Жизненные истории

Марии Константиновне недавно исполнилось семьдесят два года. Несмотря на преклонный возраст, старушка бойко управлялась с небольшим хозяйством и выращивала овощи в огороде. Спокойная жизнь женщины закончилась семь лет назад, когда сын, Вова, привел в родительский дом свою жену, Лидию. Как известно, на одной кухне не может быть двух хозяек. Невестка же резко и нагло вторглась в привычный для Марии Константиновны жизненный уклад и стала устанавливать свои порядки. Первым делом Лида, действуя через мужа, заставила свекровь переехать в самую маленькую комнату, а просторную спальню превратила в детскую. Старики не жаловались, им много места и не требовалось. Вова по природе своей был неконфликтным и ведомым. Лида крутила им, как хотела. Мужчина по требованию жены взял в банке большой кредит — деньги срочно понадобились на машину: с деревни далеко возить ребенка в город на кружки. Внук, названный в честь деда, занимался плаванием, подавал большие надежды. Дедушка и бабушка мальчишку любили, ничего не жалели. С пенсии часто покупали ребенку приятные мелочи для его хобби: очки, яркие резиновые шапочки, пушистые полотенца. Свекра, Геннадия Григорьевича, Лида побаивалась. Мужчина был бывшим военным, имел громкий «командирский» голос и сложный характер. При нем невестка с Марией Константиновной не конфликтовала — в семье последнее слово всегда оставалось за Геннадием Григорьевичем. Ситуация изменилась после его смерти: Лидия в доме почувствовала себя хозяйкой и стала планомерно изводить свекровь. Мария Константиновна поняла: за право жить в собственном доме придется побороться. Цель Лидии — завладеть недвижимостью. Оно и понятно, своего-то угла у нее нет. Лида со своими родственниками давно разругалась, они о ней слышать даже не хотели. Даже на выписку из роддома не приехали. Свекровь однажды услышала, как невестка уговаривала ее сына оформить дом на себя: — Вова, ты думаешь дом на себя переоформлять? Мать твоя ведь не вечная, восьмой десяток разменяла. Помрет внезапно — проблем не оберемся с этими бумажками! — Лидочка, солнышко, как ты себе это представляешь? Я же не могу маму силой к нотариусу отвезти и потребовать, чтобы она на меня дом переписала! — Зачем силой, Вова? Аккуратно нужно действовать. Ты объясни Марии Константиновне, что это для ее же блага. Что она доброе дело сделает, если при жизни дом свой тебе подарит. Представь, вдруг после ее смерти всплывет завещание, в котором она недвижимость своей племяннице, Зойке, оставляет? Не зря же она возле матери твоей все время вьется? Зоя, племянница Геннадия Григорьевича, была для Марии Константиновны как дочь. Рано осиротевшая девочка всегда тянулась к родственникам. После выпуска из детского дома жила у них почти четыре года, пока не выучилась и не вышла замуж. Зоя и сейчас часто приезжала в деревню к тете, привозила подарки. Недавно помогла с ремонтом, подарила Марии Константиновне новую кровать с удобным матрасом. Лиду Зоя не любила. Женщина насквозь видела гнилое нутро невестки Марии Константиновны. Именно в ней Лида видела главную конкурентку, поэтому ее и требовалось устранить в первую очередь. А потом потихоньку можно отвадить и «местных» подружек старушки. Звонила Зоя Марии Константиновне на сотовый. Несмотря на преклонный возраст, женщина умела пользоваться кнопочным аппаратом, знала, как набрать номер и куда надо нажать, чтобы пошел вызов. Лида, когда прибиралась в комнате свекрови, потихоньку положила сотовый в карман. Когда Мария Константиновна хватилась телефона, Лида мастерски сыграла удивление и постаралась внушить свекрови, что та сотовый потеряла. — Лида, ты мою звонилку не видела? Вроде на тумбочку у кровати клала… — Вы про мобильник спрашиваете, что ли? Нет, Мария Константиновна, не видела. Вы, небось, в огороде его обронили, когда малину подрезали. — Да не могла я его потерять… Я же помню, как на тумбочку его клала… — Мария Константиновна, телефон-то маленький. Нагнулись, наверное, и не заметили, как он из кармана выпал. Подождите, сейчас Генка со школы вернется, я его заставлю в огороде, в траве поискать. Сотовый свекрови Лидия перевела в режим «Без звука» и спрятала у себя в комнате. Дождавшись звонка Зои, подняла трубку. — Алло, я слушаю. — Лид, ты, что ли? — Я. Чего хотела? — Марию Константиновну услышать хотела. Ты чего ее телефон хватаешь? — Она мне велела трубку поднять и сказать тебе, чтобы ты больше сюда не трезвонила! Надоела смертельно просто, прилипала! — Не ври, Лидка! Не могла так Мария Константиновна сказать! — Приезжай да лично у нее спроси. — Я приеду через три-четыре недели. И за козни свои, Лидка, ты в этот раз точно выхватишь! Лида бросила трубку и отключила телефон. У нее был максимум месяц, чтобы заставить свекровь подарить ей или Вове дом. Пора было переходить к решительным действиям. Лида, под предлогом заботы о здоровье свекрови, перестала выпускать ее на улицу. На прогулки стала ходить с Марией Константиновной — еще не хватало, чтобы она соседям на нее жаловалась. Если кто-то из друзей свекрови подходил к калитке, Лида вежливо выпроваживала гостей. Вова о намерениях жены знал. Нельзя сказать, что он их поддерживал, но и против тоже не был. Мария Константиновна скучала по живому общению. Она неоднократно просила сына купить ей самый дешевый телефон, чтобы хотя бы с Зоей созваниваться. Вова все время отмахивался: то забыл, то салон сотовой связи по дороге не попадался, то денег не хватило. Лида уже напрямую просила переписать дом хотя бы на Генку, любимого внука. Но старушка держалась стойко. Генка как-то притащил домой котенка. Мальчишка рос жалостливым и добрым. Мария Константиновна сидела на скамейке возле крыльца и видела, как внук занес малыша в сарай. Бабушка подозвала ребенка и строго спросила: — Гена, ты кого принес? — Бабуль, ты только маме не говори… Я котенка у школы нашел… — И что мы с ним делать будем? У матери твоей ведь аллергия на кошачью шерсть. — Пусть в сарайке пока поживет… А потом я ему дом найду. Ты же меня не выдашь? — Не выдам, мой золотой. Только ты с поиском дома для котенка не затягивай, хорошо? — Хорошо, бабуль. На следующий день Мария Константиновна обнаружила в своем огороде крошечного щенка. Детеныш тихо поскуливал под кустом смородины, с опаской глядя на женщину влажными круглыми глазенками. «Ну что с тобой делать… Пошли со мной. Назову тебя Дружком», — проговорила Мария Константиновна и аккуратно взяла щенка поперек теплого брюшка. Скандала с Лидой она не опасалась, на нападки невестки женщина давно перестала обращать внимание. Щенка Мария Константиновна поселила в своей комнате. Оборудовала ему лежанку, выделила две миски под воду и корм. Лида, услышав тихое повизгивание, моментально прибежала и закричала: — Немедленно уберите эту гадость из моего дома! Немедленно! — С каких пор мой дом стал твоим? И сама ты гадость, Лида. Теперь это мой друг, он будет жить со мной. — Не будет он здесь жить. Я сейчас же вышвырну эту псину за порог! Еще не хватало, чтобы он здесь гадил! Мария Константиновна медленно поднялась с кровати и подошла к невестке. Глядя Лиде прямо в глаза, женщина произнесла: — Только попробуй тронуть щенка. В ту же секунду вылетишь из этого дома. Ты меня поняла? Лида осеклась. Взглянув в глаза свекрови, невестка поняла: не шутит. Генка, когда началась возня со щенком, быстренько сбегал в сарай за котенком и пронес его под футболкой в комнату к бабушке. Когда он аккуратно опустил малыша на кровать, Мария Константиновна всплеснула руками: — Генка, паршивец ты эдакий! Ты зачем его сюда принес? — Бабуль, ну чего он там один, еще и ночью? Мама теперь к тебе в комнату никогда не зайдет, она ж животных ненавидит. А Барсик с Дружком вместе спать будут. И играть. И тебе, бабуль, теперь скучно не будет! — Да уж… С собакой и котом в одной комнате точно не заскучаешь… Генка, как и обещал, искал дом для Барсика. Пока желающих взять котенка не было, но мальчишка не отчаивался. Лида в тот же вечер нажаловалась мужу. Тот вошел к матери в комнату и попытался убедить ее избавиться от щенка. Мария Константиновна даже слушать не стала, выставила сына в коридор и закрыла за ним дверь на ключ. Гром грянул через два дня. Вечером, перед ужином, Мария Константиновна вышла подышать воздухом на крыльцо и забыла плотно закрыть дверь. Любопытный котенок выбрался в коридор. Лида, накрывая на стол в кухне, громко чихнула. В носу засвербило, из глаз полились слезы. — Вова, в доме кошка! Немедленно найди ее и выброси, — не переставая чихать, проговорила женщина. Котенок был обнаружен под калошницей. Вова уже нес его к выходу, как с улицы зашла Мария Константиновна. Быстро оценив ситуацию, мать выхватила животное из рук сына и прижала к себе. — Не смей уносить Барсика! — Мам, какого Барсика? Ты и кота притащила что ли? Мало тебе собаки в доме? — Мой дом, что хочу — то и ворочу! Если надо будет, крокодила у себя поселю, и вас не спрошу! Чихающая Лида вышла в сени. Услышав последнюю фразу, она картинно упала в обморок. — Тьфу, актриса погорелого театра, — пробормотала Мария Константиновна. Не выпуская котенка из рук, женщина прошла в свою комнату. Лида полночи рыдала. Она кричала, что свекровь намеренно сводит ее в могилу. Что Мария Константиновна, прекрасно зная об аллергии, нарочно принесла домой этого блохастого кота, чтобы спровоцировать у нее анафилактический шок. Лида поставила мужу условие: если за три дня он не решит вопрос с домом и матерью, она подаст на развод, а после расторжения брака лишит его родительских прав на Генку. Вова, как всегда, подчинился жене. Он рассказал, что родной брат его коллеги работает в психиатрической клинике. Дмитрий мог сделать любую справку за деньги. Правда, заплатить придется много. Лида была готова залезть в долги, лишь бы избавиться от ненавистной свекрови. Животных она собралась ликвидировать завтра же. Барсика и Дружка спасло чудо. Когда Мария Константиновна ушла на почту, Лидия взяла крысиный яд, вошла в комнату свекрови и стала высыпать в миску с молоком порошок. Именно за этим занятием и застала ее Мария Константиновна, вернувшаяся за очками. Женщина с несвойственной ей силой оттолкнула невестку: — Ты что делаешь ? Отраву подмешиваешь? — Отраву! Как ты мне надоела, старая ведьма! Почему ты вслед за муженьком на тот свет не убралась?! — Не дождешься, я еще поживу! — Недолго тебе тут жить осталось! Вовка признает тебя недееспособной и отправишься ты в психушку! А я наконец-то поживу по-человечески! — Без суда не признает, рано радуешься, Лида. — Чтобы определить тебя в психушку, суд не нужен. На днях уже справка готова будет. А пока наслаждайся последними деньками. И с живностью попрощаться не забудь! Мария Константиновна дождалась сына с работы. Ей нужно было с ним поговорить. Женщина надеялась, что Лида со зла соврала про психиатрическую больницу, но Вова отнекиваться не стал. — Прости, мама. Лида права, ты нам жить мешаешь. — Сынок…Как ты можешь… Я же ведь мать твоя… — Мама, давай решим все без скандала. Ты дом на меня переоформишь и переедешь в пансионат. Знаешь, как там хорошо? Много других старичков, кормят отлично, досуг интересный. Обойдемся без справок, а? — Как ты, сынок, красиво жизнь в доме престарелых описал… Мария Константиновна разрыдалась. Вова, увидев слезы матери, поморщился и ушел в спальню. Гена бросился к бабушке на шею: — Бабуль, я тебя не пущу никуда! С тобой поеду! — Золотце, беги к бабе Варе. Попроси ее, пусть Зое срочно позвонит и скажет, что меня в дом престарелых забирают. Смотри, чтобы мать с отцом тебя не видели. Зоя, после звонка Варвары Никитичны, моментально выехала в деревню. С собой девушка взяла мужа и двух его братьев. Лиду и ее мужа-подкаблучника в тот же день выкинули из дома. Невестка грозилась, что никогда не позволит свекрови видеться с внуком, но Зоя успокоила Марию Константиновну: можно подать в суд на определение порядка общения с ребенком. Гене уже двенадцать лет, его мнение обязательно будет учитываться. Дружок и Барсик остались жить со старушкой. Решили, что дом Мария Константиновна перепишет на Зою, а та потом — на Генку, как только ему исполнится восемнадцать. Автор: Писатель | Медь Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Муж вылил суп на голову своей жены прямо перед всеми родственниками, но то, что произошло после этого в ответ, шокировало всех присутствующих ㅤㅤㅤ Дом был полон людей. Стол — тяжёлый и богатый, заставленный блюдами, бокалами вина, салатами и большой миской макарон с красным соусом. В тот день все родственники семьи собрались по очень важному поводу — отметить десятую годовщину свадьбы пары. Жена сидела во главе стола — в лёгком платье и улыбалась, но в её глазах было что-то тревожное. Муж весь день был странно молчалив, и родственники это замечали: в доме чувствовалось какое-то напряжение, но никто не решался спросить об этом. Дяди произносили тосты, бабушка рассказывала старые воспоминания, над которыми все смеялись. Но муж всё время смотрел на жену так, будто ждал чего-то. И вдруг он поднялся со своего места. За столом воцарилась тишина. Он взял большую миску с горячим супом. Все подумали, что он собирается сказать тост или просто хочет добавить себе еды. Но в следующую секунду — без всякого предупреждения — он перевернул всю миску на голову своей жены. Соус и макароны разлились по её волосам, лицу и платью. Все за столом оцепенели. Несколько человек вскрикнули, кто-то даже поднялся со стула и попытался что-то сказать, но, осознав серьёзность момента, замолчал. Весь дом словно окаменел. Но то, что вскоре раскрылось — настоящая причина, по которой мужчина поступил так, — шокировало всех. Жена растерянно посмотрела на мужа. — Ты с ума сошёл?.. — едва выговорила она. Мужчина тяжело вздохнул, затем медленно оглядел всех, сидящих за столом. — С ума сошёл?— повторил он. — Нет. Я просто сегодня узнал правду.... ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

Петровна знала, что как только эти двое окажутся за своей дверью, начнется грандиозный скандал с битьем посуды, матами и другими экстремальными номерами. Меньше всего женщине хотелось попасть на этот концерт, хоть у нее и были бесплатные билеты в виде тонких стен. — Ты, пугало размалеванное, — обратилась Петровна к девушке, — хоть бы раз подмела полы на площадке. А ты, — смерила женщина грозным взглядом соседа, — пэтэушник безрукий, чтоб я тебя больше у электрощитка не видела. Не умеешь — не лезь и не позорься. Не дав соседям опомниться, Петровна юркнула в свою квартиру и, крутанув замок, прислушалась. — Совсем охренела! — послышался возмущенный женский голос. — Мы вообще-то деньги за уборку платим! — Зай, не слушай ее, бабка явно не в себе. Ты не пугало, это она — старое чудище. Совсем с катушек слетела. Хочешь, я ей сейчас всё выскажу? — Не надо, Паш, пусть провалится. Заходи, я дверь открыла. И ты не безрукий. Если бы не ты, мы бы так и сидели в субботу без света. Петровна дождалась, пока соседская дверь закроется, а затем приложила ухо к стене. Соседи еще немного поворчали, обсуждая ее, а затем, забыв о своей ссоре, тихо занялись домашними делами. Петровна улыбнулась. Она знала, что теперь вечер и ночь пройдут спокойно в обеих квартирах. Утром Петровне нужно было ехать на работу. Одевшись, она открыла холодильник и по привычке взяла два яйца. Во дворе стоял жуткий шум, который ужасно раздражал все ближайшие четыре дома. Не нужно было читать гороскоп, чтобы понять очевидное: два Овна на своих машинах, как обычно, уперлись лбами на однополосной дороге и старались перегудеть друг друга. По логике этой дуэли проигравший Овен сдавал назад, но, как правило, битва могла затянуться на неопределенный срок. Петровну уже знали почти все местные водители и давно разъезжались миром, но оставались еще индивидуумы, что не ознакомились с ее подходом к данной проблеме. Подойдя ближе, Петровна один за другим поймала взгляды свирепых автолюбителей, а затем метнула каждому в лобовое стекло по яйцу. Автомобильный конфликт был исчерпан через полсекунды. Теперь у водителей появился общий враг в виде ненормальной тетки, что уже улепетывала в сторону остановки. Выйдя из машин и выплеснув в спину женщине остатки своей злобы, новоиспеченные Дева и Весы вернулись в свои салоны, включили дворники и одновременно сдали назад. Подъехал троллейбус. Петровна зашла внутрь. На протяжении трех остановок она наблюдала следующую картину: какая-то женщина лет шестидесяти или около того стыдила молодую беременную девицу с огромным животом и совершенно измученным видом за то, что та не уступает ей место. Петровна подошла ближе и совершенно спокойно обратилась к недовольной даме: — Этот автобус на кладбище не идет, вам сто второй нужен. Я тоже ошиблась, давайте на следующей вместе выйдем. — Вы о чем? — растерялась пассажирка. — Мне не нужно на кладбище. — Разве? — удивилась Петровна. — А я на вас гляжу и понимаю, что пора. Лучшие места стоит заранее бронировать. Вам сколько, девяносто три? — Совсем офонарела? Да я… Да я младше тебя лет на десять! — Правда? Что-то не верится, — с совершенно невинным лицом произнесла Петровна. — Выглядите лет на двадцать старше, да еще и ноги вас не держат. Давайте на сто второй пересядем? Там места всегда свободные есть. Посидим, поболтаем о том, какая хорошая жизнь была и как не хочется с ней расставаться. Что нам, старым мумиям, еще нужно теперь? Зад посадить, да катиться в сторону неминуемого конца. — Да иди ты в баню! Сама свой зад сажай и катись в сторону конца, я еще и постоять могу! *** Работала Петровна уборщицей в торговом центре. Там она могла заехать мокрой тряпкой по ногам покупателей, что затевали ссору с продавцами, переключая тем самым внимание на себя; перехватывала на ходу директоров отделов и вступала с ними в спор, когда те являлись без настроения и целенаправленно шли срывать злость на своих сотрудниках; иногда кидалась с кулаками на цыган, заметив тех за жульничеством. Сегодня ее рабочая смена началась с детского плача. — Ну что ты за бестолочь такая? Я же сто раз говорила, чтобы ты не забыл дома свой дурацкий пластилин. И в кого ты у меня такой? — отчитывала мать своего сына-первоклассника на весь первый этаж. Меньше всего с утра Петровне хотелось слушать эти истеричные упреки, и она, подойдя к ребенку, спросила: — Ну что же ты такой глупый? Ножки-то вытирать надо, когда в магазин заходишь. Правильно мама говорит: бестолковый ребенок. У матери мальчика от такой наглости вытянулось лицо. — Вы что себе позволяете?! — Я? Ничего, — невозмутимо ответила уборщица, — просто констатирую тот факт, что ребенок недалекого ума. Вы же сами так сказали. — Мало ли что я сказала! Это мой ребенок! — Ну а это мой торговый центр. Я здесь убираюсь. А ваш тугодум явно не понимает элементарных вещей: ноги надо вытирать. Отстает, наверное, в школе? — Да как вы смеете вообще?! Мой ребенок один из лучших в классе! У него четверки только по физкультуре и музыке! Чтоб вы знали, это очень умный мальчик, им вся семья гордится, и в школе все гордятся! А то, что я сказала, никак к его развитию не относится, он просто немного рассеянный, но для первоклассника это нормально. А вот у вас явно идиоты выросли, раз не смогли мать от работы поломойки уберечь! — плескала слюной женщина, а Петровна за ней тут же протирала пол тряпкой. Мальчишка уже не плакал: кажется, редкая похвала от матери возымела успех. Спокойно дождавшись, пока у женщины выйдет весь гнев, Петровна подмигнула мальчугану и пошла работать дальше. В отделе электротоваров как раз разгорался конфликт. — Я вам повторяю: это последняя, возьмите какую-нибудь другую, — донесся до Петровны голос знакомого продавца. — Так эта по акции, а сейчас моя очередь! — отвечал ей недовольный мужчина. — Я первая про эту лампочку спросила, вы сами слышали! Если бы не я, вы вообще об этой акции не узнали бы. Когда Петровна со своей шваброй зашла внутрь, она увидела картину целиком. Мужчина и женщина стояли возле кассы и готовы были порвать друг друга (а заодно и продавца) из-за одной-единственной лампочки. Позади них уже скопилась очередь, а молодая секундантша за кассой никак не могла разрешить спор. Вытянув швабру перед собой, словно копье, Петровна разделила толпу надвое, как Моисей Красное море, и, схватив с прилавка лампочку, обратилась к кассиру: — В женском туалете как раз перегорела. Счет на торговый центр выстави. Водопад слов в очередной раз обрушился на Петровну, но женщина явно была под невидимым зонтом. После работы Петровна закупила продукты и отправилась домой. В родном дворе спокойно разъезжались и уступали друг другу проезд автомобили, на площадке в подъезде снова затевали ссору молодожены, но, заметив сварливую соседку, объединились в оборонительный союз. Зайдя домой, Петровна первым дело отправилась в душ — смывать налипший за день негатив. Затем поставила чайник, достала конфеты и два часа перед сном слушала тишину, созданную не без ее участия. *** Иногда мы ошибочно думаем, что человек метнул в нас молнию, обидел, задел за живое. Но мы даже не догадываемся, что на самом деле он только что принял весь удар на себя. Эти люди работают как громоотводы. Осознанно или нет, они оберегают нас от нас самих. Их методы часто сопровождаются громкими словами и действиями. Это пугает и отталкивает. Но именно так и работает громоотвод. Он оставляет нам лишь гром, в то время как по нему идет разрушительный разряд. *** Следующее утро встретило Петровну гудением машин. Встав с кровати, она первым делом взяла из холодильника два яйца. Начинался новый день. Автор: Александр Райн. Спасибо, что прочитали этот рассказ 🌻 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Да, у Ленки раньше тоже было так, но с тех пор, как она вышла замуж за Павла, все круто изменилось. Конечно, она тоже ходила по магазинам и покупала подарки и тоже радовалась, что скоро придет новый год и можно будет с его приходом начать "новую" жизнь. Но числа после 20 декабря на Ленку "нападал мандраж". И все из-за того, что ее Паша начинал к ней придираться и аккурат перед новым годом устраивал ей скандалище и гордо уходил к маме с обиженным видом. И так было не только на новый год, так было перед любым праздником. Просто такой "сюрприз" именно перед новым годом был самым обидным для Ленки. Конечно же, потом она бегала мириться к Паше и рано или поздно он ее прощал и ее жизнь снова возвращалась в обычное русло и так было ровно до очередного праздника. Надо ли говорить, что у Ленки всегда было только одно желание - пусть эта праздникобоязнь ее мужа наконец-то пройдет. Но они были женаты уже 8 лет и она все никак не проходила. -Ленка,где будешь встречать новый год? - в этот год, а впрочем, как и в другие года, после 20 декабря ей обычно звонили с таким вопросом друзья. -Дома наверное, - аккуратно отвечала Ленка. -А к нам не хочешь прийти с мужем? Последние несколько лет Ленка отказывалась. Да просто всегда было так: она согласует это все с мужем, настроится, а он потом уйдет к маме, а что делать Ленке? Несколько раз она приходила без него, но тогда подруги задавали неудобные вопросы на которые у Ленки ответа не было. Да ещё Ленка то была сердита, то обижена, то плакала, то наоборот, нервно хохотала. Вот поэтому она и отвечала, что справлять будет дома и делала вид, что она с мужем действительно в эту ночь праздновала этот праздник. Этот год не был исключением. -Ленка, привет, - это была Марина. - Мы на новый год поедем на дачу. Шашлыки будем жарить. Бери своего Пашу и приезжайте! Ну....или без него приезжай. -Спасибо, Марин, но мы будем дома, -ответила на предложение подруги Лена. -Ну как хочешь....Если передумаешь, дай знать. А дальше потянулись дни: 21 декабря, 22 декабря, 23 декабря, 24 декабря, 25 декабря..... Обычно "ссора года" происходила как раз в это время. Но в нет, 25 декабря прошло мирно. Ссоры не было ни 26, ни 27, ни 28, ни 29 и даже ни 30 декабря. "Неужели у меня наконец-то будет самый настоящий праздник, как у всех людей? Неужели я встречу новый год вдвоем с мужем?" - Ленка не верила своему счастью. Наступило 31 декабря и Паша был рядом с ней и ссориться вроде как и не собирался. Наоборот, планировал проводить старый год, встретить новый, а потом пойти гулять с Ленкой. Разве это не чудо? Ну конечно чудо! Ленка с самого утра понаделала всяких салатов, убралась вместе с мужем в квартире и часов в 7 вечера поставила в духовку жаркое. -Паш, ты бы пошел и поспал немного, - предложила она мужу. -Лен, я что, маленький? Ты относишься ко мне, как моя мама! - громко начал говорить муж. А потом из него, как из рога изобилия посыпались разные претензии. "Началось....," - подумала Ленка. -"Неужели он снова сейчас уйдет к своей маме?" - Ленка впала в ступор. Она смотрела на мужа и никак не могла поверить, что сейчас происходит то, что происходило на протяжении всех 8 лет брака и она в очередной раз останется одна....И пришла в себя только тогда, когда за Пашей по-настоящему захлопнулась дверь. Ленка постояла минутку, "переваривая" все, что произошло и в этот момент в ее голове пронеслось: " уже 7 вечера, просто останови его!" Ленка впрыгнула в сапоги, схватила свой пуховик и вылетела из квартиры. Лифт был занят и она побежала вниз по ступенькам, а потом выбежала из подъезда, бросилась в одну сторону, потом в другую, крича: Паша, Паша. Но Паши, конечно же, уже не было..... Ленка вздохнула и побрела домой. Перед своей входной дверью она полезла за ключами в карман и поняла, что в кармане ключей нет. Она покопалась в другом кармане - тоже пусто. Она подвергала ручку двери - закрыто. Ну конечно закрыто! Ведь это она поставила такой замок, который автоматически защелкивается при закрытии двери. "Нужно позвонить Паше. Пусть вернётся и откроет мне дверь," - подумала Ленка. И в этом момент ее обуял ужас: ее телефон тоже остался там, в квартире. А ещё там, в квартире, в духовке, стоит жаркое. И если Ленка не хочет, чтобы вспыхнул пожар, то нужно как-то попасть внутрь. А еще проскочила мысль, что Паша может не ответить на ее звонок, как это было последние лет 5. -Вот....... дожила....., - только и смогла пробормотать Ленка. А потом в голове мелькнула спасительная мысль - нужно позвонить свекрови и попросить, чтобы Паша вернулся со своими ключами и открыл ей дверь. И Ленка решительно нажала на соседский звонок. ................... -Да, да, Вера Евгеньевна! Прошу вас позвоните ему и скажите, что я не могу попасть в квартиру и чтобы срочно ехал домой с ключами. Да, хорошо, жду. К счастью Ленкины соседи были дома и любезно разрешили ей воспользоваться их телефоном, а уж телефон своей свекрови Лена помнила наизусть. Потом потянулись долгие минуты ожидания..... Потом Лена снова набрала своей свекрови. -В смысле? Как у него нет ключей? Как забыл? Лена побледнела. -Да, я поняла. Спасибо. Лена отключилась и отдала телефон соседям. -Спасибо, что разрешили позвонить, - Лена была готова разрыдаться. Она не понимала, что ей нужно делать дальше. -Лен, ну раз ключи там, и твои и Паши, давай вызову мастеров, кто вскрывает двери, - предложил сосед. - Ну надо же что-то делать. Тем более, ты говоришь, что у тебя там жаркое стоит. Вдруг, правда, пожар начнется. Лена закивала в ответ: хоть какое-то решение. -Да, давай. И сосед действительно кому-то позвонил и уже минут через 40 Лена входила в свою квартиру. -Вам нужно будет поменять замок, - сказали мастера. Лена снова кивнула в ответ: в принципе, это было логично. Но не прямо сейчас она будет это делать? Скорее всего завтра или послезавтра. Мастера уехали и Ленка осталась одна и, конечно же, зарыдала. Как же ей было обидно! Она надеялась, что Паша, узнав с какой проблемой она столкнулась, вернётся и поможет ей, но он не вернулся....... -Лен, ну прости, Лен...., - Паша заглядывал Лене в глаза умоляющим взглядом.-Ну я же не знал..... -Как не знал? Все ты знал! Я же сказала твоей маме, что у меня нет ключа, что я побежала за тобой..... -А вот не надо было за мной бегать! - начал было говорить Паша, но сразу понял, что сказал что-то не то и снова стал просить прощения. - Ну, Леночка.....Я больше так не буду.....Я виноват, все осознал, исправлюсь ...... Лена продолжала дуться и молчать. -Лен, ну какой там у нас следующий праздник? 14 февраля? День влюбленных! Давай его отпразднуем. Если хочешь, то с твоими подругами..., -предложил вдруг Паша. -Серьезно?-Лена недоверчиво смотрела на него. -Конечно серьезно, - сказал Паша. -Ну тогда я хочу отпраздновать 14 февраля. Наверняка нас куда-то позовут в этот день либо мои друзья, либо твои и я хочу пойти. -Договорились, - Паша улыбнулся. - Так ты меня прощаешь? -Да, - Лена улыбнулась Паше в ответ и потащила его смотреть на подарок, который она купила ему на новый год. ................... -Ну что, как праздники? -спросила Марина. Лену вытащила в кафе подруга и теперь они сидели за столиком, пили кофе и разговаривали. -Все хорошо, - улыбнулась Ленка. - А у тебя как? -Отлично! Зря ты с нами не поехала. Отдых на природе - это самое то, что надо. Особенно после душного офиса. -А 14 февраля ничего не планируете? Мы бы с мужем к вам присоединились бы, - спросила Ленка. -С мужем? - Марина явно была удивлена. - Ничего себе! Ты хочешь сказать, что ты встречала этот новый год вместе с мужем и он тебе даже что-то подарил? -В смысле что-то подарил? - теперь Ленка была удивлена. - Он мне на праздники всегда дарит подарки. -Да? А какие? - спросила Марина. В этот момент Ленка поняла, что она лукавит. И про себя ахнула. Ведь за все время сколько она знает Пашу, он ей ни разу не подарил ни одного подарка. Она ему - да. Обычно после таких уходов к маме Ленка ему всегда что-то дарила, при этом не абы что, а что-то дорогое. Чтобы вернулся. И в этот раз тоже......И от этого ей стало плохо. -Так вот же! Ленка протянула одну руку Марине, а второй рукой приподняла свои волосы у уха. -Вот, смотри, колечко и сережки. Ленка почувствовала, что краснеет - ведь на самом деле это она сама себе купила этот комплект...... -Красивые...., - сказала Марина. - Давай 14 февраля сходим в кафе с мужьями. Договорились? Ленка кивнула. - Ну и отлично. Я тогда закажу столик, - сказала Марина. .......................... День влюбленных неумолимо приближался. И чем ближе он подходил, тем пытливее и пытливее Ленка вглядывалась в лицо мужа и прислушивалась к его словам и пыталась делать все идеально, чтобы он не смог придраться ни к чему и устроить скандал и уехать к маме. Но Паша вел себя идеально и, казалось, тоже ждал этого праздника. Ленка потихоньку стала расслабляться и купила Паше небольшой подарок. Накануне весь ее офис бурлил. Девушки мечтали о вполне определенных подарках и думали догадаются ли их вторые половинки об их желаниях или нет. Ленка послушала, послушала их разговоры и сказала: -Лучше бы вы им ссылку бы прислали на то, что хотите и все. -Ну....так не интересно. А как же сюрприз? - сказали ей тогда ее коллеги. А Ленка пожала плечами. Она-то точно скинула бы ссылку. Да только, к сожалению, Паше она никакую ссылку сбросить не могла - она боялась все испортить. Да и вообще, ей было не важно подарит он ей что-то завтра или нет, главное, чтобы он ее снова не подвел и пошел с ней в кафе. ..................... Утром 14 февраля Паша вел себя как обычно, а Ленка смотрела на него и все ждала и ждала подвоха. -У нас все в силе? - аккуратно спросила Ленка. - Ты помнишь, что мы сегодня идём в кафе? -Конечно в силе, малыш, - успокоил ее Паша. - И давай свои подарки подарим друг другу вечером. -Давай, - сказала Ленка и улыбнулась: ну надо же, ещё и подарок будет! Ну разве это не здорово? Ленка бежала на работу, как на праздник. Конечно же, многие коллеги ее были расстроены: они получили совсем не те подарки, какие хотели. А Ленка? Ленке было все-равно. Она с нетерпением ждала вечера и была на миллион процентов была уверена, что будет рада любому подарку от Паши. -А я же вам говорила! Надо было просто скинуть ссылки на ваши хотелки и все. И тогда бы такой прекрасный праздник не был бы испорчен, - Ленка пыталась втолковать своим коллегам прописные истины. -Может подумать, что тебе подарили именно то, что ты хотела! - язвительно сказала одна из коллег. -Твой вообще тебе ничего и никогда не дарит. У тебя даже свадьбы не было. Вы просто пришли и расписались. Но Ленка даже не обратила внимание на все эти слова: ну да....так было....но сейчас-то все по другому! -А мне все-равно, что мой мне подарит. Я даже открытке сделанной своими руками буду рада, - и Ленка улыбнулась своей лучезарной улыбкой. Наконец-то рабочий день закончился. Ленка позвонила Паше и спросила: -Паш, ну ты выезжаешь? -Да, Лен, выезжаю. До встречи в кафе. И Ленка выскочила с работы и понеслась к кафе. .............. Ленка стояла около кафе и ждала Пашу. По ее подсчётам он должен был подъехать раньше, чем она, но его не было. Она зашла внутрь и оглядела посетителей - нет, среди них его не было тоже. -Лен, ну вы где? Мы уже на месте, в нашем любимом закуточке, - это Ленка позвонила Марина. -Да, да. Сейчас мы тоже подойдем, - сказала Ленка, но в глубине души она знала, что скорее всего подойдёт только одна она. Ленка вздохнула и набрала мужу. -Але, Паш? Паш, а ты где? Я уже на месте, - Ленка старалась говорить радостным голосом, хотя в ее глазах стояли слезы, бешено колотилось сердце и откуда-то из недр души поднималась обида. -Я у мамы, - холодно ответил муж. -Как у мамы? Мы же договаривались...., - начала говорить Ленка, но Паша перебил ее и стал кричать в трубку, что этот праздник никому не нужен и вообще он не любит праздники и что Ленка знает об этом и могла бы уже к этому привыкнуть и вообще, Ленка не ценит его и она сама виновата во всем. Он много чего ещё кричал, но Ленка уже не слышала, в ее голову полезли разные мысли: Как же можно не любить праздники? Как же можно не радоваться им? Как же можно постоянно наговаривать на свою жену? Она же идеальна! Она же так старается угодить ему и всегда.... всегда старалась....И всегда первая просила прощения....Да даже сейчас она готова побежать к нему и каяться.... Стоп! А что же она такого сделала, что должна просить прощения? Да ничего она не делала....Ну только сильно любила....А так все для Паши, все как он хочет и все, как он говорит.... Да скажи он ей: Лена, я не люблю праздники и не таскай меня никуда. Да она бы не стала этого делать. А так они готовятся, принимают приглашение от друзей, а потом раз...и Ленке надо ехать одной, а потом ещё и прощение вымаливать...И весь этот негатив засовывать куда-то глубоко, глубоко.... "С меня довольно!" - в голове у Ленки что-то щелкнуло. Она отключила вызов на телефоне и приняла неожиданное решение: ей нужен развод. А сейчас она пойдет к Марине и ее мужу и прекрасно проведет время с ними, совершенно не думая о своем муже. Ленка сняла обручальное кольцо и усмехнулась - ведь это она купила эти кольца и себе и Паше. Он все время забывал. А может не хотел? И после свадьбы они летели на отдых, который тоже оплатила она. Да и вообще, Паша ей никогда и ничего не покупал и давал только деньги на продукты и только на себя одного. А она ....а она..... Мда.....она очень удобная жена....очень.... Ну и все, пусть ищет себе новую! Ленка положила кольцо в сумку и вдруг заметила, что рядом с ней стоит какой-то мужчина и держит над ней раскрытый зонтик, а на улице валит огромными хлопьями снег. -Вы так прекрасно выглядите и такая задумчивая, а тут снег....У вас все хорошо? - спросил мужчина. -Да. Все прекрасно, - Ленка улыбнулась и вдруг почувствовала, что ей стало легко - значит решение она приняла верное. -Вы наверное ждёте кого-то, да? - поинтересовался мужчина. -Я вот ждал свою девушку, но она не придет. -Серьезно? Я тоже ждала одного молодого человека, но он тоже не придет, - честно сказала Ленка. -Ого! Тогда предлагаю вам провести этот вечер вместе. -Меня ждут друзья и мы можем присоединиться к ним, если вы хотите, - предложила Ленка. Мужчина кивнул: -С удовольствием. Андрей, - представился он. -Елена. Андрей подал Ленке руку и они вместе зашли в кафе. Автор: Хозяйка дома с Камчатки.

... Ему было семь лет. Когда-то, целых пять лет назад, будучи шалуном-двухлеткой, он получил главный подарок в своей жизни — маленькую Вареньку. Кот прекрасно помнил день, когда его хозяйка вдруг принесла откуда-то орущий, туго запеленутый белый сверток, перевязанный красной атласной ленточкой. Нервно дергая хвостом, Барсик ходил вокруг свертка и принюхивался. Пахло молоком и еще чем-то непривычным. Больше всего кота поражало то, что хозяйка на каждый писк орущего свертка мгновенно вскакивала, хватала его на руки и ходила по комнате, раскачиваясь и произнося странные, тоже словно раскачивающиеся по громкости, звуки, типа «Аа-Аа-А!». Странно, но вскоре сверток переставал вопить и на какое-то время замолкал. Тогда хозяйка бережно клала его в маленькую кроватку с высокими решетчатыми бортами и, стараясь не шуметь, на цыпочках кралась к дивану, чтобы просто посидеть, а, если получится, то и покемарить пару часов до следующего сольного выступления свертка. То, что в свертке живет маленький человечек, кот понял быстро, как только увидел это существо распеленутым и сучащим маленькими лапками. Оно лежало на спине, смешно дрыгаясь, произнося какие-то нечленораздельные звуки, пахло теплым молоком и еще чем-то знакомым, но неопределяемым памятью кота. Маленький человечек часто кричал, словно мяукал. Тогда кот начинал нервничать, полагая, что существу может быть плохо или больно, и надо как-то его успокоить и пожалеть. Подходил к нему, обнюхивал, тыкался мордой в крепко стиснутый кулачок; ложился рядом, прижимаясь теплым боком или спиной к младенцу; принимался мурчать, нежно меся лапами одеялко, в которое человечка заворачивали. Существо постепенно затихало и засыпало. Кот никуда не отходил, охраняя покой ребенка, заводя свой мурчательный механизм, как только слышалось недовольное покряхтывание и сопение... ...Кот и не заметил, как привык к человеческому детенышу. Даже полюбил. Сначала он просто оберегал крохотное существо, ревнуя, когда хозяйка брала на руки свою дочурку. Тогда кот начинал нервничать, бить хвостом и делать жалобные глаза. Даже иногда предупреждающе рычал. Он и в самом деле стал считать этого беспомощного человечка своей собственностью. У кастрированного кота не могло быть своего потомства и всю силу нерастраченной любви он изливал на малышку: спал с ней в одной кроватке, прислушиваясь к ее дыханию и кряхтению, позволяя ее маленьким ручонкам делать с ним все, что угодно. Чтобы укусить, даже в шутку, или ударить лапой, даже без когтей, ему не приходило в голову. Как это было возможно? Хозяйкина дочка была для него табу... ...Маленькая Варенька подрастала, и кот чистосердечно радовался ее успехам. Вот она уже сидит в кроватке, что-то весело лопоча, рассказывая коту свои маленькие секреты и часами гремя над его ухом ужасной игрушкой человеческих детей под названием Погремушка... Вот она пытается вставать, хватаясь ручонками за все, что под них попадает, включая уши кота, неизменно торчащие рядом. Когда ей наконец удалось подняться, кот испытал такое счастье, словно это было его заслугой. Вот Варенька уже устойчиво держится на ногах и пытается делать первые шаги. Когда девочка наконец пошла, неуверенно переступая слегка косолапыми ножками, кот шел рядом, внимательно поглядывая на свою любимицу, предупреждающе помявкивая, обегая ее кругом, поставляя голову под маленькую ручку, чтобы Варенька могла опереться на него, если потеряет равновесие. Он заботился о девочке как только мог заботиться о человеке любящий его нежный, пушистый, теплый зверь. Подросшая Варенька считала кота чем-то неотъемлемым, постоянно присутствующим в ее маленькой жизни. Он стал для нее нянькой, всегда готовой приласкать и прийти на помощь; собеседником, беспрекословно и терпеливо часами слушающим ее невнятный лепет, понятный лишь ему одному; товарищем в играх, с удовольствием поддерживающим ее любые прихоти; живым обогревателем, в любой момент подставляющим теплый бок или прикрывающим пушистым хвостом ее зябнущие ручки. В свою очередь Варенька стала для кота самой большой ценностью, его ребенком, его великой любовью. *** — Барсик, почему они снова кричат? – спрашивала Варенька кота, прячась под столом и накрывшись с головой пледиком. —Вот ты спишь, а я не сплю... Как же надоело... Прямо так и хочется уйти отсюда на все четыре стороны! Слышишь, Барсик? Прямо на четыре! Ты ведь со мной пойдешь? Кот вывернул голову подбородком вверх и тоже тяжело вздохнул... ...Да, конечно кот замечал, что в последнее время в его семье, а он считал себя неотъемлемой и важной частью человеческой семьи, участились скандалы между хозяином и хозяйкой. Он любил их обоих одинаково. И, разумеется, не мог встать на сторону одного из них, потому что не понимал в чем виноват другой. Никто из них, вроде бы, мимо лотка не наделал, горшок с цветком не опрокинул, обои не драл, на шторах не висел, а вот, гляди ж ты, орут, как мартовские коты, только что морды друг другу не царапают и не кусаются... Вон, Вареньку снова напугали. Приходится с ней опять под столом сидеть, охранять, успокаивать... Ребенок-то в чем виноват?.. Кот всем своим существом ощущал, что Вареньке плохо. Она не плакала больше во время разборок родителей, но кот чувствовал ее моральные страдания, и ему почти физически становилось больно. «Пойти, что ли, куснуть этих крикунов за пятки?.. — думал кот. – Ну как их еще остановить? Я ведь уже неоднократно пытался их успокоить. Ходил вокруг, терся о ноги, запрыгивал на колени, призывал помириться, объясняя, что их дочке плохо, когда они так себя ведут! Но меня только отодвинули прочь и крикнули: «не лезь под ноги!». Что же делать? Вдруг на кухне что-то грохнуло, Варенька вздрогнула и сжалась в комок. — Всё, Барсик, — не выдержав страшного напряжения тоненько пискнула девочка, — пойдём из этого дома на четыре стороны! Пойдем искать счастье, как в сказке ищут. Помнишь? Войдем мы с тобой в лес, а там три дороги. Почитаем надписи на столбах и пойдем по нужной тропинке, туда, где счастье лежит... Только я читать не умею... А ты умеешь? Как мы поймем, что по правильной дороге пошли? А? — Варенька вдруг поняла, что не сможет выбрать верный путь без помощи взрослых, и тихонько заплакала. — Всё равно пошли! Не останусь я здесь. Ненавижу их! Девочка вскочила, выбежала в коридор, открыла входную дверь и, как была, в тапочках и пижамке, вышла на лестничную клетку. Дверь захлопнулась, тихо щелкнув замком. Путь назад был отрезан. Теперь кот занервничал всерьез. Он понимал, что так нельзя. Маленькие дети не должны никуда выходить одни. Это опасно. Он обошёл Вареньку кругом и встал перед ней, загораживая собой путь к лифту и лестнице. — Стой! Дальше идти нельзя! — мяукнул кот. — Это только в ваших человеческих сказках все хорошо кончается у тех, кто пошел на четыре стороны! В настоящей жизни все по-другому! А что ты станешь есть и пить, если рядом не будет твоих родителей? Варенька, это не сказка! Кот ухватил Варенькину штанину зубами и потянул ее обратно к дверям квартиры. Варенька стала упираться и топать ножкой: — Пусти, Барсик! Ты что, с ними заодно? Я все равно уйду, потому что меня здесь не любят больше! Отпусти же! Кот в отчаянии смотрел снизу вверх в глаза своей любимой девочке и не собирался разжимать зубов. — Барсик, а пойдем из окошка посмотрим куда идти надо! — попыталась схитрить Варенька. — Сверху всегда лучше видно! Ты же поможешь мне залезть? У кота все похолодело внутри. Он вдруг увидел, что на лестничной клетке возле мусоропровода зияет провалом открытое настежь окно. Видимо, сосед курил и забыл его прикрыть. Варенька быстрым шагом пошла к окну, кот потащился за ней, не выпуская штанину из зубов, упираясь всеми четырьмя лапами, но когти проскальзывали по гранитному полу. Конечно, Варенька знала, что лазить на подоконник запрещено. Мама всегда говорила, что это очень опасно. Но это было так давно... Когда Варенька была совсем маленькой... — Теперь-то я уже выросла! — рассуждала девочка. — Мне уже целых пять лет! Тем более, что я собралась уйти на все четыре стороны. Должна же я сначала разглядеть куда нам с Барсиком податься! ...Кот, прекрасно осознавая, что открытое окно — это опасность, разжал зубы и громко закричал, встав на задние лапы и передними пытаясь отпихнуть Вареньку от окна. Но разве коту было под силу справиться пусть с маленьким, но все-таки человеком... Девочка, оперевшись на радиатор и ухватившись за оконную раму, ловко залезла на невысокий подоконник, встала на коленки и осторожно выглянула наружу, держась обеими ручками за оконный импост. Внизу по дорожкам ходили маленькие, как в сказке про Гулливера, люди, стояли крошечные, совсем как игрушечные, машины. Барсик, отчаявшись оттащить девочку от окна, вспрыгнул на подоконник рядом и прижался к Вареньке, обхватив ее ножку передними лапами. — Там опасность! — истошно мяукал он, пытаясь заглянуть малышке в глаза. — Спускайся, я помогу! Надо идти домой! — Ты мне больно делаешь своими когтями, Барсик! — вскрикнула Варенька. — Отстань! Я еще дорожку к счастью не рассмотрела! Надо повыше встать, тогда будет лучше видно. Так всегда в сказках пишут. *** Варенька встала на подоконник в полный рост, держась одной ручкой за раму, а другой за импост. Кот в ужасе кричал, не замолкая. Не зная, как еще помочь, он снова вцепился зубами в пижамную штанину и низко завыл, в отчаянии призывая всех ангелов всех доступных ему миров на помощь. Кот никогда раньше не обращался к ангелам Радуги, считая, что пока можешь справляться сам, справляйся! — Помоги! — завывал кот. — Я теряю ее! Она ВСЕГО ЛИШЬ человек, и у нее нет девяти жизней, как у меня! Она упадет и больше никогда не встанет. Но она ВСЕ-ТАКИ человек! И мне не справиться с ней физически! Мне не хватит сил! Помоги! Я никогда ни о чем тебя не просил! Мне не нужны мои девять жизней, если рядом не будет ее! В воздухе перед окном возникло свечение и кот услышал нежное мяукание: — Ты понимаешь, что я могу спасти только одного из вас? Вы следуете по линиям своих судеб, определённым не мной. И ты, и она. Да, она человек, а ты кот. Но для Радуги ваши жизни равноценны. И сегодня наступило время для одного из вас. Я не могу уйти ни с чем. Девочка должна уйти со мной. Она почти готова. Но ты так любишь ее, что я даю возможность выбора именно тебе: жизнь или вечный полет... — Вон, Барсик, смотри! Я вижу, вижу! Вон там, за поворотом, наша дорожка к счастью! Смотри, там над ней радуга стоит! Туда и пойдем! Видишь? Это ворота! Вход в сказочную страну! Варенька радостно взмахнула ручкой, указывая путь, и одновременно резко повернула голову к коту. Ее головка вдруг закружилась, и девочка, потеряв равновесие, вывалилась из окна, успев уцепиться ручками за подоконник. — Барсик, помоги! – визжала Варенька в ужасе. Кот в последнем усилии вцепился в рукав пижамки всеми когтями и зубами, но вес девочки был несоразмерен весу кота, а ее слабые ручки не могли долго выдерживать такую нагрузку... Люди внизу, услышавшие крики девочки, задрали головы и замерли от ужаса происходящего. Потом кто-то закричал, кто-то бросился к подъезду, чтобы попытаться спасти ребенка, кто-то рванулся под окна, чтобы попытаться поймать, возможно, ценой собственной жизни... — Ну что, ты принял решение? — мяукнул Голос. — Больше тянуть нельзя... Что ты выбираешь, кот? Варенька сорвалась и с визгом полетела вниз. На рукаве ее пижамы, вцепившись всеми когтями и зубами, висел крупный кот. — Жи-и-изнь! — кричал кот. — Для нее!.. Я выбираю жизнь... для нее!.. Люди внизу ахнули и оцепенели. Кто-то в ужасе успел прикрыть глаза руками... ...Сознание — странная штука. Обычно мы не замечаем полета времени, но в критические моменты наше восприятие словно начинает жить в замедленном темпе, показывая подробную раскадровку этих моментов... Кто-то из наблюдавших эту страшную трагедию увидел лишь стремительно падающего ребенка и вцепившегося в него кричащего кота. Но некоторые потом рассказывали, что когда девочка сорвалась и стала падать, за спиной кота вдруг выросли два огромных белоснежных крыла, и кот с девочкой плавно и медленно опустились на землю... ... Когда люди подбежали к упавшим, девочка лежала на спине без сознания, крепко обняв обеими руками большого кота. Кот не подавал признаков жизни, но девочка была жива и на вид совсем не пострадала. Одна женщина потом рассказывала соседкам, что заметила на теле кота большое белое перо, которое потом неизвестно куда подевалось, словно растворилось в воздухе... *** ... Варенька открыла глаза. Рядом с ней на коленях стояли плачущие папа и мама и гладили ее по голове. — Прости нас, доченька, прости! — рыдала мама. — А мы с Барсиком решили счастье пойти искать... — прошептала Варенька. — В нашем доме оно закончилось. Поэтому мы пошли на четыре стороны... А вы с папой уже помирились?.. — Ангел мой, да мы больше никогда ругаться не станем! — плакала мама. Папа только согласно кивал и целовал маленькие Варины ладошки, испачканые в земле... —А где Барсик? — вдруг спросила девочка. — Это он меня спас, когда я падала. Прямо как гуси-лебеди!.. Мама в отчаянии посмотрела на папу и прикусила губы, не зная, как объяснить дочери... — А Барсик... отправился искать счастье... — пришел на помощь маме папа. — Ты ведь показала ему правильную дорогу, правда? Вот он и решил пойти по ней и найти это счастье, чтобы потом, когда ты вырастешь, принести его тебе в подарок на день рождения... — Это правда? – озадаченно спросила Варенька, морща лобик — Правда, доченька! — мама прижалась лицом к груди девочки и снова тихо заплакала. — Вон, и люди видели... — Правда, правда, — вразнобой подтвердили люди. — Мы тоже видели, как он полетел. Прямо вон туда, где над землёй стоит радуга... *** ... Прошел год. Пришло время празднования Варенькиного шестилетия. — Папа, мама! —- закричала Варенька, проснувшись ранним утром и прислушалась. — А кто это там мяучит? Папа и мама вошли в комнату, улыбаясь и неся большую подарочную коробку, перевязанную голубой ленточкой, в которой кто-то скребся и мяукал. — С днем рождения тебя, любовь моя! — сказала мама и поставила коробку прямо поверх одеяла, а папа присел на краешек кровати. Варенька развязала ленточку и открыла крышку. Из коробки на нее выпрыгнул котенок с черным рисунком на пушистой серой шкурке и яркими зелено-желтыми глазами. Он приветственно мявкнул и сразу же крепко вцепился зубами и когтями в Варенькину флисовую пижамку. — Барсик?.. — только и смогла вымолвить Варенька. Она прижала к себе котенка, зарылась личиком в его шерстку и заплакала от нахлынувших вдруг воспоминаний. — Барсик, как я рада, что ты вернулся! Ты мне счастье принес? Но ведь ты и есть мое счастье! Мама, папа, смотрите, у него на спинке сложенные крылышки нарисованы! Когда ему будет нужно, он их расправит и полетит! — Ой, и правда... — удивилась мама. — А я и не заметила... — Мы много чего не замечали с тобой раньше, дорогая... — ласково приобнял маму за плечи папа. — Вот поэтому и случилось у нас то, что случилось... Это ведь только наша с тобой вина... Но подобного не должно больше повториться... Никогда... Папа обнял Вареньку вместе с котенком одной рукой, а маму — другой. — Вот оно счастье... правда, Барсик? — прошептала Варенька в ушко котенку, мусолившему и мнущему лапками ее пушистую пижамку. — Это ты его нашёл! Спасибо тебе! Я так тебя люблю! Только больше не улетай от меня... Никогда... Автор: Людмила Файер-Катуркина

— рассерженная, опять глубоко беременная Ирина стояла на кухне и, уперев руки в бока, грозно смотрела на виновато сложившую ручки в молитвенном жесте сухенькую старушку, Маргариту Яковлевну, бабушку Иры и её брата, Дениса, в трёшке которой уже давно жила Ира с супругом, Виктором, и детьми. — Прости, детка, перепутала… Или, может, он сам выпил, я вроде и чашечку его не ставила… — испуганно глядя на обсыпанного красными пятнышками правнука, оправдывалась Маргарита. — Слава, ведь сам взял пакетик с соком, ведь сам, признавайся! — улыбнувшись и потрепав мальчишку по белокурым вихрам, спросила она. — Нет! Ты налила! — упрямо ответил мальчик, хотя знал, что бабушка права. Но пусть уж лучше мать отругает её, чем Славика. Если достанется ему, то обязательно оставят без мультиков, а это очень невыгодно. — Да как же… — Маргарита по-стариковски хватается сухенькими пальцами за губы, качает головой. — Ну ладно, пройдет… Дай ему таблеточку… — Закормить его этими вашими таблетками?! — злится Ирка. У неё ноет и тянет живот, ноги распухли, отекли, врачи говорят, что надо бы лечь на сохранение, но как тут ляжешь, если муж постоянно на работе, а дома творится неизвестно что! В сад детей Ирина не отдавала принципиально – неизвестно, какую болячку принесут они оттуда, перезаражают всех домашних! А Ире болеть нельзя, Ира беременна. В который раз… Она уже и не помнит себя просто женщиной, всегда то носит, то рожает, то вскармливает, то опять носит… Стала замечать, что выглядит намного хуже своих подруг—ровесниц, кожа как–то высушилась, ногти, раньше красивые, блестящие, теперь тусклые и какие–то синюшные, волосы поредели, нет больше красивой, с густыми локонами, причёски. Фигура чуть раздалась, особенно в бёдрах, обратно вряд ли вернётся… Но это ничего, зато крепкая, ладная у Ирины семья, зато муж, приходя домой, радуется детским голосам. — Трудно вам, наверное? — спрашивают сердобольные прохожие, глядя, как Ира ловит по площадкам своих чад. — Погодки, да и вы опять… — Тут обычно кивали на Ирин живот, выдающийся из узенького пальто. — Ничего, справляемся. Просто, понимаете, дети — это такая радость! Вот берешь его, только что родившегося, на руки, дышишь, чувствуешь, как он пахнет, какой он беззащитный… И переполняет меня что–то…Это счастье женщины — иметь много детей! Собеседник кивает. Ну а что! Дети опрятные, одеты хорошо, Ира сама ухоженная, значит, заботится о своей семье. Да и муж, судя по колечку, намертво врезавшемуся в палец, тоже имеется. — Да и помощь у нас есть. Бабушка моя с нами живёт, ну, пожилой человек, конечно, уже почти восемьдесят, скоро юбилей будем отмечать, но за детьми проследить всегда может. — Ой, ну надо же! Какая у вас большая семья! Столько поколений вместе! И родители ваши помогают, наверное, трое внуков сразу! Радость–то какая! — не отстаёт собеседник. — Мои родители живут очень далеко, но звонят, подарки присылают, — сухо отвечает Ира. Их с Денисом мать и отец семь лет назад переехали в Абхазию, там им очень понравился климат, у матери прошли многочисленные болезни, реальные и надуманные, отец тоже окреп. К детям в гости они не приезжали, говорили, что слишком далеко. Так только позвонят, поговорят, зададут дежурные вопросы, и всё. Ира обижалась, что, мол, мама не помогает с детьми, но та только качала головой. — Я, Ирочка, тоже не железная. Мне вас с Дениской хватило. Теперь всё, теперь моя жизнь началась. Ты, раз родила, так и умей воспитывать сама. Мне вот с вами никто не помогал. Отец всегда на работе, мама вот только… Но и у тебя она сейчас в няньках, так что грех жаловаться! Да, Маргарита Яковлевна растила и Ирочку с Денисом, своих внуков, теперь вот до правнуков дожила. Но силы уже не те… — Жилплощади-то хватает? Сейчас, вам, поди, как многодетным, хорошие квартиры дают? — не утихает праздный интерес к Ириной жизни. — У нас трёхкомнатная квартира, там ютимся мы с мужем, трое деток и бабушка. Не знаю, можно ли это считать хорошими условиями для детей! — поджимает губы Ира. Но и менять она ничего не собирается. У них с мужем отдельная комната, самая большая, детей Ира расселила в две оставшиеся — маленькую Машу — к бабушке, пусть та ей на ночь сказки рассказывает, поит, если девочка проснётся, все её глупые страхи успокаивает, мальчишки — Славка и Кирюша — в другой комнате, тоже хорошо. А помрёт баба Рита, не вечная же она, так и для девочек комната будет, ведь четвертый ребёнок, сказали, тоже девочка. Так хорошо, так правильно — у Иры большая, хорошая семья, она еще, вон, и о старухе заботится! Хотя, в сущности, это было не так. Баба Рита заботилась о себе сама, а заодно и об остальных членах своей вдруг разросшейся семьи. Иру она не звала, не приглашала к себе жить, та просто позвонила однажды, сказала, что им с Виктором больше не на что снимать жильё, поэтому трёхкомнатная квартира Маргариты им вполне подойдёт. — Или ты против, бабуль? Ну неужели не уживёшься с правнуками?! И тебе всё дело! А то совсем заскучала! — Ирина говорила быстро, не давая толком ответить, и напоследок сказала: — Через два дня мы уже приедем, аренда заканчивается, Витя продлевать не будет. А ты освободи две комнаты от… — она хотела сказать, «хлама», но сдержалась. — От вещей ценных, а то дети могут испортить. Ну и шкафы нам, чтобы вещи сложить, тоже надо бы устроить! В тот вечер Маргарита Яковлевна долго ворочалась с боку на бок, никак не могла понять, радоваться ей или нет… А потом уже не было времени об этом думать. Машенька – совсем ещё грудничок, к ней в комнату определилась, теперь на теперь уже прабабушке лежала обязанность вставать ночью и кормить ребёнка из бутылки. Маша ела плохо, часто плакала, спала беспокойно. Баба Рита тогда укутывала её в одеяльце и сидела, раскачиваясь, напевая и смотря, как прыгают от её поклонов на небе звёзды… — Баба Рита! Ну можно потише! — недовольно бурчала, заглядывая в приоткрытую дверь Ира, беременная Кириллом. — Спать невозможно, а Вите завтра на работу! Старушка кивала, шикала и напевала теперь шёпотом, продолжая укачивать Марусю… Потом, с рождением Кирилла, прабабушка стала кормить и укачивать его, потом Славика, гуляла с ними, согнувшись почти пополам и держась за спину, доходила до лавочки, осторожно опускалась, поправляла платочек и следила глазами за малышнёй, копошащейся рядом, в песочнице. Хорошо… Наверное, хорошо… Постепенно большой холодильник на кухне перекочевал в полное владение Ириной семьи. Маргарите купили маленький и, не имея возможности приткнуть его в кухне, засунули в уголок старушкиной комнаты. Теперь та с кастрюлькой ходила туда-сюда, хлопала дверцей и мешала молодым спать. Но скоро, когда Машенька подросла, этот холодильник стал тайным местом лакомств. Маша, да и Кирка потом, усвоили, что за белой дверцей хранится леденец или яблоко, или вкуснючее мороженое, или ещё что-то, чем можно полакомиться, если вести себя хорошо. Удивительно, но дети никогда не брали угощение без спроса, для них было особым таинством, когда бабушка, шаркая по полу валешами, шла к белому шкафчику, заглядывала туда, спрашивая, что Мороз Иванович сегодня послушным деткам приготовил, разговаривала с кем-то, будто рассказывая, как вели себя Маша, Кирилл и Славик, а потом брала с полочки угощение и раздавала ребятне. Ирина смотрела на это сквозь пальцы, молчат дети, и хорошо… Но Маргарита Яковлевна старела, бежали между пальцами отмеренные ей годы, всё становилось тяжело — выйти на улицу, зайти обратно, поиграть с детьми, покормить их, пока Ира лежит в спальне, потому что опять стреляет поясницу. Всё чаще случались промахи — то ребенок до горшка не добежит, потому что Маргарита замешкалась, то дети прыгают и шумят, а бабушка сидит, молча уставившись в окно, будто и нет их вовсе. Тогда приходилось Ирине вставать, завязывая на раздавшемся теле огромный халат, и идти к семье… — Витя, — дождавшись, наконец, пока муж вернётся с работы, села напротив него Ира. Виктор устало ел, что-то листал пальцем в телефоне, хмурился. — Витя, нам надо поговорить. — Чего? — буркнул тот, скользнув взглядом по отёкшему лицу жены и снова погрузившись в созерцание чего-то на экране. — Надо что–то делать с бабушкой! — зашептала Ирина. — Да послушай ты наконец! Она вырвала из рук мужа телефон, бросила его на подоконник. — Ну? — Виктор мог бы отобрать смартфон, вернуть себе, но Ира тогда начнёт кричать, плакать, опять будет скандал, прибегут дети. Сегодня этих сцен он не выдержит… — Маргарита Яковлевна потихоньку того… Она сегодня не уследила, так Славка напился апельсинового сока, теперь опять в сыпи! Она стала плохо готовить, каша пересолена, суп – наоборот, пресный. Она отвлекается постоянно. Мне говорили, что на площадке не следит за детьми, они прыгают, где хотят. Это недопустимо! — Согласен. Ну, все мы не вечны… — протянул Виктор, задумчиво рассматривая свои руки. — Ну а ты-то на что? Ты хозяйка, ты действуй! Он пожал плечами, отвернулся, чтобы взять из шкафчика конфеты к чаю, а Ира, залившись румянцем, прослезилась. — Что? Витя, как ты можешь?! Я в таком состоянии, что на грани больницы! Я из последних сил тяну всё это! Согласилась ещё о бабушке заботиться, а ты мне такие укоры в лицо! — Ой, брось! Как будто тебя насильно заставляли беременеть! Я говорил, давай сделаем перерыв, но ты решила иначе. Ир, и потом, что значит «ты согласилась заботиться о Маргарите Яковлевне»? Вообще-то это её квартира. Скорее уж это она согласилась заботиться о твоих детях! — Что? Моих? Они наши, Витя! Наши! Но это раньше она заботилась, а теперь она представляет угрозу! Вчера чуть Машке на ногу кипяток из чайника не плеснула, видите ли, голова у неё закружилась! Витя, надо что–то делать! — Что? ‒ растерев лоб, равнодушно спросил мужчина. — Ну, мои родители её точно к себе не возьмут. Денис… Не знаю, он на съёмной живёт с какой-то девчонкой… Давай её сдадим в хороший дом для престарелых? А нам найдём нормальную няню. — Хороший дом будет стоить дорого. Да и няня тоже. Я не могу сейчас дать много денег, ты же знаешь, наш с ребятами бизнес только закрутился, надо пока поужаться. Давай попозже, через годик-два… — Через год, я думаю, эта проблема решится сама собой. Но учти, я дома сидеть не буду, на работу выйду! — Ирина взглянула на мужа, но, не заметив в его глазах и тени страха, примирительно продолжила: — Ладно… Вить, помассируй мне плечи, пожалуйста! Спина отваливается… На кухню с пустой кружкой в руках заглянула Маргарита Яковлевна. — Извините, я водички налью. Маша просит попить, — смущенно, будто слышала весь разговор, прошелестела она, взялась за ручку кувшина, но рука её ослабла, стеклянный кувшин упал на пол, расколовшись на большие куски. — Ну что опять такое, баба Рита! Я только недавно убирала тут пол! — сбросила с плеч руки мужа Ира. — Прости, детка! Я сама всё уберу, прости, совсем я неловкая... Посуду тоже оставьте, я помою! — залепетала Маргарита, боязливо поглядывая на Виктора. Но тот только махнул рукой, налил в кружечку воды из чайника, сунул её в руки старушки, велев идти к себе, а сам, принеся из кладовки швабру и тряпку, отдал их жене. — Давай-ка, поработай, забыла, поди, уж и как это делается! — гаркнул он. — Как ты так можешь?! Витя! — Да я тебя уж нормальной и не помню, всё ты с животом. Женщиной тебя не помню! Всегда на сносях! — пожал плечами мужчина. — Но это же для нашей семьи, для нас… — растерянно погладила живот Ирина. — Я не просил, — бросил ей муж и ушёл. Ира, всхлипывая и неловко нагибаясь, стала размазывать по полу воду. Снова пришла Маргарита Яковлевна, стала помогать, внучка отдала ей швабру и побежала в туалет. Её опять тошнило… Маргарита Яковлевна, выжав тряпку и бросив её в ведро, опустилась на стул. Тяжело. Всё тяжело стало. Раньше как–то не замечала, дел столько было, что себя забывала, с Ирочкой возилась, с Денисом… Ира на балет, Дениска на хоккей, потом Ира на рисование, Денис на бокс пошёл. Маргарита всех разведёт по кружкам да секциям, благо рядом всё было, сядет на скамеечке в парке перед Дворцом пионеров и вяжет или читает. Она очень любила читать, после войны прямо дорвалась до того, о чём раньше только мечтала, читала тогда, а сейчас перечитывала книги, находила отмеченные ею же места, ноготком подчёркнутые… Раньше это была жизнь, нормальная, хорошая, с целями и значимостью. Её, Маргариты, значимостью. Дочка руки матери целовала, что та помогает с детьми. А внуки выросли равнодушными… Денис вообще забыл, не звонит, Ира служанкой сделала… В собственной же, Ритиной, квартире!.. Ирина видела, что Виктора раздражает, что и как ест бабушка, поэтому скоро её стали отправлять обедать в комнату, раздражало мужа и то, как старушка смотрит телевизор, поэтому смотреть его можно было только в своей комнате и с закрытой дверью, раздражало, как она баюкает детей, все эти присказки, поговорки… А ведь Ира когда-то под них засыпала сама, прижимала руку бабушки к своему лицу и шептала: — Не уходи, пока не усну… Страшно… И Маргарита Яковлевна сидела, дремала на стуле, пока Ириша не отпустит свою хватку, не отвернется к стенке. Тогда бабушка поправляла сползшее одеяло и тихо уходила… А теперь всё поменялось, всё встало с ног на голову, закружилось, поглотив Маргариту в какой-то черный куб, захватив и не давая возможности выкатиться наружу, вздохнуть… … В больницу Маргарита Яковлевна поступила через два дня. Она неловко оступилась на лестнице, ведя за руку Кирилла и Славика. Мальчишки дернули её вперед, она скатилась со ступенек, сама уже встать не смогла. Подбежали люди, вызвали скорую. Ира, стоя рядом и держась за живот, недовольно кривилась. Дети тормошили её за подол юбки. — Ириш, уведи ребятишек. Я сама разберусь, ‒ Маргарита уверенно кивнула, забрала у внучки сумку с документами. — Ладно, позвони тогда, сообщи, куда увезут, — легко, как будто только и ждала разрешения уйти, ответила Ира, кликнула Машу и зашагала к подъезду. — Змея, ‒ вдруг плюнула ей вслед соседка. — Как есть змея. — Ты что, Анечка, это же Ириша, внучка моя! — протестующе замахала рукой Рита. — Жучка она, а не внучка. Зря ты её к себе пустила! Ну вот, уже скорая едет, держись, соседка… Ирине позвонили из Боткинской, сказали, что бабушка её с переломом доставлена к ним, что надо привезти вещи, поговорить с врачом. Ирина позвонила мужу, дождалась, пока он заедет за ней на машине, оставила детей на попечение соседки и уже на подъезде к клинике тихо сказала: — Ну и хорошо. Даже лучше. Одни с тобой побудем, как когда–то давно… Она мне надоела, а теперь можно всё хорошо сделать. — Что? — не понял Виктор. — Отсюда прямиком в интернат. Она ж лежачая теперь, а я за ней ухаживать не смогу, вот пусть и лечится на руках у государства. Вот прямо нет худа без добра. Виктор, припарковав машину, не спешил выходить. — Ир, я что-то не понял. Ты её сдать хочешь? — Витя, я устала, понимаешь?! Я дико устала! Мне кажется, что я не выдержу, если надо будет её обслуживать, у меня токсикоз, у меня давление… Я… — Но она твоя бабушка! Ты животное, Ира. — Да что ты говоришь?! Да я из-за тебя всё это! Чтобы тебе хорошо было! А ты… Ирина некрасиво расплакалась, стала икать, вылезла из машины и пошла к зданию больницы… Ничего нового, хорошего и обнадёживающего ей врач не сказал. Постельный режим, долгое восстановление, уход, питание, лекарства. — Скажите, а можно её отсюда прямо в интернат? — запахнув на животе халат, поинтересовалась вдруг женщина. — Понимаете, у меня трое деток, муж на работе, а если ещё мне и за старушкой ухаживать… — Ну, она же не вечно недвижима будет, потихоньку поможете ей, расходится. Дома, как говорится, и стены помогают, — уверенно ответил врач. — Вы не поняли, наверное. Я вам заплачу, вы проведёте все обследования, да хоть признавайте её невменяемой, и в интернат. Мне с ней тяжело жить! — Извините, — доктор покачал головой, — не могу пока ничего сказать. Потом… Они говорили тихо, но дверь, ведущая в палату, была открыта, голос Иры шепотком разносился по холлу, залетал и к Маргарите. Та, натянув одеяло к подбородку, вздохнула… Ирина кивнула, слушая некрасивого, даже уродливого, с её точки зрения, врача, потом, прищурившись, разглядела быстро идущего по коридору мужчину, узнала его, кисло улыбнулась. — А, Денчик, ты чего тут? Вспомнил? — сухо бросила она брату. — Не о тебе, не беспокойся. Где бабушка? — В палате. А ты тут какими судьбами? Она не собирается помирать, так что жилплощадь тебе не достанется! — бросила ему вслед Ирина, отошла к окну. Вслед за Денисом шла веснушчатая девушка, немного растрёпанная, худая, как палка, но желающая казаться больше за счёт безразмерного свитера и широких джинс. Ира усмехнулась. — А вы куда? Тут только родственников пускают! — строго процедила она сквозь зубы. — Я с Денисом. А вы, видимо, Ирина, его сестра? Вот и познакомились. Девушка оказалась на удивление бойкой, независимой. Она, уже отвлёкшись от Иры, о чём-то говорила с врачом, он улыбнулся, стал что–то объяснять, показывать, написал на бумажке какие–то то ли рецепты, то ли адрес. — Хорошо, я поняла. Можно, я зайду? — наконец открыла она дверь палаты, оглянулась на врача. Тот кивнул, но показал пальцем на часы. — Посещения через двадцать минут заканчиваются. Девушка кивнула, перешагнула порог, осторожно закрыла за собой дверь. — Бабуль, познакомься, это Ксюша, она… Она… — Денис знал, что прабабушка старой закалки, сожительство не приемлет, и поэтому не знал, как назвать девушку. — Твоя невеста, ‒ подсказала Маргарита. — Ксения, здравствуйте! Я очень рада с вами познакомиться. А я вот, видите… — тут она сокрушённо ударила кулачками по ногам, чуть не плача. — Так неудобно, так не вовремя! Ирочке скоро рожать, а я тут со своими костями… — Ну, я думаю, Ирочка родит и без твоих костей. Пора ей как–то и совесть вспомнить! — зло буркнул Денис. — Если бы я раньше узнал, что ты вот так живёшь… Ирка же мне говорила, что всё хорошо!.. — А и так всё хорошо! Мальчик мой, ну давай не будем при людях! У нас дома всё хорошо. Но вот беда какая случилась со мной, всех подвела я… Ксюша, стоя чуть в стороне, вдруг подошла, села на стул рядом с койкой Маргариты, вынула блокнот. — Так, давайте–ка все расшаркивания оставим на потом. Что вам нужно? Что привезти? Я запишу, вечером тогда доставим – или я, или Денис. У меня институт… Ксюша покраснела под изучающим взглядом старушки. Лицо девушки в обрамлении непокорных, огненно-рыжих волос, стало пунцовым. — Что мне нужно? Мне? Нужно? — Маргарита стала комкать кончик одеяла, смущенно пожимать плечами. — Да ничего… Совсем ничего не надо, правда! У вас дела! Не приходите, я сама… — Итак, я слушаю! — строго повторила Ксения. Денис ей поддакнул: — Да, говори, что и как. Сгоняем, привезём! — Ну… Очки мои… Дома, на тумбочке лежат… Ирочке скажи, пусть белья соберет, мне как-то себя в порядке же надо… Расчёску… Ксюша записывала, потом, задумчиво погрызя кончик карандаша, спросила: — Лермонтова или Бальмонта? — Что, детка? — Денис говорил, что вы читать любите. Так что принести? Классиков или, может быть, из современного что-то? Фантастику, романтическое, житейское? — Ох, Ксюшенька, ну куда мне современное! Давай лучше Островского. Люблю его пьесы читать, как будто в театр сходила! Мы с Ирочкой и Дениской, когда они подросли, много по театрам ходили… — Отметила. Будет и театр. Попозже. Ксюша встала, кивнула Маргарите, потом, улыбнувшись, попрощалась с остальными женщинами в палате. — Ой, девонька, извините ради Бога! ‒ окликнула её с койки у окна пациентка. — Я слышала, вы можете принести книги… Мне неловко, но просто меня никто не навещает… Не могли бы вы найти… Она назвала какого-то мудрёного автора, Ксюша записала. — Постараюсь! Ну, нам пора. Денис, я тебя в коридоре подожду, — сказала она, вышла и увидела топчущуюся у окна Ирину. Помолчали, дождались Ириного брата. — И что? ‒ Ирина улыбалась, только уж очень невесело. — Объявились? Братик, не представишь нас официально? — Ксюша, моя жена, — уверенно ответил Денис. — А это — моя сестра, крольчиха Ирина. — Что? Да как ты смеешь?! Зато у меня есть семья, муж, дети, я счастливая, состоявшаяся женщина, а ты так и живёшь на съемной квартире с какой-то … — Она оглядела Ксюшу с головы до ног. — С какой-то хиппи. И квартира всё равно будет моя, понял?! У меня дети! Денис усмехнулся, взял Ксюшу за руку, и они пошли по коридору к выходу, потом, оглянувшись, сказал: — Виктор позвонил мне, сказал, что ты хочешь сдать бабушку. Это подло, сестрёнка. — Ах, какие мы благородные! А где ты был всё это время, а? Я тащила всё на себе — дом, детей, эту старуху, а ты жил — не тужил, даже, вон, какую-то малолетку себе нашёл. Хоть бы раз позвонил мне, узнал, как мне живётся! — подскочила к нему Ирина, тяжело дыша. — Я жил, думал, ты нормальная, заняла бабушкину квартиру, так хоть заботишься о ней. Да, виноват, не интересовался, какого по счёту ты рожать собралась. Но родить, сестрёнка, это легче, а вот потом воспитать… Ты зря всё это, Ира… Денис ушёл, а Ира еще минуту стояла, рассерженно смотря ему вслед, потом тоже медленно пошла к выходу… — Почему ты ненавидишь её? — спросила Ксюша, когда уже ехали в метро. — Ну, свою сестру. — Потому что она бесчувственная. Она даже своих детей не любит. Она просто всех использует. В детстве использовала меня — творила, что хотела, а потом сваливала на меня, уговаривая не рассказывать правды, а то перестанет меня любить. А я, глупый, вёлся… Выросла, нашла себе Виктора, теперь тянет его к себе. Но она не умеет любить и всё ей кажется, что и её не любят… Не хочу больше о ней, всё!.. … Без Маргариты Яковлевны дома как-то медленно, потихоньку настал хаос. Дети раскидывали игрушки, кричали и бегали из комнаты в комнату, потому что ими просто никто не занимался. Вечером Маша лезла к Ирине, уговаривала почитать, но та только отмахивалась, просила подождать отца. Утром тоже было не лучше — никто не варил детям кашу, они ели залитые молоком хлопья, от которых у Славика снова поползла сыпь. Ире приходилось ходить с детьми гулять, играть в их дурацкие игры, слушать пустую болтовню соседок, а так хотелось, как раньше, завернуться в плед, улечься с наушниками на кровать и мечтать, как родится девочка, как назовут они её с Витей Юлечкой, будет Маше подружка… — Витя, нам бы няню найти. Скоро роды, как дети будут одни? — заныла вечером Ира, уложив, наконец, всех спать. — Я уже без сил, а как дальше?.. Найдём помощницу! — Поедешь к моим, в деревню, — зевнув и выключив свет, ответил Виктор. — Чего?! Прямо сейчас побежала! Ага! Ты что несёшь, Витя?! Какая деревня? Да там туалет — это просто дырка! Я не могу так! — села на кровати Ирина, толкнула мужа в спину. — Ну тогда не ной. Сама родила, сама воспитывай. Как-то раньше женщины управлялись! Я помогаю, как могу, буду стараться раньше приезжать с работы. Потом, для таких, как ты, придуман садик. Определи их всех туда и живи себе спокойно! — Ни в коем случае! Садик — это зараза, это инфекция! — тут же замотала головой Ира. — Младенец умрёт сразу же от всех этих болезней. — На няньку денег нет. Всё! — Виктор снова отвернулся и замолчал. Ира еще долго скулила рядом. И уже больше мысли о рождении Юленьки не внушали ей столько радости, сколько раньше… Маргариту Яковлевну навещали. Денис, Ксюша, иногда Виктор приходили к ней вечером, приносили фрукты. Виктор уходил быстро, как будто чувствуя вину и от этого стесняясь, Ксюша засиживалась долго, рассказывала об институте, о своей жизни, о том, что окончила медучилище, теперь учится на биохимическом факультете. Иногда старушка просила её почитать, и тогда Ксения находила нужную книгу на смартфоне, читала, вся палата замолкала, слушая и прося почитать ещё. Денис чаще приезжал к самому концу посещений, спрашивал, как Маргарита себя чувствует, что говорят ей врачи, потом, как будто тоже виноват, с трудом подбирал слова, говорил что-то незначащее, пустое. ‒ Я знаю, Дениска, меня же дальше в интернат. Да я и не обижаюсь. Ну куда я, старая развалина теперь сгожусь! Ирочка родит, ей будет не до меня… — как–то прямо сказала ему бабушка. — Ничего, так положено, так надо. — Брось! Никакого интерната! А Ирочке твоей всегда ни до кого! — зло выдернул из Ритиных рук свою ладонь Денис. — Плодится, как безумная, смотреть страшно! А ведь дети как трава сорная растут! Ни ей они не нужны, ни Виктору. Вот зачем тогда это всё?! Зачем она это делает?! — Это трудно понять, мальчик мой, обещай, что ты никогда не бросишь ей это в упрёк, хорошо? Денис нехотя кивнул. Маргарита Яковлевна понизила голос, внук наклонился вперед. — Она рожает деток, чтобы удержать мужа. Она знает, что он давно ей изменяет. Она никогда не спрашивала его об этом, но гуляет он. Женщина сразу это чувствует! И чтобы он был с ней, Ира рожает. На время, пока ребёнок совсем маленький, Витя сдерживает себя, чаще бывает дома, помогает с малышом. Ира тогда расцветает. Я помню, как принесли Кирюшу… Она так изменилась, всё Витьку целовала, обнимала, заботилась, а потом почувствовала, что опять он… Ну… И сникла. Он с ней, потому что детей много, как бросить... Это показное благородство, и я презираю его за это. Я бы такого прогнала сразу же! Подумаешь, дети! Да лучше самой их растить, одной, чем вот так мучиться! Но Ира очень боится быть нелюбимой. Придумала себе иллюзию, что, как мать его детей, она нравится Вите. Вот и постоянно матерью становится. Но это не может долго продолжаться, им надо решать что-то… Даже если меня не будет, она не успокоится. Ире очень не хватало маминой любви… Но ваша мать почему-то Иришу к себе не подпускала близко… Не знаю, почему. Я старалась заменить ей маму, дарила любовь, но теперь Ира за это меня ненавидит… Что я не мама… — Ой, вот привидится тебе, баба Рита! Да просто Ирка эгоистка! Квартира ей твоя понравилась, вот и всё! — замотал головой Денис. — Они переехали ко мне, потому что Витя сказал, что уйдёт, если не будет нормального жилья. Снимать он не хотел, потому что начал какой-то бизнес, деньги все туда ухнул, а прибыли не было. Месяца три, я помню, жили на мою пенсию… — Почему Ира не попросила денег у меня? Не рассказала всё? — с обидой спросил Денис. — Ты почему не рассказывала ничего? — Ира не велела. Не хочу, говорит, унижаться… — Сама бы тогда она шла работать! Ишь, королева! — А дети? В сад она их не отдаёт, потому что тогда станет им ненужной, как она считает, и Виктору не нужной… В общем, в ней столько всего намешано, спрятано, что этим вашим психотерапевтам хлеба будет на годы. А ты не обижайся на сестру. Не надо. Маргарита притихла, поглаживая внука по руке, и подумала: «Боже, какая же я старая! Какая старая, как я устала, но как не хочется их оставлять! Все на моих глазах росли, все людьми становились… Ирочка несчастная только вот… Жалко…» …На следующий вечер Ксюша влетела в комнату, где сидел Денис и что-то печатал на компьютере. — Звонит твоя сестра! — крикнула она и сунула парню телефон в руки. — Алло. Чего? — Денис вскочил, стал быстро ходить по комнате. — Как так бросил? Ты, наверное, не поняла просто… Куда? А остальные?.. Разговор оборвался внезапно, Денис ещё секунд десять смотрел на экран смартфона, потом опомнился, стал собираться. — Что стряслось? Куда ты? — испуганно спросила Ксюша. — От Ирины ушёл муж. Она на фоне этого перенервничала и теперь рожает. Она уже в роддоме, нам надо поехать к детям, они там с соседкой, но… Ксения быстро натянула сапоги, схватила куртку и выскочила вслед за Денисом. — Если хочешь, оставайся дома, я сам! ‒ прошептал он, но по глазам было видно, что он совсем не хочет ехать к племянникам один. Он редко их навещал, Ира особо не привечала его, поэтому знакомство с детьми было поверхностным, что с ними делать, он не представлял… … Ирина рожала долго, намучалась, ребенка сразу забрали в реанимацию, а мать отправили в палату. — Ну как ты? — позвонил ей Денис. — Как дочка? — Они ничего не говорят… Забрали её… — Не волнуйся, всё будет хорошо. Просто надо, чтобы прошло время. Мы тут с детьми завтракаем. Ир, вот неужели трудно было сказать, что тебе просто хочется на ручки, а? Ну не чужие же люди! Я–то тебя люблю любую, хоть злыдню, хоть нормальную, хоть беременную, хоть нет! Я с тобой никогда не разведусь, слышишь, сестрёнка?! — Слышу… — всхлипывая, ответила Ира. — Но я наломала много дров, Денчик… И Витя от меня ушёл… Он сказал, что не хотел ни одного из этих детей, что они и я — это обуза, что я – сдвинутая, что мне лечиться надо… А я же только для него старалась, чтобы у него настоящая семья была… — Так сдай их всех в интернат! Раз не нужны они теперь. — Ты что такое говоришь, Денис! Я–то их люблю, как же сдать! Никогда больше таких слов не произноси! — Тогда и ты ерунды не говори! Ты старалась, чтобы у тебя была семья, сестрёнка… Да и комар его забодай, этого Виктора! Помнишь, как дед говорил про комара? В общем так, вы там лежите, ждите, я приеду скоро. Ксюша с детьми побудет. А дальше будем по обстоятельствам решать. Всё, целую, Иришка! Он положил трубку, выдохнул. Трудно далась ему эта позитивная речь, но так велела сказать Ксюша, мол, чтобы Ире было поспокойнее… … Ирину и Маргариту Яковлевну выписывали в один день. Ребята решили, что старушку отвезёт на такси домой Ксюша, а Иру с младенцем, как настоящий, взрослый дядя, в костюме и при галстуке, встретит Денис. Подойдя к выписной, парень заметил Виктора. — Не смей к ней подходить, понял? — прошипел Денис. — Всё, ты теперь тут никто! — Да иди ты! — огрызнулся Витя. — Ребёнок мой! И это наше с Ириной дело… — Твоего дела тут нет. Из–за тебя ребенок родился раньше, мог погибнуть! Ты чем думал, когда… Ой, ладно, в общем, шёл бы ты лесом! Виктор упрямо сжал губы и помотал головой… Медсёстры вынесли кулёк с маленькой Юлей, следом вышла бледная Ирина. Увидев Дениса, улыбнулась. Она никогда не видела его таким нарядным! Потом, когда она заметила жавшегося к колонне мужа, её лицо окаменело, она выхватила дочку из рук акушерок, попрощалась и пошла к брату. — Уходи, Витя. Позвони, я скажу, когда можно будет навестить дочь, — бросила она будто в пустоту и, позволив Денису взять себя под локоть, пошла к машине. — Но Ира! Так нельзя! Это глупо! — крикнул Виктор им вслед. Ирина отдала Юлю дяде, развернулась и утиной походкой подошла к бывшему мужу. — Знаешь, рядом с тобой я стала зверем, настоящим зверем. Я так сильно охраняла наше логово, мне казалось, что так я тебя удержу… Я не видела никого и ничего вокруг, только тебя. Ты говорил когда–то, что хочешь большую семью. Она у тебя была, но оказывается, стала обузой. Я тянула этот воз, а ты кувыркался с другими, врал мне и делал вид, что всё хорошо. Вот это всё было, действительно, глупо. Но так больше не будет. Я ещё выкарабкаюсь, обязательно! Я очень постараюсь! У меня есть для этого стимул – дети. А вот ты теперь за бортом. Ищи себе спасательную шлюпку, просись туда, может, примут. Извини, мне пора! Виктор провожал взглядом такси, потом ему позвонили, он чертыхнулся, зашагал прочь. Его спасательная шлюпка пришвартовалась к одному очень дорогому ресторанчику, шлюпка была весьма фигуристой и соблазнительной, но почему-то в первый раз Вите не хотелось идти к ней… … ‒ Маргарита Яковлевна! Вы идёте не рекорд! Молодцом! А ну ещё пару шагов! ‒ бодро кричит Ксюша, держа в руках секундомер и наблюдая, как баба Рита медленно, приставными шажками, движется к скамейке. Старушка уже может ходить, и это главное! Это полезно и правильно, это движение вперед, возвращение к нормальной жизни. Ксюша врёт, говоря, что с каждым днём скорость Маргариты Яковлевны увеличивается. Это не так, и обе это понимают. Но то, как смеется рыжая девчонка, как строго шагает вперед женщина, забавляет их. — Ну а теперь садимся, и руками: вверх-вниз, вверх-вниз! — говорит Ксюша. Она окончила курсы ЛФК, теперь вспоминает то, чему учили. — Всё, не могу больше, детка. Отдохнуть хочу, — шепчет Маргарита Яковлевна. — Тогда, мадам, прыгайте в коляску! Домчим с ветерком! — девушка подкатывает к скамейке инвалидную коляску, помогает женщине усесться туда, забирает все приспособления для реабилитации, поправляет кепку и катит свой ценный груз вперед по аллее. Им кивают знакомые, здороваются. Баба Рита приветствует их в ответ. Она не помолодела, нет… Но ей просто хорошо. Хорошо от того, что светит сегодня солнце, что на дереве свистит скворец, что Ксюша такая весёлая, Ириша почти оклемалась после родов, теперь суетится по хозяйству. Всё стало как-то налаживаться, словно Ритину жизнь, взлохмаченную, какую-то всклокоченную, наконец причесали, привели в порядок. Дай-то Бог, чтобы у ребят всё наладилось! Ира-то своих сорванцов в сад всё же определила, пока не болеют, а там… Виктор исправно платит алименты, навещает детей. Ирина их встречи не очень жалует, но Рита считает, что это хорошо, ведь даже пусть взрослые разбежались, а дети тут ни при чём! Ира иногда грустит, сядет на кухне, затихнет, смотрит в черноту окошка, только плечики вздрагивают, потом кинется к бабе Рите, начинает просить прощения… Она очень похудела после последних родов, намучалась, видимо; много, говорят, крови потеряла… Ничего, и это пройдёт, жизнь большая, длинная она, жизнь… Просто сейчас ухабы пошли, надо пережить. И с детьми Ира теперь совершенно по–другому стала себя вести. И ласка в ней проскальзывает, и забота, и пошалить им разрешает. Неравнодушие – вот как про себя обозначила эту перемену Маргарита. Раньше все силы внучки уходили на то, чтобы убеждать себя, что Витя её, Иру, любит. А теперь пошла энергия в нужное русло, в правильное! Плохая Ириша или хорошая - уж теперь не надо думать, надо просто жить, помогать себе и ей становиться чище, теплее… Денис теперь часто в гости заглядывает, играет с мальчишками, с Машей кукол наряжает. Два раза Ира разрешала ему погулять с коляской. Денис признался, то это было очень волнительно, потому что Юлька постоянно плакала… Ира начала потихоньку работать. Что—то там через интернет… Сидит, стучит по клавишам, цифры считает, звонят ей какие–то люди, дают поручения. Ирина даже похорошела, словно бы воздуха глотнула свежего после душного подвала. Денис и Ксюша вот только расписываться не хотят. Упёртые оба, мол, зачем этот штамп, зачем эти условности!.. Маргариту Яковлевну это немного расстраивает, но уж такая сейчас жизнь, надо привыкать… Маргарита Яковлевна сидит в своей комнате, она только что отложила томик стихов и теперь просто смотрит внутрь себя, в свои мысли… Ей слышно, как за стеной бубнит слоги Кирюша, он учится читать, Машка ему подсказывает, брат кричит на неё, потом вступает Денис, всех успокаивает. В другой комнате работает Ира, укачивая на коленях дочку... Рите спокойно и легко, она дома, рядом её внуки, правнуки – это счастье! Простое человеческое счастье. Его не так просто получить, оно хрупкое, нежное, оно быстро разлетается на кусочки, если его не беречь… Но они смогут, её внуки, правнуки и их дети – смогут уберечь то, что называется семьёй, не пустят в него беду, вымолят у Бога защиту, чтобы быть вместе, чтобы было, кого любить… Автор: Зюзинские истории.

🆚«Оформляй эту умницу по полной!» — хохотал майор. Но когда полковник открыл её документы, в отделе 🍘🍹🎤

Время ли ругаться? Ночь на дворе. Да и с высоты прожитых лет бабе Груне ссоры и ругани казались лишними, ни к чему не приводящими, ненужными и пугающими. Она думала о вечном, о своих ошибках, и уж давно причислила все крики и скандалы к грехам. Ей, из-за бессилия старческого, пришло время – думать да рассуждать. – Господи, успокой их! – молилась баба Груня, – Господи, успокой! Казалось Груне, что срок ее подходит к концу. Но что-то не отпускало. Не было ни боли, ни страха, осталась лишь досада, что никак она не может освободиться от этого своего старого немощного тела. Зачем-то хотелось есть, хотелось переворачиваться, а иногда и посидеть просто на постели, глядя в окно. На ночь просила она Галину посадить ее в подушки повыше, открыть окна и шторы. Смотрела на улицу, и казалось ей, что видит она звёзды. Вот и сейчас, когда начался этот скандал, уж сидела она, подготовленная к ночи. – Галь...Галь..., – кричала, хотела отвлечь внучку, но в пылу гнева на юную дочь Галина ее не слышала. Зато чуть погодя, рывком открыла дверь Маша, бухнулась в кресло, стоящее в ногах у Груни, свернулась в нем калачом. Она плакала, подвывала, шмыгала носом. Галина тоже вошла минут через пять, вроде как по делу, поправила что-то у Груни, покосилась на дочь: – Марш в постель! – Отстань. Я здесь лягу, с бабушкой. Кресло разберу. Маша вскочила на ноги, притащила постельное. Комната, где лежала баба Груня, находилась по другую сторону избы от кухни. Маша, видимо, этим переходом выражала свою обиду на мать – не хотела спать в их половине. Брат – в детском лагере, а отец Маши Евгений уехал на заработки. Был он мягким, за дочь всегда заступался, а теперь некому было ее защитить от строгой матери. – Вот смотри, баб! Сказано ей было – к одиннадцати – чтоб дома! Время – второй час. И опять с этим болваном Никишиным. А он ведь – отпетый ... На учёте стоит в милиции. И всё без толку: говорю-говорю, – пробурчала Галина, уже без крикливости, не столько для бабы Груни, сколько для дочки, подводя итог разговору, – И институт-то не кончит! Маша молча раскладывала кресло. Движения ее были резки. Груня тоже молчала, сидела в своих подушках – нечё подливать масла в огонь. Только взяла со столика гребень, который уж сняла на ночь, провела по волосам и воткнула, как будто поняла – не спать уж. Машка сходила умыться, стащила штаны и свитер, в майке и трусах улеглась под одеяло. Нос ее ещё сопел. – Ба, – донеслось с кресла через некоторое время, – А тебе разве луна спать не мешает? – Мне? Так уж и не особо вижу я ее. Так, вроде чуток, – отозвалась баба Груня, – Закрой шторы-то, если мешает. – Не-е. Пусть. Она как будто одна и понимает меня. – Да чего ж одна-то? Любовь-то, ее, все понимают. Только молодые уж больно ошибаются часто, вот и волнуется мать. – И она ошибалась? – И она ... Поговорите как-нибудь по душам. Может и расскажет. – А ты не можешь рассказать? – подняла светлую голову над подушкой Маша, – Ну, может я пойму отчего она такая? Может у нее что-то в жизни было? – Не-ет. Уж и не помню... Сама спроси. – Ага! Так она мне и рассказала! – опять бухнулась на подушку правнучка. – Так ведь без откровенности и понять друг друга сложно? Спроси. – Ну-у, не всё ведь детям можно рассказывать. Хотя... Баб, мне ж восемнадцать через месяц, имею я право на личную жизнь или нет? И с кем мне посоветоваться, если не с матерью? С Иркой? Так она уж давно мне говорит, что дура я ... – Почему же дура? – Груня подтянулась, удивлённо посмотрела на внучку. – Да так ... , – замкнулась та. Они помолчали. – Понимаешь, – Маше хотелось излить душу, – Иногда любовь заходит в тупик. Ну-у, нет развития. А оно должно быть, понимаешь? А ты сама поставила заслон и говоришь ему "Нет-нет, дальше наша любовь не пойдет, дальше – нельзя!" А он остывает, понимаешь? Баба Груня наморщила лоб, силясь понять, поддержать разговор. Но с возрастом голова работала хуже. Не поняла она, о чем говорит правнучка. И ответила так, как считала: – Любовь – она и есть любовь. Боль от нее бывает, горечь, счастье. А тупик ... не бывает. Это что ж за любовь, если тупик? Ни разу и не слышала, чтоб любовь – в тупике. Надо сказать, что баба Груня женщиной была образованной. Ещё с войны, с девчонок, с партизанского госпиталя работала медсестрой. Там и прошла путь духовной зрелости, который не отмечается ни в каких табелях и дипломах. А потом и образование получила, и всю жизнь проработала медсестрой в больнице. – Ну-у, так бывает, баб. И опять они лежали, не понятые друг другом. Маше казалось, что бабуля древняя и правильная, не понять уж ей страсти, бушующей в Серёге, да и в ней самой. А Груне казалось, что Маша ещё совсем дитя, и говорит она о чувствах сумбурно и без понимания. Но не спалось им обеим. Машка возилась, вздыхала. – На небо глядишь, Маш? – спросила баба Груня, кресло было ниже, и она плохо видела правнучку, – Знаешь, как прадед твой говорил: коль долго туда смотреть, в одну точку, то можно почувствовать, что из этой точки, со звёзды, значит, кто-то смотрит на тебя. Вроде как – в ответ! – Ты сильно любила его, баб? – раздалось с кресла. – Кого? Деда-то? Так ... Всяко было. Жизнь-то длинная. Но и до сих пор скучаю. Уж после поняла, что любила очень шибко оказывается. –О! –Маша вспомнила, ее голова показалась над подлокотником кресла, – А ведь ты рано за него вышла, да? В шестнадцать.. Во-от. Вам, значит, можно было, а нам и в восемнадцать – рано..., – сказала с какой-то обидой, откинулась на подушку. – Так ведь, Маш, там время такое... – Дело не во времени, – перебила ее правнучка, – Любовь во все времена одна! Груня не спорила. Кто ее знает, любовь эту? Может, и права Маша. Только казалось почему-то, что ценили они тогда совсем другое. Смотрели на парней, как на хозяев, продолжателей рода, опору. А теперь разве так? –Ба-аб, – она опять высунулась, – Чё вспомнила-то я. Ведь он старше тебя был на пятнадцать лет. А ты совсем дитя. Поня-атно на что мужика потянуло. На молоденькую-то кто не клюнет? Вот и вся любовь! Баба Груня молчала, помолчала и Маша. Но от произнесенного и самой ей было неловко. – Баб, ну, может дура я? А? Расскажи ... Все равно ведь не спим обе. Расскажи-и. Только правду. Обо всем расскажи. Хочешь, я тебе подушки повыше сделаю? Она быстро откинула свое одеяло, в лунном свете мелькнули белые ее трусики, ноги, подняла Груне подушки и уселась в кресло слушать. Баба Груня за день приустала, язык ее сейчас был не слишком говорлив, но, чтоб успокоить расстроенную правнучку, рассказ начала. – Ой, да какой тут рассказ, – махнула рукой, шевельнула серыми губами,– Боль одна. В госпитале мы ведь познакомились. Конец сорок третьего, а у нас раненых полон госпиталь. Бинты, кровь, операции. На ногах еле стоим. Я на мальчишку тогда больше походила. Стрижена коротко – вши же, частенько к нам вшивых-то ребят привозили, штаны, форма военная. Меня как девку-то и не воспринимали. "Братишка" – порой кричали. О-ох, – она пожала плечами, – Руки, знаешь, карболкой и спиртом изъеденные. А по городу колонны идут. Как вспомню! Пехота идёт, обозо-ов...ох, куча, машины, орудия, как будто река текла на запад-то. А мы тут принимали того, кого подсекло этой махиной. А сил-то... В общем, помирали они у меня на руках один за другим. Их ждали где-то, а они... Знаешь, однажды мальчик поступил, как я – тоже шестнадцать. Разведчик партизанский. Ждали, что помрет, а он долго держался. Привязалась я. И в последний уж момент глазами своими смотрит на меня, вроде как цепляется, а в глазах – целый мир. Я на колени упала перед койкой, целовать его начала, целую-целую в лицо его в сухом жару. – Не отпущу, – говорю, – Сашенька, не отпущу! Не смей помирать! А потом как увидела знакомую пелену эту холодную на глазах, смерть почувствовала, отодвинулась, на пол упала, разрыдалась... Первый раз такое было. Скольких уж... Думала – привыкла. А слезы душат, в груди что-то как будто лопнуло. Слышу – присел кто-то рядом, за плечи взял, к себе прижал, по голове гладит. Чё-то говорит, не понимаю я. А он: – Поплачь, поплачь, сестричка. Сколько ж на твои плечики-то легло. Мы толстокожие, а ты-то – дитя совсем. Вздохнула баба Груня. – Выплакалась я тогда этому раненому в плечо. Доктор пришел, ругался потом, кричал на меня, стыдил. А потом курили они оба у крыльца долго, Игнат Семеныч с Иваном этим, говорили о чем-то, доктор все губы кусал. Это твой прадед Иван и был – раненым тем. – И чего? Увлекся он тобой? Да? – Ох... Ну-как, увлекся? Его тут оставили по ранению. Город восстанавливать. Заводы надо было пускать, фабрики. Немцы ж, уходя, порушили все. Заглядывал он в госпиталь. У него ж нога никак не заживала. А мне гостинцы приносил – подкармливал. Сунет в карман руку, а я – раз, а там яблоко. Я его как жениха-то и не воспринимала. Потому как в щетине он был, хромой ещё после ранения. Ему чуть за тридцать было, а для меня – старик. Баба Груня останавливалась, голос похрипывал и сдавался совсем. – Да только, когда госпиталь закрывать стали, уж как родной мне стал, – продолжила она тихонько, – Знал, что учиться на медсестру хочу. Вот однажды пришел выбритый весь, доктора нашего позвал. А Игнат Семеныч хороший доктор был, тоже за меня переживал. Знал, что нет у меня никого. До войны ещё мать умерла, бабка войну не пережила, а отец и старший брат погибли. Вот вызвал меня к себе доктор, а там и Иван. Спрашивают, куда, мол, я теперь? А я одно твержу – учиться хочу. А доктор говорит, что не хватит у меня образования, чтоб в медицинское взяли. Ещё подучиться малость надо. – Значит подучусь, – твержу, а они переглядываются. Иван откашлялся и говорит: – Погибли мои все. Под бомбёжку жена с дочкой угодили в эвакуацию. А меня в Кострому отправляют. Есть там медицинское. Давай поженимся, Груня. Тогда со мной поедешь, помогу отучиться. А коль не сложится, так неволить не стану. Вот, при Игнате Семеныче слово даю. Баба Груня замолчала. То ль отдыхала, то ль о своем задумалась. Молчала и Маша. Она сидела на кресле, поджав закутанные одеялом коленки. – Сижу-у, значит, ни жива, ни мертва. Как это? – продолжила баба Груня рассказ, – Я его, скорей, за батю считала, а тут – поженимся. А потом на него посмотрела –китель, красавец ведь, только щеки впалые, и глазами на меня из-под бровей с такой надеждой смотрит – о-ох. А я? Господи-и! Видела б ты меня, Машуня? Трусы и те сама из простыней солдатских шила. Волосы – торчком, только косынка и спасала, груди нет совсем, от худобы пропала, форма мне и халаты большие все, резинкой подтяну, чтоб штаны не сваливались. Невеста... Какая из меня тогда невеста? Плечами неопределенно так жму, глаза опустила. Доктор ему что-то шепчет... – Ты это, Грунь. Не бойся. Мы ведь только на бумаге распишемся, чтоб ехать вместе, а так-то – не трону я тебя. И опять баба Груня замолчала. – И чего? – ожила Маша, вопрос этот ее заинтересовал. – Чего? Ааа..., – баба Груня потеряла нить, – Так и было. Семнадцать мне было, а не шестнадцать тогда уж. Расписали нас в комиссариате. Поехали. Вещмешок мой жиденький подхватил, доктор форму новую подарил, да и поехали. Он тревожный весь по-праздничному как-то. Вроде как и не верит в реальность, всю дорогу вокруг меня суетится. Два года жили мужем и женой, как батя с дочкой. Ничего меж нами не было. Баба Груня опять устала, перевела дух. – Я не пойму, а как же вы жили? Спали врозь? А как переодевались там... Как вообще так можно? – Да и не знаю. Даа. Помню первый раз говорю ему "Иван Тихоныч, мне б переодеться где". Сама думаю, схватить что ли вещи, да уйти куда. Он тоже разволновался, встал, оправился, вышел быстро. А потом я так привыкла к нему, что и спать к нему юркну порой, чтоб ноги не мёрзли, новости свои рассказать. Уж когда взрослее стала, ругала себя –мучился, поди, мужик, а я – глупая. Любил он меня очень, оберегал. Одежды мне дарил всякие, платьями баловал. Чулки, туфли ... Одно платье уж больно было хорошо: голубое в синюю звёздочку с длинным лучиком одним. Долго я его носила. Располнела я чуток, косы отрастила, грудь появилась опять. Школу рабочей молодежи окончила, в медицинское пошла. На меня даже врачи молодые заглядываться начали. И порой обидно мне было, что замужем я. Никто ж не знал, что девчонка, считали бабенкой замужней уж... Да только понимала я, что один у меня мужчина – Иван Тихоныч. – Какой же он такой мужчина тебе, если, как батя? – возмущалась Маша. – Не-ет. Не скажи. Не совсем, наверное. Говорю – не стеснялась особо, как бати. Это да. Две кровати. Шкаф откроешь, да и переодеваешься за дверцей. Но все равно любила его по-особому. Лучше для меня никого и не было. Гордилась. Мы хорошо очень жили, делились всем, я готовила, старалась. Ему тогда машину выделили с завода, так он меня и в училище завозил. А я важная этим такая была ... – Не понимаю. Как так? Гордиться, как мужем, а ... А потом? – А потом? А потом плохо всё... – Репрессии да? Слыхала я, бабушка ещё рассказывала. – Да-а. Арестовали его. Пришли ночью и арестовали. Тогда многих в городе арестовали. Ваню – за порчу государственного имущества. Станок они там какой-то переделывали, да видно неудачно. Неделю их тут держали – до суда. Я все передачки носила, носки теплые за ночь связала. А на суде думала и не прорвусь к нему, до чего народу много было ... Человек семьдесят за раз судили тогда. А он шепчет мне, когда прорвалась: – Разводись со мной, Груня. Быстро разводись, и будешь свободна. Я теперь – враг, – говорит, – Разводись! Баба Груня замолчала. Так живо встали перед ней те картины, что поползла по щеке слеза. Машка перелезла к ней на кровать в ноги. – Плачешь, что ли? Не плачь, бабуль, – гладила ее по ногам, – Тогда ведь многих репрессировали, да? – Да-а, – шмыгнула Груня, успокаиваясь, – Особенно больно было на детей обездоленных смотреть – жмутся к матерям, а матерей – по вагонам. Ну и... я... – Ты за ним поехала, да? Мама рассказывала. – Ага. Училище оставила, поехала на Урал. Они там сначала на лесозаготовках работали, жили изолированно. А я рядом в деревушке поселилась. Не одна я такая была, были там семьи репрессированных, даже с детьми жили. Дружили мы. А потом наших в другое место перевели – в шахты работать. Вот там-то мне и повезло. Им медик требовался, и мои бумаги пригодились. Взяли меня. Смертность там была высокая – опять боролась я, как в госпитале. И жить мы стали на поселении вместе. Там сама я к нему в постель легла, – она взглянула на Машу, махнула рукой, – Чего уж? Расскажу. Такая ж примерно и я была по возрасту-то, ну, не было двадцати ещё. Вот и сказала ему, что хочу быть настоящей женой, а не бумажной. Там и Гена у нас родился, а Леночка, бабушка твоя, уже в Ярославле, когда после амнистии вернулись. Доучивалась я с животом большим. А уж Коля позже появился, когда дом этот построили, мне к сорока было, а Ване –за пятьдесят. Жаль его, рано помер. Кольке всего девять было. Маша сидела притихшая, прижавшись к ковру, положив подбородок на колено. – Бааа, я не понимаю ничего в этой жизни, наверное, – сказала задумчиво, – Наоборот все у вас. – Наоборот? Может и наоборот, – задумалась баба Груня, – А чего наоборот-то? – Ну-у, любовь началась уж после того, как пожили. А теперь наоборот – любовь вперёд требуют. – Че требуют-то? Запутала ты меня. Любовь вообще требовать невозможно. Невостребованная она, – баба Груня задумалась и добавила, – Ее заслуживают или подарком от Господа Бога получают незаслуженную, а такую, которая без всяких на то условий возникает. А требовать – не слыхивала... – Наверное, мы о разных вещах говорим, ба... – О разных? – повернула голову Груня, и по стеснительно опущенной голове внучки вдруг догадалась. Вот глупая старуха! – Ааа, так ты о постели чё ли? – О ней, – кивнула Маша, ей с кем-то очень хотелось поделиться, – О ней самой. О близости, сейчас говорят. Ирка давно сказала, что не будет развития их с Серёгой отношений, если не уступит она его настойчивым намёкам. – Так это друго-ое, – протянула баба Груня, – Это разве любовь? – Ну, как хочешь назови, но ведь это высшее, так сказать, проявление любви, – протараторила Маша. – Ну что ты, Машенька. Разве это высшее? Вот когда прадед твой меня на руках после родов в туалет носил, это – высшее. Когда папка твой сломя голову бегом через весь город побежал, когда у мамы на заводе взрыв был, а потом слег с приступом. Когда тетя Катя в воду за мужем бросилась, не умея плавать, а у него ногу свело и он ее еле выволок. Да просто, когда ждут дома, кушать готовят, ожидая, заботятся, оберегают когда – это любовь, это – высшее. Баба Груня аж задохлась и закашлялась от обилия слов. – На водички, баб, – Маша откручивала крышку термоса. Баба Груня не любила холодную воду. Груня глотнула, прилегла на подушку. – А если он так сильно любит, – продолжила Маша, – Что не может уж больше терпеть? Он говорит, что – значит всё. Значит – не люблю я его, раз боюсь этого ... Значит – конец отношениям. Он даже Ирке намекнул, что Наташка Глотова, мол, давно б уж... Ждёт его, не дождется, в общем. – А ты-то сама чего? Боишься чего? Что не женится? Или ещё чего? – Да не знаю я. А вдруг... Вдруг мне показалось, что люблю. И ему – вдруг показалось. А я не хочу так, я чтоб навсегда хочу. Чтоб потом с этим человеком до конца дней, как ты, как бабуля, как мама с папой. – Вот и слушай сердце свое. Не может тот, кто любит через силу давить. Бурной страсти надо страшиться. Любовь всегда ясна и спокойна. Я вот помню до того к нему захотела, до того ... Никаких сомнений не было, встала да пошла. А он ещё спросил, правда ль, мол, сама хочу? А я головой, как болванчик, киваю – стыдно-о, но так хочу, что не можется, вот как. Баба Груня сама не ожидала от себя таких откровений. Да ещё перед кем – перед правнучкой, ребенком совсем. Но она смотрела на темное небо, в одну точку и чувствовала, что из этой точки, со звёзды кто-то на нее смотрит и заставляет всё это вспоминать. Она так устала, что и не заметила, как задремала. Проснулась – Маша уж тоже спит на своем кресле. Даже не слышала, как слезла она с ее постели, и никак не могла припомнить – договорили ли они? И чего на нее эти откровения нашли? И верно – как небо заставило. Ночи – они такие магические. Она приподнялась, взглянула на правнучку – калачик в белых трусах. Господи! А говорили о таких вещах серьезных. Может зря? А может и не зря. Может сам Бог прислал ее сегодня к ней в комнату. Кто знает ... Вот дочь Лена померла рано от лютой болезни. Осталась от нее внучка – Галина. Хваткая, крикливая, но отходчивая. Ей и достался присмотр за старой бабкой. Тяжело ей: дом большой, работа, детей двое. Да ещё и она, старуха ... Вот и нервничает. Утром баба Груня спала долго. Галина, когда поднялась она, помогла с туалетом, умылa, а потом пришла к ней с кашей. Усадила повыше, дала тарелку. – Ты уж не кричала б так на Машку-то, – сказала с укоризной Груня, – Чему быть, того не миновать. Поговорила б, рассказала б свою историю. – Да что ты! Разве можно! Девчонка совсем. Просто как посмотрю – не могу. Он идёт, пиво в руке, а другой – ее обнимает. Вроде как собственность. А она ему, как собачонка, влюбленно так в глаза смотрит... А ты ешь давай. Мне в магазин ещё. – Так ведь и ты также тогда. Мать ведь тоже говорила. Разве ты послушала? – Ой, баб, молчи. Как вспомню... А вы-то о чем полночи говорили? А? Слышала я... – Да так. О себе я рассказывала. Откуда силы взялись – всё и рассказала. Галина ушла, а Груня всё вспоминала, как переживали они тогда за Галю. Любовь и у нее случилась великая. Засобиралась замуж, ждали обоих в гости. Да только явилась из училища она одна, верней уж не одна –беременная, в слезах. А любимому и след простыл. Сколько переживали тогда было. А Груня сразу сказала – рожать будем, вырастим. Но, видать, не судьба – скинула Галя на пятом месяце, как ни старались удержать, не удержали, хоть и лежала на сохранении. Дети Галины историю эту не знали, конечно. А муж ее знал. Любовь всепрощающая. Хороший у нее Женька, любит ее. Днем к Груне приходила подруга – старая соседка. Обе вспоминали молодость, обе плакали. А днем следующим Галя с благодарностью вдруг зашептала. – Бабуль, чего уж ты там сказала Машке, не знаю, но расстались они с этим Серёгой Никишиным. Слава тебе, Господи! Сказала – навсегда. Сказала, что он уж другую провожает. – Да? Вот и ладно. Вот и хорошо, наверное. Переживает, чай? – провела три раза гребнем по волосам Груня в волнении. – Ага. Весь день в комнате лежит. Уж и не трогаю. – Расскажи ей... – Думаешь? Ох, надо ли? Стыдно. Я ж мать всё-таки. – Расскажи. Самое время. – Ладно... Пойду, попробую. И доносился до бабы Груни тихий разговор дочери и матери. Видать, лежали они вместе, рядышком и говорили о том самом интимном, о чем с детьми говорить так совестно. Ярко и светло было в ее комнате. А когда вышли они на кухню, застучали кастрюлями, запереговаривались громко и дружно, баба Груня уснула спокойно. И снился ей ее Ваня. Такой надёжный и любимый, тихой лаской и заботливостью наполненный, как будто спустился он с той самой звёзды. И бежала она к нему по свежему мокрому полю в том голубом платье в синюю звёздочку. И каждый цветок, каждую травинку в поле видела она отчётливо. И его видела – стоял он посреди поля этого, в белой рубахе, раскинув руки. Крепкий и молодой. Ее ждал в своих объятиях. И так сладко было ей в эти объятия упасть, как будто встретились на губах их души ... Автор: Рассеянный хореограф.

Она – почти одного роста с ним, среднего телосложения, чуть полноватая, с четко обозначенной талией, с волосами пшеничного цвета. Лицо женщины миловидное, но какими-то особыми чертами не выделяющееся. Мужчина нес две сумки и пакет, а женщина шла следом с дамской сумочкой. Поставив сумки, он предложил спутнице присесть, а сам с документами подошел на ресепшн. Судя по всему, пара приехала отдыхать, и муж, не утруждая жену, сам пошел оформлять документы, в то время как она просто сидела и отдыхала. Образовалась небольшая очередь и мужчина отвлекся, вернувшись к жене: - Может водички? Жена, сморщив, свое миленькое личико, отмахнулась от мужа и отвернулась. Он положил ей руку на плечо: - Подожди немного, я скоро. Минут через пятнадцать, оформившись, пара ушла. А на другой день на них вновь обращали внимание, причем, в основном женщины. И вот почему. Мужчина не расшаркивался перед своей женой, видно было, что он простой человек, наверняка, работающий на каком-нибудь производстве. Но в нем было столько тепла и заботы по отношению к своей жене, что невозможно было не обратить внимание. Перед тем как присесть на скамейку, стелил пакет, чтобы не замарала платья, заботливо накидывал на плечи кофточку, приносил воды. В кабинете галатерапии, который они посещали оба, всегда спрашивал, удобно ли ей. На них обращали внимание, но вряд ли кто-то мог сказать, что все действия мужчины были на публику. Нет, он как будто не замечал окружающих, другие женщины ему были не интересны, для него существовала единственная королева – это его жена. Однажды, когда народ собрался перед обедом в бювете, выпить по рекомендации доктора минеральной воды, вошла наша пара. Женщина, как всегда, присела, а он набрал в стакан водички и принес супруге. Потом вернулся и наполнил свой стакан. Жена попробовала воду и сморщилась: вкусовыми качествами водичка не прельщала, вся ее сила была в пользе. Муж встревожено взглянул на супругу: - Может прохладней воды набрать, теплая не очень пьется. Она вернула стакан мужу, он тут же набрал воду другой температуры. Всю эту церемонию с водой наблюдала дама в шляпе с широкими полями, на вид ей около семидесяти. Она буквально сверлила взглядом заботливого мужа и жену, которой трудно угодить. А рядом сидела другая женщина, примерно таких же лет, и тоже наблюдала за парой. Дама, которая в шляпе, повернувшись к своей соседке, тихо сказала: - Второй день за ними наблюдаю. Разве это мужчина? Да он как раб перед ней. И все это сплошное рабство. И водичку подносит, и веером на нее машет, по вечерам в кофточку кутает… А она все губы дует, все ей не угодишь. Вот я, например, своему сыну не позволила бы своей жене так прислуживать. Вторая дама простодушно улыбнулась: - А что такого? На то они и муж с женой. Да и не в тягость ему за женой ухаживать. - А по мне, так балует он ее, - проворчала дама в шляпе, - даже смотреть неприятно, - и она демонстративно встала и ушла. Ее соседка, женщина доброжелательная, осталась на своем месте. А когда заботливый муж вышел на несколько минут из бювета, подсела к его жене. - Вы, уж извините, что интересуюсь, - тактично начала она, - вы, наверное, недавно женаты… - Почему? – удивилась миловидная жена, - двадцать пять лет вместе. - Да что вы? Он так о вас заботится, как будто вчера поженились. - А он всегда такой, с молодости. Честно сказать, я уже порядком подустала от его внимания. - Милая моя, - обратилась к недовольной жене добродушная женщина, - забота и внимание вашего мужа – это самое главное, да еще на протяжении четверти века. Вам с ним очень повезло! - Да, я понимаю, - согласилась женщина, - он хороший и заботливой, дома во всем помогает, отдыхать вместе ездим, я с ним в полной безопасности. - Вот и дорожи этим! Другого такого трудно найти; не зря все дамы нашего санатория за вами наблюдают и, наверняка, завидуют. Так что забота мужа – это не мешки на женских плечах носить, это удовольствие жить с таким мужчиной и гордиться им. В это время вернулся муж, добродушная женщина пересела на свое место. А его жена впервые за все дни благодарно улыбнулась супругу. Ответа ждать не пришлось: он наклонился к ней и поцеловал в щечку с такой любовью и восхищением, как будто, и в самом деле, только вчера поженились. Автор: Татьяна Викторова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

У каждого были семьи, уже выросли дети и разъехались, внуки приезжали всё реже, потому что выросли, а эти двое всё враждовали. Ну, как враждовали, открытых вредительских действий не было, но все знали, что старики не дружат, а наоборот... Жёны их, в поддержку мужей, открыто не дружили, но здоровались, переговаривались и даже менялись рассадой, черенками ягодных кустарников, а иной раз и выручали друг друга денежкой, до зарплаты, а потом и до пенсии. Красили яйца, пекли куличи и обменивались ими, а также блинами на масленицу, да даже просто, пирог испечёт Марья несёт Анисье, та тоже чем угостит. Сидели на лавке, когда были переделаны все дела, щёлкали семечки и весело болтали, но не на своих лавках, а у третьей соседки. Мужики же у них враждовали, всю жизнь. Всё село смеялось, зная что, дядька Филипп и дядька Никифор — не друзья. С самого начала их соседства они вели себя так, будто между ними шла необъявленная в о й н а. Каждое утро начиналось одинаково. Кто громче заведет трактор, кто раньше выйдет поливать огород, кто быстрее привезёт дрова, кто успеет нанять алкоголика Рябошапку, чтобы он поколол те дрова, кто вперёд начнёт закапывать или наоборот откапывать завалинку, чей петух громче кричит... Это не прекращалось никогда, на протяжении сорока лет. Забор между их участками был старым и покосившимся, но вместо того чтобы вместе его отремонтировать, каждый из них настаивал, что именно сосед должен взять на себя эту обязанность. Иногда...ну ладно, всегда, обменивались колкими фразами через щели в досках. Пройти мимо и не задеть соседа? Да нееет, это день не задался тогда. -Что, твои куры, опять ко мне на грядки ходють? Всё пораскопали, понагадили. -Понагадили, говоришь? Так, то удобрение бесплатное, тридцать процентов мои, с твоего урожая. -А, что это твой кобель, на мою сторону гавкает, козу мне напужал, Майка на сто граммов молока меньше дала... -Ты ково посадил так близко смородину к забору, она тень даёт и...и...у мене собака лаить начинает. -О, как? -Да! -Смородина тень даёть? -Даёть... -Оттого и собака лаеть? -Лаеть...на твою козу, а ты мене потом предъявляешь... -Ишь ты, идрить его за ногу... -А то... Пакостить не пакостили, нее...А вот так, чтобы не задев друг друга пройти ,это нет, этому не бывать. Однажды, дети стариков, которые дружили между собой, как и внуки, решили поставить новый забор между участками, так что там началось, как кричали и ругались старики, так, что дети отступили и оставили всё, как есть... Вот так и жили... Как-то, дед Никифор не мог долго уснуть, посмотрел в окно, какое -то зарево, а ну никак эти самые планетяне, быстрее надо пока Филька не увидал, да по всей деревне не растрепал. Вышел во двор дед Никифор и обомлел. Вон, что за зарево, то же у соседей горит сарай, ох ты ж, божечки, там же Майка, куры.... Побежал старуху свою будить, потом ринулся к соседям, стучал в окна, будил. Пока Филипп со своей поняли,что произошло, Никифор уже всех курочек спас и Майку вывел, стоял и держал в руках клушку, что сидела на яйцах, он её вместе с гнездом вытащил, нашёл в дыму... Всё село встало, отстояли сарай, он загорелся оттого, что проводка старая, сказали потом. -Спасибо, чё...- через забор говорит Филипп, вытирая красные, стариковские глаза. -Пожалуйста...ты это не подумай чего...ко мне бы огонь перекинулся... -Ну да, ну да... И всё по новой... Огород вспахать пораньше, на рыбалку успеть побыстрее, всё, как всегда. -Что за стук, язви его этого Никишку? Ну кого он там колотить? -Марья говорила, вроде сруб у колодца починять будет. -А, что сынов не дождётся? -Так они когда приедут, а вам же старикам, как втемяшится в голову, вынь, да положь, прямо сейчас надо сделать. Ничего не сказал дед Филипп, только заворчал что-то, смотрит жена его, бабушка Анисья, а он уже с молотком и гвоздями, перелез сквозь дыру в заборе и топает к соседу. Молчком оба работают, оно и понятно, вдвоём-то, сподручнее...Починили, так же молчком взял свой инструмент и пошёл старик Филипп домой, а о чём разговаривать, они же не друзья... И так во всём. Один начинает делать, другой на помощь идёт, всё молча делают, они же не друзья, нет... Случилось Никифору заболеть, да так, что в больницу увезли... На утро у него было полно посетителей, жена конечно же, дети, внуки... К вечеру все разошлись когда, затосковал старик. -Ты чего, дед, кого выглядываешь в окно?- мужики в палате спрашивают у старика, - поди любовницу? Вон сколько у тебя народа перебывало...Кого ещё ждать то? Только даму сердца. Глянул старик на мужиков, вздохнул тяжело и лёг, закрыв глаза. Те пошли перекурить, а старик один остался. Слышит, дверь в палату приоткрылась, мужики вернулись, быстро так...А может медсестрички... Шаги приблизились, кто-то осторожно сел на краешек кровати. Молчание. -Ты, что это старый...совсем с ума сбрендил, - раздался сухой, стариковский голос, - болеть надумал, лежить тут, как есть прЫнц пердовский, чего развалилси? Картоху скоро копать, Никишка, нешто я один, два огорода потяну? Што там с баб взять...А ты п о мр ё шь как, так мене придётси и за твоей ухаживать ну...Два дома т, та в одни руки, смеёшьси што ли? Ты Никишка, хитёёёр жук, всё обскать меня хошь? Вот и туды поперед меня собралси, да? Я тебе там настойку принёс, свою...хучь кого на ноги поставит...ты это..давай не ерунди, пять капель в чай и всё, будешь, как новый... Лежит Никифор, глаза закрыты, а у самого слеза с уголка глаза катится... -Ну...я пошёл, смотри, Никишка...ведь ежели чего, мне придётся шапку твою, ну ту, с ушами, с подкладом из мерлушки, носить, а что? Моль пожрёть ведь...Твоя мне её зараз отдасть на помин... Ну бывай, я своё слово сказал, завтри ишшо приеду, скажу...Ты гляди мене... И пошкрябал тихонечко на выход. -Филя...Филипп, - слабым голосом зовёт дед Никифор. Оборачивается дед Филипп, смотрят с интересом вернувшиеся мужики на стариков. -Ну, чего тебе? -Ты это...шапку -то не тронь пока...я ж сам ещё толком в ей не ходил... -Я тебе своё слово сказал, а там, сам, как знаешь... Выздоровел старик, то ли настойка соседская помогла то ли врачи, а может всё вместе. В отношениях у стариков, прогресс наметился. Теперь на лавочке вместе сидят, молчат. А о чём говорить? Нечто они друзья? Так пятый десяток рядом... Автор: Мавридика д. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲