буквально — его слова: “Люда, я не могу. У тебя нет семьи. Мои родители не поймут.”* *Мне было двадцать шесть.* *После него я решила — больше не буду говорить. О детдоме. О прошлом. Стыдно не стыдно — это моё, и незачем.*»* ----- Я закрыл глаза. Алексей который ушёл потому что она из детского дома. Тридцать с лишним лет назад — а след остался. Остался в том что она молчала. Что прятала. Что боялась. ----- Часть шестая. Маленький конверт Пожелтевший конверт В большом конверте лежал маленький — старый, края потрёпаны. На нём — ничего не написано. Я открыл. Внутри — письмо. Чужой почерк, незнакомый. Дата — тридцать лет назад. *«Людочка.* *Пишу тебе потому что не знаю куда ещё. Наверное ты уже не помнишь меня — я Зоя, мы жили в одной комнате в детдоме, ты пришла в восемь лет а я уже была.* *Я нашла тебя через знакомых. Прости что так.* *Хочу сказать одну вещь. Я видела твою маму.* *Случайно — на рынке, в нашем городе. Она старая уже, больная. Я узнала её потому что ты похожа.* *Она спрашивала про тебя. Говорила — у меня была дочка, отдала, не знаю где. Плакала.* *Я не знала говорить тебе или нет. Потом решила — скажу. Ты взрослая, решишь сама.* *Я не знаю хочешь ли ты её видеть. Может и нет — она тебя оставила. Но она думает о тебе.* *Адрес не знаю точно. Знаю только — живёт там же, на Садовой.* *Зоя»* ----- Я читал письмо дважды. Потом взял люды листы снова. Нашёл место где она писала об этом. ----- *«Зоя написала мне тридцать лет назад. Я получила письмо — читала много раз.* *Я не поехала.* *Не потому что не хотела. А потому что боялась. Боялась что она снова откажет. Что скажет — не знаю тебя, уходи. Второй раз такого я бы не пережила.* *Долго думала. Годы думала.* *Потом у нас родился Серёжа. Я держала его — маленького, тёплого — и думала: вот как это. Вот что значит держать своего ребёнка.* *И подумала о ней — молодой, которой было страшно. Которая не смогла.* *Я не простила её тогда — нет. Но — поняла.* *Потом ещё прошло время. Появилась Катя. Дети выросли.* *За год до болезни я всё-таки поехала.*»* ----- Я остановился. Поехала. Она ездила к матери — и не сказала мне. ----- Часть седьмая. Поездка Что она написала о поездке *«Нашла её не сразу — адреса не было. Нашла через местный собес.* *Она жила в маленьком доме на окраине. Одна. Старая — ей было за восемьдесят.* *Я стояла у двери долго. Думала — уйти.* *Позвонила.* *Она открыла. Маленькая, сгорбленная. Посмотрела на меня.* *И сразу — я видела — узнала.* *Она не сказала ничего. Просто — заплакала.* *Я не обнимала её. Не могла — не было в себе этого. Зашла, села. Она принесла чай — руки тряслись.* *Мы сидели долго. Она говорила — всё говорила. Что было страшно. Что была молодая. Что не знала как. Что думала — так лучше будет. Что потом поняла что неправильно — но было поздно.* *Я слушала.* *Не плакала. Просто слушала.* *Потом она сказала: “Ты хорошей выросла. Я вижу.”* *Я спросила: “Откуда вы знаете?”* *Она сказала: “По глазам. Хорошие глаза — добрые.”* *Я встала. Поблагодарила за чай. Ушла.* *На улице остановилась. Постояла.* *И поняла — отпустило. Что-то что сидело внутри сорок лет — отпустило.* *Я не простила её. Я не стала её дочерью — поздно, чужие люди.* *Но — отпустила.* *Зачем скрывала от тебя? Потому что стыдно было. До конца — стыдно. Детдом, брошенная мать — это моё. Не хотела чтобы ты жалел.* *Ты никогда не жалел меня — и это было хорошо. Ты любил. Это разные вещи.*»* ----- Я отложил листы. Сидел долго. За окном был вечер. Темнело. Люда. Моя тихая Люда. Детский дом. Алексей который ушёл. Письмо которое тридцать лет лежало нечитанным — нет, читанным, много раз читанным. Поездка о которой она не сказала. Целая жизнь до меня — о которой я не знал ничего. ----- Часть восьмая. Последние страницы Что она написала в конце *«Миша, я хочу сказать тебе главное.* *Я не рассказывала о прошлом потому что боялась. Боялась что уйдёшь — как Алексей. Боялась что посмотришь иначе. Что будешь жалеть.* *Потом — когда поняла что не уйдёшь — уже привыкла молчать. Стало казаться — прошлое неважно. Важно что есть сейчас.* *Наверное я была неправа. Ты имел право знать.* *Но я была трусихой. Признаю.* *Миша, ты был моей семьёй. Первой настоящей семьёй в жизни. У меня не было ничего — ни дома, ни родных, ни истории. А ты дал мне всё это.* *Серёжа и Катя — это моя семья. Первая семья в которой я была не чужой.* *Ты не знаешь что это значит — никогда не быть чужой. Я знаю.* *Это — всё.* *Я любила тебя. Очень.* *Люда»* ----- Я дочитал. Сложил листы. Сидел в тишине. За окном совсем стемнело. Я не включал свет — сидел в темноте. Думал о ней. О маленькой девочке трёх лет которую оставили. О шестилетней которая сидела в кресле с книгой три часа. О двадцатишестилетней которой сказали — у тебя нет семьи, я не могу. О женщине которая тридцать лет носила в себе письмо. О той которая поехала к старухе на окраине и отпустила. И о той что лежала рядом со мной три года — тихая, стойкая, берегущая меня от своей боли. Я не знал её. Думал что знал — и не знал. ----- Часть девятая. После письма Серёжа и Катя Я позвонил детям. Рассказал — не сразу всё, постепенно. Катя плакала. Серёжа молчал долго — потом сказал: — Пап, она была сильной. — Да. — Сильнее нас всех. — Да. Катя спросила: — Пап, ты обиделся? Что она не рассказывала? Я подумал. — Нет. Понял — почему. Не обиделся. — Правда? — Правда. Она боялась. Она всю жизнь боялась что её бросят. Конечно молчала. ----- Нина Петровна Я вернулся в библиотеку. Не за вещами — просто пришёл. Сел в то кресло у стола. Нина Петровна принесла чай. Не спрашивала ничего. Потом я спросил: — Вы знали? Что она из детского дома? Нина Петровна помолчала. — Знала. Она сказала мне — давно, случайно получилось. Попросила не говорить. — Она говорила о прошлом? — Иногда. Немного. — Нина Петровна смотрела в окно. — Михаил Иванович, вы знаете что она делала? Помимо работы? — Что? — Она переписывалась с детьми из детских домов. Двадцать лет. Отправляла книги. Иногда деньги — из своей зарплаты, понемногу. Я смотрел на неё. — Никогда не говорила об этом. Просто — делала. Тихо. — Один мальчик — он уже взрослый, лет тридцать ему — приходил на похороны. Вы заметили? Высокий, в очках. Я вспомнил. Незнакомый человек. Стоял в стороне, молчал. — Это Дима. Она переписывалась с ним с его двенадцати лет. Помогла с поступлением. Он стал учителем. Я закрыл глаза. ----- Дима Я нашёл его. Через Нину Петровну — она дала номер. Мы встретились в кафе. Высокий, в очках, немного похожий на Серёжу — я это заметил и удивился. — Людмила Сергеевна изменила мою жизнь, — сказал он просто. — Мне было двенадцать, я был в детдоме. Она написала первой — я не знаю как она нашла нас. Присылала книги. Потом — письма. Долгие, умные. Про то что жизнь большая. Что детдом — это только начало, не конец. Он смотрел в стол. — Я не очень верил тогда. Но она писала — каждый месяц. Несмотря ни на что. — Она рассказывала вам о себе? — спросил я. — Один раз. — Он кивнул. — Написала что тоже из детдома. Что понимает. — Вы удивились? — Очень. По письмам — умная, образованная. Казалось — другой мир. А она — такая же. Мы помолчали. — Она никогда не говорила мне об этом, — сказал я. Дима посмотрел на меня. — Она говорила о вас. В письмах иногда. Писала — у меня хороший муж. Надёжный. — Он чуть улыбнулся. — Для неё это было главным словом. Надёжный. Надёжный. Она боялась всю жизнь что её бросят. И я — не бросил. Это всё что ей было нужно. ---- Часть десятая. Что я понял Тихий человек Люда была тихим человеком. Я думал — это просто характер. Теперь понимаю — это была защита. Выработанная с трёх лет. Когда учишься не показывать нужду — потому что некому было отвечать на нужду. Она давала — легко. Брала — с трудом. Принимать заботу, принимать любовь — это тоже надо уметь. Её не учили. Она училась сама. Всю жизнь — медленно, осторожно. Я не всегда понимал это раньше. Злился иногда — почему закрытая, почему не говорит, почему держит в себе. Теперь понимаю. Она не не хотела говорить. Она не умела — и боялась. ----- Что значит знать человека Я думал что знаю её. Двадцать восемь лет — и не знал главного. Но теперь думаю иначе. Я знал — как она смеётся. Что любит Чехова больше Толстого. Что боится грозы и никогда не признаётся. Что по утрам сердитая пока не выпьет кофе. Что если молчит за ужином — что-то обдумывает, не обиделась. Что любит когда я читаю вслух хотя сама читает лучше. Это тоже — знать. Может — важнее биографии. Прошлое — оно было. Оно сделало её той какой она была. Но — той какой я любил, я знал хорошо. Просто — не знал откуда она пришла. ----- Последнее На её могиле я посадил розы. Она любила розы — это я знал. Стоял и думал — что сказать. Потом сказал просто: — Люда, я прочитал. Я понял. Ветер. — Ты могла рассказать. Я бы не ушёл. Ты знала это — ты написала что знала. Но всё равно боялась. Птицы. — Это нормально — бояться. После всего что было — нормально. Я помолчал. — Дима передаёт привет. Он хороший парень. Ты правильно сделала. Тишина. — Я скучаю. Это не проходит. Я постоял ещё. Потом пошёл домой. Дома заварил чай — в её чашке. Первый раз с её смерти. Сел к окну. Взял книгу — Чехов, та самая с которой она сидела в углу на том дне рождения тридцать лет назад. Открыл. Начал читать. ----- *Иногда самые близкие люди — самые неизвестные. Не потому что скрывают. А потому что боятся что узнав — разлюбишь.* *Не разлюбишь.* *Знание делает любовь глубже. Не меньше — глубже.* *Расскажите близким о себе. Пока есть время.* ----- Автор: Амира Готовит *Если эта история задела — напишите в комментариях