О чём молчит душа

— Да, я знаю, любовница, — помогла я голосу, разрезая куриную ножку. — Как знаете? — снова растерялся голос. — Какая вы нерешительная, любовница, — пожурила я её, мешая себе кетчунез. — А что вы делаете? — совсем растерялась девушка на том конце трубки. — Ножку ем. — Чью?! — Предыдущей любовницы. Звонок оборвался сам. Громко похрюкивая, я с удовольствием доела и ножку, и крылышко, всё вкусно запив смородиновым чаем. В этот раз любовница выжидала меньше, как раз хватило времени последний глоток чая допить. — Вы мне соврали, — обиженно заявила «трубка». — И снова здравствуйте, любовница. — А почему вы не плачете? — чуть подумав, продолжила «трубка». — А почему я должна плакать? — Нормальной жене полагается плакать! — возмутилась любовница. — А я ненормальная жена. Мужик с возу — бабе легче. — Баба с возу... — пробурчала девушка. — Ну, может, вы и баба, а я женщина, — ехидно хмыкнула я, вгоняя собеседницу в ступор. — Так вы его отпускаете? — снова отмерла собеседница. — А я его держу? — Ну, не знаю... — Вот и я не знаю. - Девушка, не морочьте мне голову! — разозлилась «трубка». — Так отпускаете или нет? — А забирайте, — сделала я широкий жест. — А ещё Василия, Варю, Василису и Владимира. — А это кто? — опешила любовница. — Двое детей, попугай и кот. Угадайте, где кот. — Я еле сдержалась, чтобы не заржать. — А... Почему все имена на «В»? — осторожно начала она, еле переваривая услышанное. — А вы хотите на «А»? — не сдержавшись, съехидничала я. — Ну, всё же странно. — Ничего странного, это муж выбирал. Говорит, в моём доме всё на «В» будет. — Но вы же Наташа! — возмущённо сказала любовница. — Правильно, — хмыкнула я, которая Алёна. — А называл он меня, знаете как? — заинтриговала я её. — Как? — с придыханием спросила «трубка». Я судорожно перебирала в уме имена на «В» и почти с пафосом выкрикнула: — Владлена. — А меня «воронёнок», — растерялась «трубка». Тут уж вырубилась я, не сумев сдержать ржач. Всё моё плохое настроение улетучилось. Я порадовалась, что я не замужем и мне не приходится подобные бредни выслушивать всерьёз. «Любовница» разбудила меня в двенадцатом часу ночи. — Знаете, — нагло заявила она, — если вы такая неправильная жена, то и забирайте себе неправильного мужа. Вы отличная пара! — выкрикнула она и отключилась. Чуть позже я увидела, что номер она внесла в чёрный список. Так субботним вечером я случайно спасла чей-то брак. Надеюсь, жена оценит.

– Нет! Врач велел тебе ходить. Идём, Миш, шагай, – Елена помогала мужу спуститься со ступенек. – Холодно. А Сеня с нами не пойдёт? – Не пойдёт. Сеня умер. Без Сени пойдём. Шагай. – Без Сени плохо. – Конечно, плохо, но гулять надо, пошли-пошли. Он взял жену под руку, и они тихонько двинулись. Надо было пройти двор, дойти до светофора, перейти через дорогу, преодолеть небольшую аллею, а там и магазин. – Яблок купим, – предложил он. – Купим, купим. Шла та пора, когда весна приоткрыла занавес, а потом, как будто, решила подождать, не спешить, потянуть время ожидания своего выхода, чтоб встретили её ещё радостней. Вчера лил дождь, но сегодня распогодилось, хотя стужа, прячась, заползала в рукава и в ворот. Он смотрел исключительно себе под ноги, останавливался перед лужами, которые она не всегда замечала, но, из-за внимательности мужа, они старательно их обходили. – Миш, смотри как алыча расцвела! Смотри – ох, белая. Красиво. Он поднял слабовидящие глаза: на фоне холодного яркого весеннего солнца цветущее дерево вызвало головокружение. Он оперся на клюку и крепче схватился за жену. – Ой! Да ну его. Плохо вижу, и голова что-то ... Пошли. Он шёл и бурчал без конца о том, что зря она его потащила в магазин, что зря он поддался на уговоры, что врачи эти нынче ничего не понимают, и что случись что – ей же и расхлебывать. Елена слушала и тихо улыбалась. Она была рада, что вытащила его пройтись. Чего ей это стоило! Неделю уговаривала... – А Сенька-то где? Сенька! – Да не кричи ты! Нет Сеньки, похоронили мы его, вспомни! Они дошли до светофора. Она предупредила, что пойдут сейчас через дорогу, но так и не поняла, осознал ли он это. Видно было, что уже устал. Сейчас на аллее надо делать передышку – там есть скамейки. Водители благородно подождали – заканчивали переход они уже на красный. До скамьи добрели и упали оба. Он от того, что не ходил так далеко сто лет, она – скорее, от волнения за него. – Вот, видишь! До нашей скамейки и дошли, – они посидели молча, потом она улыбнулась, – Помнишь, как бегали в этот парк на танцы, вон туда, в клетку? – она оглянулась, – Сейчас там ресторан стоит. Он не отвечал, облокотившись на клюку отдыхал. Надо было набраться сил до следующего рывка – до супермаркета. Он не будет там выбирать товар, он также посидит, подождёт жену. Только б яблок не забыла она взять. Надо напомнить. – Яблок возьми! – Да возьму. Пошли, а то замёрзнешь. И пара, потихоньку перебирая ногами, отправилась дальше. В магазине она аккуратно провела мужа сквозь самооткрывающиеся двери, он, почему-то, их боялся, усадила его на скамейку возле аптечного киоска, а сама отправилась внутрь. Пока ходила по продуктовым отделам, все время старалась пройти так, чтоб краем глаза увидеть его: "Ага, все нормально, сидит, поднимает голову на всех выходящих, ждёт её, разглядывает народ". Она спешила дальше. Наконец, вышла. – Ну, что как долго-то. Жду-жду... Волновался уж. – Так ведь очередь на кассе. – Яблок взяла? – Взяла, хорошие, красненькие. Сказали, сочные очень. – А Сеньке косточек? – Не взяла! Умер Сенька. Вставай, пошли, – её уже это сердило. Как будто издевается. Но она знала – он не издеваться, он, и правда, забывает, что пёс их уже умер. Они вышли. Елена, аккуратно ведя мужа, рассказывала ему о том, что взяла сейчас в магазине, о высоких ценах, и о том, что сейчас есть всё исключительно. Вспоминала, как приезжала дочь и брала невиданных кальмаров, и ели они тогда впервые в жизни из них салат. Воспоминания – это богатства старости. Всю жизнь он был её опорой. Он из тех мужей, которые держат семью крепко, которые не подведут. Конечно, были и ссоры, куда без них. Один раз чуть не разошлись, даже жили уж врозь. Но жизнь свела опять. Он – ее опора по жизни. А теперь вот ... годы ... – Ты не замёрз? – Замёрз, конечно, вздумалось тебе гулять... Он не замёрз, специально так сказал. Ему хотелось скорее вернуться домой и упасть на любимый промятый диван. Вот тоже придумала жена эту такую нелегкую прогулку! Вот придумала! А она поняла – он не замёрз. На аллее они опять уселись на скамейку. Только не на свою любимую, а на соседнюю: их скамейка была занята. На её спинке сидели парни и девушки, ногами на сиденьях. Там было очень весело, они смеялись и перекрикивали сами себя, носились вокруг скамьи, догоняя друг друга. Молодые, чтоб не повеселиться? В жизни и правда бывают моменты, когда настолько весело, что можно хохотать даже глядя на палец. Это называется – приступ безудержного веселья. У молодежи с соседней скамьи, видимо, он и случился. Пожилая пара отдохнула. Они немного посидели молча, разговаривать тут было бессмысленно, соседняя скамья шумела. А когда решили встать – Михаилу это сразу не удалось. Он привставал и опять падал на скамью. Клюка не помогала. Пришлось жене его подтягивать. Он поднялся, но вот яблоки из пакета неожиданно посыпались, в волнении за мужа Елена, тоже не очень хорошо видящая, неправильно пакет подхватила. Яблоки посыпались, закатились под скамью. Молодежь закатывалась смехом: – Смотрите, старушка яблоки посеяла! – хохот. Парни подбежали и начали их собирать. Хозяйка яблок была благодарна, раскрыла пакет, чтоб кинули они их обратно. – Хочешь яблочка, Катюх? Лови! И яблоко полетело к девушке. Но перелетело – упало далеко за ней, в кусты. – Спасибо! Верни старушке теперь, найди в кустах, – ответила та, которая яблоко не поймала. Другим яблоком с размаху парень кинул в того, кто угощал Катюху. – На тебе! – Ты, сволота!... – Бабкино яблоко разбилось! – Бабка, прости! – Иди, старушенция! Кончились яблочки! Веселая игра и перепалка продолжалась. Стоял крик, кто-то уже просил надкусить яблоко, кто-то жонглировал, девчонки повизгивали. Елена стояла растерянно. Так жаль было яблоки, которые так долго и старательно она выбирала. И вдруг ... Из-за спины показался муж. Он, даже не опираясь на клюку, резво подошёл к скамье и обратной стороной клюки подхватил одного из парней за шею, подтянул к себе, но тот выскользнул, отбежал: – Ты чё, дед? А тут дед грозно, как мог он только в годы зрелости, произнес: – Ты, паскудник, сейчас извинишься перед женщиной! Иначе будешь иметь дело со мной! Учти, жизнь тебе испортить я могу сильно! Его рык был настолько грозен, что на них обернулись даже прохожие. Вдали остановилась пара молодых людей, и женщина с девочкой лет пяти. Он перевернул клюку, поставил и оперся на неё: – Я слушаю! – сказал громко, четко и очень настойчиво. Наступила тишина. Игра прекратилась. Молодые напряглись и смотрели на того, к кому обратился старик. Парень переводил глаза с ребят на старика. – Да чего я-то? Я только... Ну ладно, чего там, простите. Вот ваши яблоки. Мы пошутили просто ... Они подобрали несколько яблок и сунули ей в пакет. – Простите нас, пожалуйста, – с душой произнесла одна из девушек. Елена кивнула, было обидно, но говорить ничего не хотелось. Она подхватила мужа под руку и направила по пути к дому. Молодежь с удивлением смотрела на старика: надо же, этот немощный дед только что их даже испугал. А Елена сейчас всей спиной чувствовала их взгляды, слышала шушуканье. Она очень гордилась. Сейчас она была под защитой, под крылом её мужчины. Он был рядом и не дал в обиду! Он – её спаситель и опора. Проходящие женщина с дочкой шли им навстречу. Они остановились, переговорили о чём-то, и девочка при встрече протянула им апельсин. – Угощайтесь! – Да что ты, милая, не надо. – Возьмите, пожалуйста, – попросила ее мама, – Это от чистого сердца! – Благодарю Вас! Старость может быть либо покоем, либо бедой. Покоем она становится тогда, когда её уважают. Дорога была позади. По нажиму на её локоть, по тому, что муж молчал, а не бурчал привычно, было понятно – он очень устал. Когда вошли во двор, Михаил уже сильно покачивался. Но перед тем, как войти в подъезд все же строго спросил: – Тебе яблоки все вернули? Нет, конечно. Одно яблоко совсем разбилось, второе осталось в кустах, но она ответила: – Все! Конечно, все! Спасибо тебе, Миш! Если б не ты... Видишь, не зря пошёл. Ты – мой герой. Он приосанился и важно поднял подбородок. – А Сеньке-то ты косточек не забыла? – говорил он, переступая порог. – Не забыла. Всё взяла, Миш. И Сеньке косточек тоже взяла.

А у них другие - маленькие, черноглазые, с волосами мягкими, что лён, лица чистые, сами сбитые, вот и приглядела у соседей девчонку -то, Марья, думала снохой будет, Уля Чернушина, ой какая, певунья, хохотунья, а работяшша, кака девка, я те дам. Уже и с Иваном договорилась Марья, с отцом Ульянкиным, тот тоже не прочь с Рябовыми породниться, ждали только, когда Пётр отслужит, да приедет домой, чтобы свадебку сыграть. А то, что молода Ульянка, так -то ничего, зато не балованная какая, как говорится из - под отцовского надзора, да мамкиной юбки, сразу к мужу. А что? Хозяйка из неё хорошая будет, вон, как сено мечет, - любовалась Марья будущей снохой. Та тоже, то пирог принесёт, сама спекла, то масло сама сбила, видно хочет понравиться, будущей свекрови, молодец, уважает её Марья. Уже в уме детишек, внучаток нянчит, у неё, у Марьи пятеро их детей -то, четыре девки, а пятый последушек - Петя, Петруша. Сам Сил Прокопьич, с войны той, ампирилистичской, с ожогом пришёл, так фершал и сказал ожог у него, лёгкие газами пожгли. Едва успел пожить немного и всё, осталась Марья сама шестая... Ну ничего по миру не пошли, крепкое хозяйство у бабочки было, девкам всем приданное справила, не на тачанке вывозили, а возами, о, как... Оставалось токмо Петрушу оженить, Ульянка как раз для этих целей и подходила... Приданное ей Груня, мать, ещё с рождения копила. у них- то наоборот парнишки одни, Уля младшенькая. Весь двор, всю скотину всё Пете достаётся, дочери своё забрали, ей Марье ничего не надо, уголок выделят молодые, да за стол будут садить, ото и всё... Мечтала Марья, как будут со сватьей чаи распивать, да про молодёжь рассуждать, как объединят два больших хозяйства в одно, а может они, старики -то вообще в одном доме жить будут, а что? Хоть времянку вон, утеплят... Размечталась старуха, сны радужные, будто в детстве видеть начала, словно бежит по полю она, Марья знать, руки расставила и вишь ты чё, ноги-то не болят, а на встречу ей мальчишка такой черноглазенький, волосёшки по ветру треплются, зовёт её:"баба, баба, иди сюда я здесь". Ох, проснулась, а сама лыбится, надо такое, внучонок ей привиделся, от чудо, так чудо... Заждалась Петрушу, ох скорее бы сынок приехал. Приехал... Не один, а с верстой этой, коломенской, а она...худюшшая, чуть ли не на голову его выше волосы, то проволока глаза на выпучку, по лицу рыжины мать моя, женЧина... А можеть, можеть...пошутил Петруша, а? Ну не можно, такую дылду полюбить... Не пошутил, знакомься, мол, матушка, моя Луша, Лукерья, значит. Так и повалилась Марья на землю, это как же так? У его тут невеста, а он. Позвала Ваську соседского мальчишку, за ухо его негодника хватила. -Аяяяй, тётка Марья, чего ты дерёшься? -А ну, признавайся, болезный, как писал письма Петруше? -Как диктовала, так и писал. -Про невесту? Про невесту, что ждёт его дома, писал ли? -Про Ульку, что ли? Конечно писал, да только...- отскочил парнишка и затараторил, - маленькая ещё Улька, до вашего Петра, он старый уже, а Ульянке только пятнадцать исполнилось. -Молчи, знай, ково бы ты, понимал ишшо, пора уже девке взамуж выходить. -Это при старом строе пора было, ясно? А у нас Советская власть и общество современное, понятно? Вот пожалуемся куда надо и накажут вас всех. -Ишь ты...а за что накажуть-то? За то, что я тебе ухо крутанула ты гляди- кася, накажууууть... -Да за то что руки распускаете и что взрослого мужчину хотели на ребёнке женить. -Иди отсель, на ребёнке...Улька девка на выданье, а ты шаромыжник...Постой...уж не ты ли в жанихи Ульянке метишься? А? Ото - то я и посмотрю, что навроде как ты пишешь неправильно. -Да всё я правильно писал, у дядь Пети, спросите. -А я спросю, ить. -От и спросите, а Ульянка вам не достанется, ясно, - потирая красное ухо выкрикнул Васька со слезами на глазах. -Иди ужо, жаних, - выкрикнула ему в след Марья, - посмотрим ещё - тихо себе под нос зашептала она, - в два счёта эта голенастая вылетит отсюда, как чёрт из улья, ишь ты приехала, прЫнцесса... -Петруша, спросить что хотела? -Да, мама. -А письма ты мои в армии получал? -Получал мама, получал регулярно. -А про Ульянку...про Ульянку, я там тебе писала... -Про Ульянку? Ну да, что учиться хорошо, что хочет на врача поехать в город учиться, людей лечить хочет, а что? Я поддерживаю, молодец девчонка. -Какого врача, - изумилась Марья, каких людей? А про замужество? Что вы с ней пожениться должны? -С кем, мама? -Да с Ульянкой же, сынок. -Мама, с какой Ульянкой, ты о чём вообще? Мало того, что она дитя дитём, так у нас многожёнство законом запрещено. Вот моя жена законная Лукерья, Луша... -Ооо, - взвыла старуха, - да мы сговорились уже, ты, что Петя, девку опозорить хошь? Выгони, сейчас же, выгони эту рыжую, никто и не догадается выгони, - упала на колени Марья, - я тебя, Христом Богом прошу, выгони её, женись как положено, на нашенской, на хорошей девушке. Выгони эту... -Мать, успокойся, - разозлился на мать Петя, - сил уже нет слушать тебя, что ты тут устроила, Луша - моя жена, я её люблю, понятно? Не хочешь с нами жить, мы уйдём от тебя, Луша врач, она сюда перевелась, будет у нас пункт свой, в посёлке врач будет, мама...Мы уйдём, мама...уйдём...живи, как хочешь. -Это она? Она, Лушка, тебя от матери отворачивает? Вот, сынок, вот оно... Упала на пол Марья, рот на бок повело, трясётся вся. Эта рыжая, что-то сделала и старухе стало легче. Но не полюбила она Лушку из-за этого, не полюбила... Долго детей у Пети не было, старуха злорадствовала, а она говорила, говорила, женился бы Петр на Уле, уже голопопики бегали бы по двору. Ульянка уехала, учиться в город подалась, с этим лопоухим, вот выучиться, - не теряла надежды Мария, приедет и пододвинет эту рыжую, тогда Петя мигом на ней женится, детей нарожают... Стала замечать старуха, Лушка -то и так белая, что капуста в щах, а тут ну совсем, блёдная, веснухи даже поблёкли. Заболела что ли, кобыла? -Что это с твоей? Улыбается Пётр, прячет счастливые глаза. -Бабушкой скоро будешь, мать... Плюнула сгоряча и ушла... Всё, всё прахом прошло, не видать ей внучат от Ульянки...А от кобылы...даже близко не подойдёт на руки не возьмёт... Тяжело ходила Лукерья, видно было, что мучается... Родила...Ванькой назвали. Старуха слово держит, не подходит, пусть сами, со своим нянчатся... Четыре месяца, как прошло с родин. Пётр на работе до ночи, к полуночи приходит, что за работа такая интересно...эта пехтается одна, успевает и еду приготовить и с дитём, и скотину управить... Она, старуха не лезет, больно надо... Проснулась ночью, ребёнок криком кричит. Что эта полоротая? Не слышит, что ли? -Петь, Петя, чего дитя орёт у вас? Тишина... Встала охая, матушки...Мальчишка в колыбельке криком исходится, а эта спит...ах ты коровушка, спит на полу, посередине хаты...А где же Петя. Подошла, пацана на руки взяла, тот орёт, мокрый весь, попа холодная...Перевернула, сунула в рот марлечку чистую с хлебом, намоченным в молоке положила к себе на печь побайкала, уснул, уснул, козявочка. Что же пойду матерь твою будить, ково на полу разлеглась-то...А где Пётр? Время -то уже, не случилось бы чего... -Лушк, Лушка, ково молчишь?- толкнула, а она застонала батттюшки весь подол тёмный, кровь... -Ох, ты же, божечки, что с тобой девка ?Нечто сделала, что? Ду ра ты, д у р а, Лушка, кобы ла ты эдакая, ну что мне с тобой делать? Застонала, живая. Подстелила тряпок разных, укрыла. -Куды мне бежать? что делать, Лушка...Тебя не бросишь дитё опять же... Та стонет только. -Ты полежи, полежи милая, я до соседев... Дверь скрипнула, крадётся Пётр счастливый, улыбается. -Ты где был? -Мама, что не спишь ты куда? На работе был... -На работе? У тебя жена, вот - вот по м рё т, знаю я твою работу...беги до Кузьмича, бери у него полуторку в район Лушку везти надо, а то помрёт...а с тобой я опосля поговорю... Лежит Лукерья в больнице, сейчас только поняла где она, дверь тихохонько скрипнула, кто там? Свекровь? Тётка Марья...Семенит с узелком. Села у кровати, сухонькая, маленькая, глаз не подымает, тихо заговорила. -Ваню покормила, с собой не повезла, куды такая дорога, я слышь, соседку попросила, она с радостью за дитём просмотреть согласилась, ты не боись, своих семерых вынянчила, нечто нашего забидит. - Услышала слово нашего Луша, радостью обдало...- Ты вот чего девка, голая тут у меня лежишь я те вещи привезла, сейчас воды пойду попрошу, обмою тебя, поди эти и не помыли? Вся кровяная лежишь. Подхватилась и побежала, тут же санитарки с тазиками забегали, засуетились, бабы с соседних коек смотрят завистливо, эх повезло Лушке с мамой, вон как она их тут...костерит всех... -Ты лежи, - говорит Марья снохе, когда чистая, умытая и переодетая Луша, лежит на подушке и тихо улыбается, - сколько понадобится, я хоть кажный день буду ездить, слышала? Удумала она мне, дома поговорим, - шепчет старуха поправляя одеяло, - совсем ума нет, на кого Ваньку и меня старуху бросить решила... Мужики, что оне, сёдня пусто завтра воз, а вот дитё , оно своё родимое...да и свекровь тебе чай не чужая, - шепнула и отодвинулась, смотрит своими глазами хитрыми, что и в старости цвет не потеряли, - ладно Луша, побегу я, завтра приеду,- уже в голос сказала. -Спасибо...мама - шепчет Луша, замерла Марья, обернулась по - девчоночьи улыбнулась и припустила бежать. -Какая у тебя мама, Луша... -Да девочки, она у меня такая, только она не мама, ну мама конечно, мужа моего... -Свекровь? - недоверчиво все спрашивают. -Да, свекровь, я детдомовская, а она мне маму заменила... Да, неправду сказала Луша, но она верит, так и будет. На завтра Пётр приехал, несмело к кровати подошёл, сел рядом голову опустил. -Прости...Прости меня, я такой подлец... -Ничего, Петруша...ты только определись, нужна ли тебе такая работа... -Нет, - подскочил - нет, милая не нужна...мне ты нужна, сын... -И мама - тихо сказала Луша... *** Ох, и кобыла у Марьи сноха. Ну вот за что её любить? Голенастая, громкоголосая, рыжая, глаза на выпучку...Нет, не за что любить...А Марья вот любит...Она давно полюбила просто из вредности скрывала, вместе с ней не спала и переживала, за ночные похождения Петруши. Внука на руки брала и тетёшкала, пока они не видели, ох и полюбила Ваньку...Лушка во двор, Марья к колыбельке... А в ту ночь задремала и проспала, не доглядела, а та, что удумала болезная...от дитя нерождённого избавилась, хорошо хоть не повредила ничего... Марья тогда перетрухнула знатно. Когда сын под утром из больницы приехал, сказала ему, чтобы выбирал, семья или гулянки. Любит ту, пусть уходит. -Я разврата в доме не потерплю, слышал? Лушу с дитём не выгоню, ты мужик, тебе проще в жизни устроиться...Разлюбил? Иди своей дорогой, ко мне приходи, к сыну приходи, ежели лЮбая позволит та, новая...Бабу чуть на тот свет не загнал...ирод. Не за что любить сноху ну совсем не за что. А за что? За весёлый нрав? За голос красивый, особливо кааак затянет "По Дону гуляет", только за одно это расцеловать хочется, за то что в руках у той всё горит? За то что...Да за всё, а особливо за внучат за Ваню, Мишеньку, Андрюшу, Витю и Машеньку... Слава богу, что не повредилось ничего от того, что она сделала, деточек родила ещё, всю жизнь Луша за тот свой грех каялась, что в бреду будто сотворила... Эх, не за что любить сноху Марье было, а она любила...Да так, что дочки обижались, мол, тебе, мама, чужая девка роднее. А как не родная? Рядом, бок о бок, почти тридцать годочков прожили. До глубокой старости дожила Марья... Всех внучат вынянчила правнуков потетёшкала и ушла со спокойной улыбкой и душой чистой...

Катя всё никак не могла к этому привыкнуть и чувствовала себя ужасно одиноко. Катя запрокинула голову и посмотрела в небо. Осень только-только начиналась, небо ещё не было таким низким, как зимой, но Катя знала, что звёзды здесь так плохо видны не по этому. Она вспомнила, вот Кате лет шесть, лето в разгаре, в домах стоит духота, Катя капризничает. «Айда!» - Подмигивает дед, держа под мышкой большое лоскутное одеяло. Они забираются на сеновал. Здесь прохладно, и мягко, и пахнет простором, лугом и полем, на которых росла эта трава, а в большое отверстие под крышей видны звёзды, такие огромные, как глаза кота Васьки. «Дед, а можно долететь до звёзд?» - спрашивает Катя. «Можно. – Отвечает дед. – Всё можно. Ничего невозможного в мире нет. Главное идти и не останавливаться. Вот некоторые люди мечтают о чём-то, и всё ждут, а когда же мечта сбудется. Но ничего не делают при этом. А мечта всё дальше. А потом люди и вовсе забывают о ней и довольствуются тем, что есть. И сами не замечают, насколько они несчастны без мечты». Катя задумалась: «Это вот так: скоро я пойду в школу и мечтаю учиться на одни пятёрки, но если я сама не буду стараться, то ничего у меня не получится?». «Именно так» - одобрил дед. Позже Катя часто забиралась на сеновал. Особенно, когда было грустно. Она смотрела на звёзды и мечтала и верила, что если она не отступится от своих мечтаний, то всё у неё в жизни будет прекрасно. В пятом классе, когда учительница перед всеми ребятами похвалила Катю за сочинение, Катя стала мечтать, что когда вырастет, тоже будет учительницей. В седьмом, когда Катя влюбилась в соседа по парте Серёжку, новенького, который перевёлся к ним, потому что его папа выкупил часть заброшенного колхоза под ферму, Катя стала мечтать, что у неё будет большая семья, в идеале, если с Серёжкой. Хозяйство с размахом и много детей. Катя любила помогать дедушке с бабушкой, возилась с курами, козами, поливала огурцы и варила с бабушкой варенье. А в восьмом классе всё изменилось. Первый раз в жизни Катя поехала на море. Бабушка достала где-то для внучки путёвку в летний лагерь. Катя была в восторге. Море было таким необъятным. Катя добавила, было, в копилку своих мечтаний, мечту ездить всей семьёй на море каждый год. Но когда вернулась из лагеря, её ждали печальные новости. В их доме ночью случился пожар. Сгорели почти все постройки и часть дома, а бабушка с дедушкой погибли от угарного газа. Кроме них у Кати не было никого. Кате не было и трёх, когда её родители попали в аварию. Поехали в город, за подарками к Новому году. Началась метель, и отец не справился с управлением. Катя их совсем не помнила. Дед и бабушка был для неё всем. Оказалось, что у Кати есть какие-то дальние родственники, которые согласились забрать Катю к себе. Нельзя сказать, что тётя Нина и дядя Юра были плохими, просто они были чужими. Жиль другой чужой для Кати жизнью. У них был сын Кирюшка, семи лет. Тётя Нина работала половину дня, а потом водила Кирюшку на бесконечные тренировки, кружки и дополнительные занятия. Дядя Юра работал с утра до вечера, а иногда и в выходные. В субботу тётя Нина успевала сводить сына ещё на пару занятий, сбегать куда-нибудь на маникюр или по магазинам, воскресенье был день уборки и прочих домашних дел. Дядя Юра, если был дома, то перемещался целый день от холодильника к дивану или столику с ноутбуком. Кирюшка, дорвавшись, наконец-то до планшета, играл в какие-то игры. Они даже между собой мало разговаривали, а уж на Катю и вовсе не обращали особого внимания. Катя старалась помочь, чем могла, прибрать, приготовить, предлагала даже водить Кирюшу по секциям, после школы, но тётя Нина чаще отказывалась, почему-то морща нос. С новыми одноклассниками у Кати не сложилось. Поначалу над ней попросту посмеивались, дразнили деревенщиной. Катя, и правда, отличалась от них не только одеждой, но и манерой разговора, привычками. А потом к ней привыкли и тоже перестали обращать внимание. Катя училась ещё старательнее, у неё теперь было больше времени. И надеялась после 11 класса поступить в институт, на педагогический. Но в середине девятого класса тётя невзначай поинтересовалась о её планах. - Деточка, мне кажется, не в твоём случае выбирать. Самое верное, пойти в училище после девятого класса, к восемнадцати у тебя будет уже специальность. Сможешь сама себя содержать. Вот хоть в торговое. Продавцы всегда нужны. Катя поняла, что родственники с нетерпением ждут, пока Катя станет самостоятельной и съедет от них. Классный руководитель очень удивилась, когда Катя сообщила, что не пойдёт в старшие классы, но уговаривать не стала. Так Катя попрощалась с первой мечтой. Но запас мечтаний ещё был. Можно было встретить любимого человека, создать семью, стать хорошей матерью. Пашка стал за ней бегать ещё на первом курсе. Что ни говори, а Катя была красивой девушкой. Да и от деревенских повадок не осталось следа. Пашка был весёлым, душа компании. На втором курсе Катя согласилась-таки пойти с ним на свидание. Нельзя сказать, что она была влюблена, но всё же Паша казался ей неплохим. Сразу после окончания училища, Катя устроилась на работу, к тому же тётя Нина выдала ей небольшую сумму, которую, как оказалась, успела отложить с пособия, которое выплачивалось на Катю. Катя была благодарна и за это, и за всё время, которое провела у родственников, а особенно за то, что ей не пришлось жить в детском доме. Они сняли с Пашей небольшую квартирку. Паша тоже работал, а после работы любил потусить где-нибудь с друзьями, приходя под утро. Катя же пыталась создать уютное семейное гнёздышко. В итоге Паша просто приходил на всё готовое, но даже не обращал внимания на это. И если Катя пыталась поговорить с ним серьёзно на эту тему, или о дальнейшем будущем, то он отмахивался и неизменно говорил: «Не будь занудой». Через год Катино терпение закончилось. Она съехала. Ей было двадцать, но она уже мысленно попрощалась и со второй мечтой. «Хоть на море махнуть» - решила Катя, но заведующая отрезала: «Какой отпуск, работать и так некому. Подожди, наберём штат, там и пойдёшь». «В знойном ноябре?» - вздохнула Катя. Заведующая только покосилась на Катю исподлобья. И Катя как-то со всем смирилась. Работала всё лето, зевала, глядя на баночки с горошком, вечером приходила в пустую квартиру, иногда что-то читала, а иногда сразу ложилась спать. И так по кругу. «Ладно, когда-нибудь потом. Учиться никогда не поздно, да и любовь свою ещё встречу, я молодая, а то, что без отпуска, дак тоже плюс есть, заработаю больше» - говорила себе Катя. Катя посидела ещё немного на лавке и направилась в сторону дома. Подойдя к пешеходному переходу, она задумалась. Отвлёк её грубый окрик водителя: - Ну, чего стоишь?! – Водитель, соблюдая правила, остановился, чтоб пропустить её. «Стою. А ведь, и правда, стою. Почему я стою?» - снова задумалась Катя, махнув водителю, чтоб проезжал. Она вспомнила слова деда: «А мечта всё дальше. А потом люди и вовсе забывают о ней и довольствуются тем, что есть. И сами не замечают, насколько они несчастны без мечты». В первый же выходной Катя поехала в деревню. Она не была здесь давно. Несколько раз она ездила на кладбище, на окраине деревни, даже один раз с тётей Ниной, но в самой деревне ей делать было нечего. Она не хотела встречать знакомых, которым нечего будет рассказать о своей городской жизни, не хотела видеть остатки дома, который так много значил для неё когда-то. А теперь, наоборот, душа потянулась именно к дому, туда, откуда всё началось. Дом так и стоял обугленный с одного края, забор покосился, огород зарос, кое-где виднелись остатки сараев и того самого сеновала. Только баня, которая, как водится, стояла в другом конце огорода осталась целой. Даже спустя годы она выглядела добротно. Катя вошла в дом, а точнее в то, что от него осталось. Странно, ведь, она даже никогда не думала, что эти останки теперь её. Тётя что-то говорила об этом, но Катя не придала значения. Не хотела вспоминать. Теперь она бродила здесь, и ей казалось, что она слышит свой собственный детский смех. «Ох, егоза! Вот дед вернётся, я ему всё расскажу» - кричит с кухни бабушка. И Катя бежит на крыльцо, слыша, как дед уже кашляет в ограде, чтоб первой броситься к нему на шею и задобрить, пока бабушка не успела рассказать о её шалостях. Хотя дед никогда её в серьёз не бранил. Катя и сейчас выскочила на крыльцо, но в ограде, конечно же, никого не было. - Добрый день. Интересуетесь домом? – Услышала Катя. За забором стоял молодой человек. - Интересуюсь. – Катя улыбнулась. – Серёж, ты? Не узнал? - Катя... – Сергей, тот самый Катин сосед по парте, тоже удивлённо улыбнулся. – Столько лет никого не было, а тут еду мимо, смотрю, кто-то в дом зашёл, дай, думаю, посмотрю, мало ли что. А ты как тут? С кем? Как вообще жизнь? Ты надолго? - Я… да я проездом, можно так сказать. – Растерялась Катя. – Как тут у вас? Какие новости? - Новостей-то полно за столько лет. – Рассмеялся Сергей. – Юльку помнишь Летунову, которая во всех спектаклях школьных играла? В театральный в Москве поступила. А Генку? Он тоже в городе сейчас, на ветеринара учится, обещал вернуться потом. Да много кто в город уехал. У вас там совсем другая жизнь. - А ты почему не уехал? – Спросила Катя. - Мне тут хорошо. Я отцу помогаю. Дела неплохо идут. Зато простор, не то, что в городе. Как приеду туда, через час уже задыхаюсь. Ты же помнишь, какое поле у нас, а за ним река, а за рекой лес. - Помню. – Катя мечтательно посмотрела в ту сторону, где в конце села начиналось большое поле. Вспомнила, как бежали они ребятами со всех ног наперегонки и прямо с разбегу прыгали в речку. – Красиво сейчас там, наверное. - Красиво. – Согласился Сергей. – Хочешь, сходим? – Вдруг, предложил он. - Хочу. – Обрадовалась Катя. – Только я б поела чего-нибудь. - Там и поедим. – Подмигнул Сергей. – Термос с чаем у меня всегда с собой, а в магазине как раз свежие булочки. Ничего не изменилось, как и мы бегали в обед, так и сейчас. – Катя вспомнила, как в большую перемену почти вся школа бежала в магазин через дорогу, за горячими пирожками и булочками. В это раз до берега реки они не пошли через поле, проехали на машине. Уселись на старом поваленном дереве. Пили горячий чай вприкуску с пирожками. Серёжа всё тараторил, рассказывал об одноклассниках, а Катя думал, совсем не изменился. Смотрела на желтеющий лес, вдыхала особенный воздух детства, и ей было хорошо. - А ты как? Что-то я всё о наших. Расскажи о себе. – Сказал Сергей, подливая чай. - Да особо и рассказывать нечего. – Сказала Катя, а потом рассказала всё. – В общем, обнулиться приехала. Не так всё пошло, как хотелось. Хочу исправить, пока не поздно. - Молодец. Никогда не поздно. – Одобрил Сергей. Его телефон брякнул. Сергей посмотрел на экран. – Мне пора. – Сказал он, извиняясь. – Куда тебя довезти? На станцию? - К дому обратно. Ещё там побуду. – Попросила Катя. «К девушке своей торопится, наверное. Конечно, симпатичный такой и славный» - подумала Катя. Оставшись одна у дома, Катя решила обследовать баню. Баня была небольшой, но основательной. С просторным предбанником. Катя оглядела печь, попробовала растопить. К её удивлению, огонь занялся, дым тянуло по дымоходу, как будто ей пользовались только вчера. Очень быстро в бане стало тепло. Катя сидела, глядя на танцующие огоньки пламени, которые отражались в её глазах. От этого казалось, что в голове у Кати созрел хитрый план. И это было так. - Здравствуйте, тётя Галя. Не узнаёте меня? – Катя стояла перед прилавком поселкового магазина. - Катерина? – Прищурилась продавщица. - Я. – Улыбнулась Катя. – Вам сменщица не нужна? - Да нет, есть у меня. Одноклассница твоя, кстати, Таня Демидова. А ты что это, вернуться решила? - Решила. Работу вот ищу. – Огорчилась Катя. - Дак ты на ферме спроси у Валерича. У них всегда рабочие руки нужны. - Спасибо. – Ответила Катя и попрощалась. Николай Валерьевич – это и был папа Сергея. Ну вариантов не было. Катя зашагала в сторону фермы. - Катя, опять ты? – Обрадовался Сергей, завидев её. – А ты что ж не сказала, что к нам зайдёшь? Вместе бы поехали, я же как раз сюда торопился. У нас тут всё автоматически, но пригляд всё равно нужен. Вечерняя дойка. – Сергей развёл руками. «Не к девушке, значит, торопился» - подумала про себя Катя. И эта мысль её обрадовала. А вслух сказала: - Я остаться решила. Тётя Галя мне сказала, что у вас работа есть. - Есть. – Улыбнулся Сергей. – Пойдём к отцу, потолкуем. - Кать, ты здесь? – Услышала Катя тихий голос Сергея. - Здесь. – Катя выглянула из бани. - Я одеял тебе привёз, подушку. Помягче и потеплее. – Сергей стоял в вечерних сумерках. - А чай есть? – Катя тихонько рассмеялась. - Есть. – Рассмеялся в ответ Сергей. - Ничего, обживусь. Пока тут. Главное, что тепло, а там помаленьку и дом в порядок приведу. Долгов, наверное, накопилось. – Катя вслух строила планы. - Ты молодец. – Похвалил Сергей. – Смелая. Ты знаешь, я так рад, что ты вернулась. - Да? – Удивилась Катя. - Да. Я ж ещё тогда в седьмом классе в тебя влюбился. Думал, надо же, как повезло, с самой красивой девчонкой посадили. А потом всё думал, может, вернешься когда-нибудь. – Сергей посмотрел на Катю. - А я вернулась. – Ответила она и взяла его за руку. *** Катя выучилась потом заочно на педагогическом, как и хотела. Работает в той самой школе, где училась когда-то сама. Нагрузку, правда, большую не берёт пока, забот много. Хозяйство большое, трое ребятишек и муж умница, за всеми уход, да пригляд нужен. На месте старого обгоревшего дома давно стоит новый. С большой верандой. Катя выходит туда по вечерам и смотрит мечтательно в небо. «То ли ещё будет» - думает она. Вот только на море ездят редко. Ими тут хорошо. P.S. Всем добра и только тёплых историй) Заранее приношу извинения за ошибки, которые могут встретиться))

- И мне понравилось… Я весь магазин облазила, думала, уйду без покупок! И в самый последний момент увидела это платье! Я в него влюбилась! Летом на день рождения Маринки в нем пойду. - Нет, в нем не ходи, - сделав серьезный вид, произнес Федор. - Почему? – расстроенно спросила Арина. - Потому что тогда ты будешь красивее именинницы. А так нельзя. Арина рассмеялась, а Федя подумал, какой красивый смех у его жены. - Да ну тебя! Женщина подошла к зеркалу, еще раз любуясь обновкой. Небесно-голубое платье и впрямь ей шло, на его фоне серые глаза Арины казались ярко-голубыми. Федор тоже любовался своей женой и чувствовал, как на душе становится тошно. Он все еще ей не сказал… Не знал, как это сделать. Надеялся, что все наладится… - А мы когда в отпуск собирались? – посмотрев через зеркало на мужа, спросила Арина. - В сентябре… - охрипшим от волнения голосом ответил муж. - В сентябре… Надо будет к этому времени купальники посмотреть. А то у меня только два. Этого будет мало. Федор прикрыл глаза. Нет, нельзя и дальше скрывать правду. Ему хотелось ее уберечь, но он понимал, что не выйдет. Придется рассказать. - Ариша, сядь, пожалуйста, - проговорил мужчина. Женщина развернулась, все еще улыбаясь. Но затем увидела серьезное лицо мужа, и улыбка померкла. - Что случилось, Федь? – испуганно спросила она, присаживаясь рядом со своим супругом. - У меня плохие новости… - Господи… Не томи, что такое? Все живы-здоровы? Мама в порядке? - Все здоровы! – успокоил ее Федор. А затем, взяв ее руки в свои, проговорил, - моя фирма обанкротилась. Арина смотрела на супруга, пытаясь осознать сказанное. Поженились они пять лет назад. Федор был старше Арины на десять лет, но девушка на тот момент безумно в него влюбилась. И возраст не был помехой. Тогда дела Феди только-только пошли в гору, и никто не смог бы обвинить Арину в том, что она с ним из-за денег. Да и все, кто знали их пару, видели, как супруги любят друг друга. Говорят, что некоторые браки заключаются на небесах. Это был их случай. Они были, как две половинки целого. В их совместной жизни не было никакой грязи. Не было ни лжи, ни обмана. Федин бизнес после свадьбы полез в гору. Он начал сразу много зарабатывать, и супруги быстро сменили маленькую двухкомнатную квартирку на большой дом. Обзавелись машинами, стали часто летать на отдых. И их и так безоблачная жизнь стала еще лучше. Федя считал, что если мужчина вступает в брак, он априори берет на себя обязательства по содержанию семьи. Жена может работать, но ее деньги не должны быть основным доходом. Поэтому он даже не знал, сколько получает Арина. Обычно, она все тратила на себя: салоны красоты, магазины, всякие милые женские штучки. Порой Арина закупала продукты, оплачивала какие-то небольшие счета, но все это было по ее желанию. Основная роль добытчика была на Федоре. Ему так было комфортнее. А теперь он вынужден признаться в провале. И в своей слабости. Федя даже подумал, что, если после краха его бизнеса, Арина захочет уйти от него, он ее поймет. Ведь он не выполнил свою задачу. - Как давно все плохо? – тихо спросила Арина. - Несколько месяцев. Думал, что выплыву, но нет. Сегодня компания официально объявлена банкротом. Мне жаль… Федя опустил голову. Ему было стыдно смотреть любимой женщине в глаза. - Почему ты мне об этом не говорил? – несколько обиженно спросила Арина. - Не хотел тебя в это втягивать. Надеялся, что сам справлюсь. - Федя! – возмутилась жена. – Мы же семья. В горе и в радости, помнишь? Неужели ты думал, что я буду тебя любить в радости, но не поддержу в горе? - Я просто не хотел взваливать это на твои хрупкие плечи, - вздохнул он. - Ладно, - с улыбкой погладила его по плечу Арина. – Мы справимся. Что ты планируешь делать? - Не знаю, - произнес Федор, вздыхая. – Надо подбить счета, понять, сколько у нас денег. Устроюсь куда-нибудь на работу. Потом, может, получится заново открыть свое дело… - Так, - встала с дивана Арина. – Платье я верну. - Даже не вздумай! – подскочил Федор. – Оно тебе так идет, и так тебе нравится. - Ничего, - успокоила его жена. – У меня целый гардероб платьев, да и к Маринке на день рождения в нем неприлично идти, ты же сам сказал. Федя улыбнулся, чувствуя, как у него щемит сердце. - Его стоимость равна стоимости продуктов на полмесяца. Нам это сейчас важнее, - добавила Арина. – А потом, когда все наладится, я куплю себе другое, еще лучше. Вечером супруги подбили бюджет. Если немного затянуть пояса, да и с учетом зарплаты Арины, полгода они точно смогут спокойно жить. - В крайнем случае, продадим одну из машин, - проговорила женщина. - Я с завтрашнего дня начну искать работу, - уверил ее Федор. – Если не удастся найти что-то приличное, то пойду грузчиком, курьером, таксистом… Да кем угодно! На твоей шее сидеть не буду. Арина молчала. Она думала о чем-то своем, словно подсчитывая что-то в голове. - Федь, ты говорил о том, что хочешь начать другой бизнес… - Да, у меня есть идеи, но, боюсь, сейчас нет финансовой возможности. Да и страшно снова прогореть. - Ладно, подумаем, - проговорила Арина. Полночи она не спала. Женщина знала, что Федор из тех, кто хватает удачу за хвост. В нем есть та самая предпринимательская жилка. И если он сейчас испугается, то и впрямь до конца жизни будет работать каким-нибудь курьером. А такая работа не для него. Ему нужно что-то постоянно развивать, придумывать, строить бизнес-процессы. И дело даже не в деньгах. Дело в том, что каждый должен заниматься своей работой, которая приносит помимо денег еще и удовлетворение. Утром Арина попросила рассказать мужа, какая у него идея для бизнеса. Выслушав, она решила, что это очень достойный вариант, и действительно все может получиться. - Сколько нужно денег для старта? – спросила она. Федор назвал цифру, и она была немаленькая. - Плюсом, в ближайшие месяцы прибыли не будет ожидаться. Там только-только затраты начнут окупаться, - грустно проговорил Федя. - Я подумала, давай мы обе машины продадим. И тогда денег для старта хватит, - уверенно заявила Арина. - Нет-нет, - тут же возразил мужчина. – Тебе до работы добираться не близко, без машины никак нельзя. - Знаешь, Федь, - улыбнулась супруга, - когда я была маленькой, я ходила в музыкальную школу. Находилась она на другом конце города. Три раза в неделю после школы я садилась на автобус, ехала на нем около получаса, а потом пересаживалась на трамвай и ехала еще минут сорок. И, что удивительно, для меня это было абсолютной нормой. Потому что других вариантов не было. И сейчас я не развалюсь, если какое-то время поезжу на автобусе до работы. К тому же там всего полчаса ехать. - И до автобуса еще минут двадцать идти, - хмуро проговорил Федор. - Я тут за зиму набрала лишних пять кило. Надо их сбрасывать. Поэтому, если ты считаешь, что сможешь осуществить задуманное, дерзай. - А вдруг не получится? – испуганно спросил мужчина. Вот вроде у него деловая хватка, в бизнесе он не уступает, да и может быть жестким в работе. А сейчас сидел, как испуганный мальчишка. Потому что не деньги боялся потерять, а доверие жены разрушить. - Не получится, значит, возьмешься за что-то другое. Я в тебя верю, любимый. Подруги Арины, узнав, что произошло, все, как одна твердили, что она дура. - Не дело это, мужика содержать. Пусть бы работать шел! А то ты пашешь, а он там бизнес-планы рисует! Да и одно дело уже загубил, сейчас и второе завалит, - говорила одна. - Зачем ты предложила машины продать? Я бы никогда свой автомобиль не отдала. Он сам обанкротился, пусть и думает, где теперь деньги брать, - утверждала другая. - Ох, девчонки, - лишь улыбалась Арина, - я своего мужа люблю и поддержу его в любой ситуации. А еще я ему верю и доверяю, как бизнесмену. А вас послушать, так для вас брак – это только безграничное счастье. И, знаете, мне жаль ваших мужей. На вас они положиться точно не смогут. Подруги тогда обиделись на Арину и со злорадством ожидали, когда их семья по миру пойдет, благодаря доброте и наивности подруги. Но этого не случилось. То ли поддержка жены и ее вера помогли Федору, то ли ему судьбой было предначертано управлять собственным делом. Уже через год их благосостояние вернулось в норму. А спустя еще некоторое время, даже приумножилось. Они снова купили по машине, и даже лучше, чем те, что были у них. А как-то днем, когда Федор шел из своего офиса на обед в ближайшее кафе, он наткнулся на витрину магазина. Там стоял манекен, и на нем было то самое голубое платье, которое его жене больше года назад пришлось вернуть, потому что у них не хватало денег. Федя ни минуты не думал. Он тут же купил его, а вечером подарил Арине. - Серьезно? То самое платье? – с восторгом спросила она. Признаться, она уже и забыла про него, столько всего за это время произошло. - Я считаю, что ты достойна самого лучшего. И на следующий день рождения Маринки иди в нем. Плевать на именинницу. Пусть все видят, что мне досталась самая лучшая женщина на свете.

- А мне не у кого отпрашиваться, - смеётся Пашка, - да и вообще, это же общественное поручение – женщин поздравить. - Девочек, - уважительно поправил Григорий, - директор совхоза так и сказал: «поехать в Бережки и поздравить девчат, там передовая бригада… грамоту отвезти и подарки подарить». Гришка и Пашка, сами не ожидали, что новый директор совхоза распорядится поздравить именно бригаду Бережковскую. Наверное, потому что грамота из области пришла. А тут аккурат – 8 Марта. Вот впопыхах и организовали. С одной грамотой не поедешь, решили косынки подарить. Ну а чего ещё придумаешь? Про цветы и в голову никому не пришло, взять их негде, да и не принято вроде как. «Светит месяц, светит ясный, светит белая луна, - запел Пашка. Григорий подхватил: «Осветила путь-дорожку мне до милого двора» Так-то бы на машине быстрее, но дорогу замело, хоть и начало весны на календаре. Но тут, в таёжном краю, снег почти до мая лежит. Вот и распорядились лошадь выделить. Лошадка – она ведь проберется, не подведёт. - Если бы летом, так на моем мотоцикле вмиг домчались, тридцать шесть лошадиных сил у моего «Урала» – хвастается Григорий, - а тут всего одна лошадиная сила, - он кивнул на Орлика, который вдруг сбавил шаг. Небо было серым, будто сизой плёнкой затянуто и никакого проблеска от солнышка. Да ещё лес мрачно стоял по обе стороны, и потому казалось, что уже вечер. - А ты был в Бережках? – спросил Пашка. - Давно, кажется, в детстве, по ягоду в эти места ездили… а чё тут делать ещё, глушь, тайга… - А я вообще не был. - Орлик замедлил шаг и свернул на едва видневшуюся снежную дорогу. - А чё это он? – спросил Пашка. – Разве сюда? - Дед Василий говорил, что Орлик знает дорогу, не раз сюда катался, - подсказал Гришка, - надо же, животина – не машина, знает, куда везти. А вот машину сам ведёшь, куда повернёшь – туда и приедешь. Вскоре появились Бережки – несколько домишек, укутанных снегом, теснились почти у самой тайги. Наступлением весны здесь и не пахло. - Куда теперь? – спросил Павел. - Да вон, кажется, клуб у них, - он понукнул коня, направив к одноэтажному старому строению. - Ну держись, девчата, счас поздравлять, да целовать будем, - раздухарился Григорий. - Тебе Наташка чуб не выдергает? – хихикнул Павел, зная о ревнивой жене друга. - А откуда ей знать? У нас же общественное поручение. Возле крыльца, как два огромных белых медведя, лежали сугробы, а само крылечко аккуратно подметено, ни единой снежинки на нём. Привязав Орлика и забрав подарки, широко распахнули двери и вошли в помещение. - Здорово, девчонки! – Гаркнул Григорий. - Здорово… девчата, - сказал Павел и запнулся. Небольшая комната, в которой возле стены стояли старые сидения, в центре два стола, а вокруг стулья; за столом сидели пожилые женщины в цветастых платках и телогрейках, потому как в клубе было прохладно. Увидев молодых мужчин, все обернулись и замерли в растерянности. - Вы откель, внучики? – спросила старушка, сидевшая с краю. Гришка сразу вспомнил комсорга Валеру Волынского. Должность у него хоть и серьёзная, но характер - лишь бы посмеяться. Гришка подумал, что Валера специально не сказал, что надо поздравить бабушек, насочинял, что молодёжная бригада тут… А вместо молодёжной – бабули-пенсионерки. Самой молодой Антонине Липкиной – шестьдесят. Она тут ещё и завклубом. - Ребята, да вы никак из района? – спросила Липкина. - Ага, - ответил Пашка, - из райцентра… то есть, нет, мы из совхоза… мы это… поздравить вас приехали… И тут бабули, а было их человек десять, поднялись как по команде и потянули парней за стол. – У нас тут… ну вроде как девичник, - пояснила Липкина, - собрались праздник отметить, принесли, кто чем богат. А богаты женщины были соленьями, отварной картошечкой, солёными грибочками, выпечкой, в том числе пирогами и булочками. И всё это яство предстало перед глазами парней, проделавших путь по снежной, морозной дороге. - Замёрзли, соколики? – спросила самая старшая из всех баба Дуня Гордеева. – Так отогрейтесь... а то может щёки растереть? - Не-не, не надо, - увильнул Пашка. – Мы это, поздравить хотели по поручению… директор совхоза сам бы приехал, да не получается пока… - Да мы знаем, новый теперь директор-то, ничего, мы люди не гордые, а у него работы невпроворот, - согласились бабушки. Грамоту приняли и сразу отложили в сторону, никто её и не прочитал, все старались угодить приезжим: накормить, обогреть, подбодрить. - Так у нас подарки, - вспомнил Пашка и достал из коробки платки. Простенькие были платочки – чисто знак внимания. Но женщины так обрадовались, будто что-то ценное подарили, и каждая примеряла, оставляя на плечах. - Согрейся, милок, - предложила баба Катя и пододвинула самодельную наливку. - Так я за рулём, - смеётся Григорий, - ну то есть, «за конём», возница я. - Да, чай, не заблудитесь, - успокоили женщины. Антонина Липкина взяла баян и развернула меха. «Светит месяц, светит ясный, - запела она и все дружно подхватили. Парни, отогревшись и захмелев, смотрели на женщин с симпатией. – Девчонки, дорогие девчонки, - сказал Пашка, опустошив ёмкость с наливкой, - с Международным вас днём… женским! Антонина заиграла плясовую, и даже самые пожилые не удержались и вышли в круг, прихватив за руки Павла и Григория. А те и не сопротивлялись. Женщины были столь гостеприимны, язык не поворачивался отказать им. «Я и так, я и сяк, я и зайчиком, - затянула баба Катя, притопывая рядом с Пашкой - Как хочу я танцевать с этим мальчиком!» Парни не заметили, как время прошло, вечером хватились, что пора возвращаться, а то ночь застанет. Антонина Липкина проводила ребят на улицу. Орлик, успев отдохнуть, готов был везти обратно. - Очень, очень приятно, - сказал Гришка, - не знали, какие у вас в Бережках люди хорошие. - Ой, милок, да ты захмелел и запамятовал, - рассмеялась Антонина, - это не Бережки, это деревня Васильчиково, - поправила Антонина. - Как Васильчиково? – испуганно спросил Пашка. И тут на глаза ему попалась вывеска на здании клуба: «Клуб д. Васильчиково» - Как так? – спросил Гришка, протрезвев. – Так мы в Бережки ехали. - Так это в другой стороне, - растерянно ответила Антонина, догадываясь, что случилась путаница. - Так чё, Волынский не шутил, когда сказал, что молодёжную бригаду надо поздравить, - пробормотал Пашка, - вот мы влипли. Они плюхнулись в сани и поехали домой, обвиняя друг друга в невнимательности. - А грамота? а подарки? – кричал Пашка. – Это же не им. Это для передовиков, что в Бережках. И платки тоже туда. - И чё предлагаешь? Вернуться и подарки отобрать? – спрашивал Гришка, понукая Орлика. - Не знаю. Но нам за эти подарки такой нагоняй будет… короче, отправит директор совхоза забрать платки… - Эх, надо было сразу, - сокрушался Григорий, - вернуться, извиниться и забрать подарки… - Ага, они нас обогрели, накормили, повеселили, а мы им – возвращайте платки! Нормально – да? - Плохо дело, чую, влетит нам. Хотя мне по любому влетит, там Натаха уже, наверное, со скалкой стоит у порога, меня ждет, запах сразу учует. - Признался Гришка. *** На другой день парни стояли перед начальством, переминаясь с ноги на ногу. Директор совхоза, которого недавно назначили, ещё только осваивался и многого не знал. - Вы что, не могли название деревни прочитать? – спросил он. – Вы же днём поехали. Ну ладно, ошиблись, но на самом клубе надпись должна быть… - Да это не мы, это дед Василий коня другого подсунул нам, а этот конь только и знает дорогу до Васильчиково, вот и свернул в неположенном месте. А надпись мы потом уже увидели… Комсорг Волынский хихикнул. – Дед Василий, значит, виноват и его конь Орлик… а сами вы первый раз, ничего не знаете… - Знаем, но заплутали. - Ну а грамоту как вручали? - Да как… отдали, да и всё. Там бабули сразу с угощеньем, - Григорий осёкся, понимая, что сказал лишнее, про угощение надо было молчать. - Ладно, дали промаху, - сказал своё слово директор совхоза Владимир Иванович Якушев, - теперь исправлять надо. - Вот пусть эти шалопаи исправляют, - предложил Волынский, указав на парней. - Ну-ну, давай без этих словечек, все виноваты. Начальству некогда, вот и отправили первых попавшихся, - заступился директор. - Ладно, сам съезжу в Бережки, поздравлю девчат хотя бы после праздника, - пообещал Волынский. - Вот и хорошо, а я в Васильчиково наведаюсь, - согласился директор совхоза. – А то получается, стоит деревенька на отшибе, забыли про неё… Кто там хоть живёт? - "Девчата", - усмехнувшись, сказал Пашка, - там такие бабули, фору любому дадут. - Да остались там вдовы ветеранов, сплошь пожилые, - пояснил Волынский, - разъехались все, а эти остались, из своих домов никуда… - Ну вот и познакомимся, - сказал Якушев. Дорогу к тому времени расчистили, большие машины след проложили, поэтому директор поехал с водителем на УАЗике. На том самом повороте чуть не забуксовали, но пробрались до деревни. В клубе как раз была Антонина Ефремовна Липкина - печку протопила, чтобы помещение не остыло совсем. Увидев гостей, сразу поняла причину приезда. - А вы никак наш новый директор совхоза? – спросила она. - Он самый. Липкина виновато опустила глаза. – Тут неувязочка вышла, вы уж простите, не взглянула я на грамоту, не прочитала, кому предназначена… ей Богу, не хотели мы, не знали. – Она вернула грамоту директору, подошла к столу, накрытому красным сукном, и взяла стопочку аккуратно сложенных косынок. – Возвращаем подарки, потому как не для нас они… - Погоди, Антонина Ефремовна, не спеши, - Якушев, расстегнул полушубок, снял его. – Зови своих бабушек, слово сказать хочу. Минут через пятнадцать потянулись бабули в клуб. Несмотря на возраст – дисциплина образцовая. Все пришли, кроме деда Матвея, он на такие мероприятия уже не ходит, спину прихватило. - Прости, Владимир Иванович, не распознали, кому подарки-то, - сказала баба Катя, - все до единого собрали и возвращаем. Якушев взял стопку платков и сам стал вручать каждой. – Ваши это платки, ваши. Это вы нас простите, что, порой, наведаться, не успеваем. Так что с праздником… девочки. И тут солнце хлынуло в окно, сквозь плотно прикрытые шторы, и будто улыбнулось всем. А в ответ улыбки от бабушек – они сами, как цветы, расцвели. - Слушай, Владимир Иванович, а ребята у вас славные, вы уж их не ругайте, мы тут так погуляли, что и не припомним, когда ещё такое было. Якушев рассмеялся. – Не буду ругать, наоборот, похвалю. Вы лучше скажите, какие вопросы, чем помочь. - Да вот печка в клубе совсем плоха стала, печку бы переделать… печник нужен. - Потеплеет, сделаем. И про дорогу помню... только, дорогие женщины, с дорогой труднее, не обещаю в скором времени. - Да это ладно, - махнув рукой, говорит баба Катя, - ты нам печку, печку замени, а то приедут ещё какой раз ребята… не хочется их заморозить, - с улыбкой сказала она. *** Ругать Павла и Григория Якушев не стал. Но и хвалить передумал. Всё-таки есть вина парней, внимательней надо быть. В общем, случай забылся, а вот в Васильчиково долго ещё вспоминали, как приехали их поздравить на 8 Марта и как назвали девочками. А если по правде, все мы в душе - девчонки.

Пётр и Надя Кузьмины жили дружно. Старшая дочь Наталья пять лет как замужем, внучка подрастает. Ну, а Юрка в десятом классе. Сами-то Кузьмины крепкие оба, но ростом невысокие. А вот сын… Сын Юрий к десятому классу по комплекции как взрослый мужик: и ростом, и силушкой Бог не обидел. Да и лицом красив, - не заметили родители, как парень, словно верба, вырос. - Ну чё, нашла? – спрашивает Пётр. - Да нашла, язви вас, закинете куда ни попадя, а мне ищи. – Надежда проверяла карманы, чтобы чего лишнего в стирку не бросить. А то ведь бывало и так: не проверишь карманы, а там купюра может оказаться. Был случай, как бабушка Петра (это ещё в семидесятых было) выстирала червонец – по тем временам немалые деньжата. А нынче-то новые деньги, - конец девяностых на дворе, скоро двухтысячный настанет. Ну да ладно, не будем отвлекаться. Выворачивает, значит, карманы Надежда, мелочь всю выгребла, какие-то болтики нашла, батарейка завалялась – ну чисто мальчишеский набор в куртке сына. - Юра-аа, - слышат Кузьмины девичий голосок под окнами. Тишина. Потом снова: - Юра-ааа… - Ну глянь ты, слышишь, Юрку кличут, - подсказывает Пётр. Надежда к окошку, а там Людка, дочка продавщицы Тамары Игнатьевой. - Нет его дома, - открыв окно, сообщает Надежда. - А когда будет? – спрашивает девчонка. - Да придёт к вечеру… а ты чего хотела? - Да так просто, - отвечает Людка. - Зачастили, однако, девчата к нашему Юрке, - говорит Пётр. - Рано ему ещё, - ворчит Надежда, - школу пусть закончит. Да ещё ведь армия, - она тяжело вздохнула и сердце ёкнуло, как подумала про армию. Ну а сама полезла во внутренний карман, чувствует, чего-то напихано там, - стала доставать скрученные бумажки. – Вот ведь насобирал макулатуры, - ворчит Надежда и бросает бумажки к печке. А одну так и достала развёрнутой, а там написано чего-то. Надежде на глаза попался незнакомый почерк… вроде и не собиралась, а прочитала: «Расписка. Если забеременею, то ничего предъявлять Юре Кузьмину не буду. Света.» - Это чего такое? – бормочет Надежда и перечитывает расписку. В голове начинает проясняться, что к чему. Она поднимает остальные бумажки, разворачивает и читает такие же расписки, но другим почерком написанные и уже другие имена видит. Надежда, обомлев, насчитала пять расписок, и имена все разные. И все клялись, что претензий предъявлять не будут, если вдруг наступит беременность. - Пе-ееть, Пе-еетя, - зовёт Надежда осипшим от ужаса голосом. - Ну чё там ещё стряслось? Машинка что ли не работает? - Да какая машинка? Ты глянь, чего тут написано… это что, наш Юрка что ли… Пётр читает расписки, переглядывается с женой. - А может это не его? - А чье? Твоё что ли? - Да ты что несёшь? Сволочь что ли я последняя? Тут вон подпись и фамилия: Ленка Леонченко… это же дочка нашего ветеринара… она же с Юркой в одном классе учится… До Петра, наконец, дошло и он покраснел от злости. – Компот мне в рот! Это чё получается… это он с ними… со всеми… - А-аа, понял… а я чего говорю? Я тоже самое и говорю, - заплакала Надежда и руки затряслись. – Ты глянь, тут пять расписок, это Юрка со всеми ими что ли… когда же мы сына проглядели? - А может он это… ну может видел какой раз, как мы с тобой… - Пётр покраснел ещё больше. Надежда от негодования замахнулась на мужа полотенцем. – Не сочиняй, когда такое было… уж мы и так втихаря… молчу и не пикну… - Тогда где же он, кобель этакий научился? – зарычал Пётр, тряся расписками. – Это какого-такого «кина» насмотрелся… ах ты.. бык-осеменитель… - Чё делать-то, Петя? Расписки-то эти, что филькина грамота… случись чего, так и принесут нам все его подружки в подоле… чё делать-то будем? Надежда забыла, что затеяла стирку. Пётр сел за стол и стал нервно стучать костяшками пальцев по нему. - Да не барабань ты так, а то как по мозгам прямо, и так тяжко… - Что делать, спрашиваешь? – повторил Пётр. – Дождёмся нашего «осеменителя» и разберёмся. Юрка явился часа через два. К этому времени Пётр и Надежда «выпустили пар», и можно было хотя бы найти силы поговорить. - Это что? – спросил Пётр и указал на расписки. – Это откуда? Юрка сразу покраснел. – А это где нашли? - В куртке твоей нашли! – Пётр схватил расписки и стал трясти перед носом сына, хотя сын был уже выше ростом. – Ты что, решил нам внуков раньше времени «настрогать»? - Пап, ну чё ты, какие внуки… там же всё написано… - Юра, ты хоть соображаешь, что все эти бумажки только для сортира годятся? – спросила Надежда, едва сдерживаясь. Много хотела сказать сыну, но мысли путались, слова забывались. - Не, ну а чего, они же сами… они сами просили… ну вроде того, что со мной… а я взял и расписку попросил, там же подпись… - Подпись, говоришь? – спросил Пётр и поднялся. – Там печати не хватает, так я тебе её счас поставлю: Пётр замахнулся и «угостил» сына ремнём. Юрка отскочил в сторону и возмущенно закричал: - Они же сами просили! Расписки же есть… Тут пришла мать Петра Анисья Степановна и застала момент наказания. Раскинув руки в стороны, бросилась на сына. – Оставь дитё! Белены что ли объелся? Чего на Юрочку кидаешься? - Уйди, мать, не мешай! Пока ты его молочком от любимой коровки поила, у него «женилка» выросла… и он этой «женилкой» всех девок осеменил… - Ну чё ты, откуда всех? – обидчиво сказал Юрка. - А что, разве не всех? – спросила Надежда. – А чего же так? Не успел что ли… а? Или может это не все расписки? - Да все это расписки… не было больше никого. - Да чего у вас тут случилось? – завопила Анисья Степановна. – На вас лица нет… а Юрочка, верба моя ненаглядная, красота моя, побледнел-то как… - Ага, сначала покраснел, а потом побледнел, язви его… бабник… - Юра, вот скажи, кто такая Марина? – немного успокоившись, спросила Надежда. - Ага, вам скажи, отец снова с ремнём кинется… - Не кинется, толку-то теперь ремнём махать, - успокоила Надежда. Все четверо сели за стол. Юрка сидел, опустив голову, боясь взглянуть на родителей. – Марина… это… ну это…. Ивашина Маринка… - Матушки мои, - ахнула Надежда, - так ей вроде как восемнадцать стукнуло, старше тебя кобылка… это как же… ты ведь младше, тебе-то шестнадцать ещё… - Ну-ууу, она сама подошла на танцах в клубе, сама предложила… ну чё я виноват что ли, если они сами… со мной хотели… - А ты расписку попросил, - ехидно сказал Пётр. - Ну да, попросил… подстраховаться решил… - Тьфу, страховщик липовый… а с их родителей тоже расписки взял? И как тебе такое в голову пришло? – снова вскипел Пётр. – Хотя, чего я… не той головой ты думал… - А Света… - Ну это Светка Зорькина… - А сегодня Людка приходила, вызывала себя… Юрка снова покраснел. – Ну я же говорил…. домой не приходить… да и вообще, Людка не моя… - А чья? - Не знаю. В это время камешек стукнул в окно. Юрка посмотрел и хотел подняться. - Сидеть! – Приказал отец, сам встал и открыл окно. – Не выйдет он… и чтобы духу твоего здесь не было… иди, уроки учи! Анисья Степановна, поняв, в чём дело, стукнула себя худощавой рукой в грудь. – Ой, лихо какое, ой девки, пас… куды, погубят мальчонку. Да разве же Юрочка виноват, да он у нас красота ненаглядная, а эти по… тас… кухи… - Мама, перестаньте причитать! – Остановила Надежда. – Надо думать, что дальше делать… того и гляди, придут с претензией… Пётр стукнул кулаком по столу: звякнула сахарница, вскрикнула Анисья Степановна, вздрогнули Надежда и Юрка. – А если придут… женим… вот так-то… девки пляшут. И никакой ему учёбы… раз «женилка» выросла, пусть женится… и в скотники пусть идёт навоз кидать… и пусть сам кормит семью. Как тебе такой расклад, сынок? Юрка вздохнул и снова опустил голову. В скотники идти не хотелось, он хотел на механика учиться, а про женитьбу вообще не думал. - Я больше не буду, - пробормотал он. - Ну-ну, поглядим. – Сказал отец. – Короче так, со школы сразу домой. Дома по хозяйству управляешься, потом за уроки. Никаких девок, никаких расписок до самой армии… - Петь, а вдруг кто-нибудь, - Надежда показала на расписки, - вдруг кто-нибудь… - Женим тогда и всё! – Распорядился Пётр. Уже после того, как Анисья Степановна ушла, по-прежнему жалея внука, Кузьмины снова усадили сына за стол и долго вели разговоры о поступке, который его вовсе не красит. Надежда краснела, не зная, как поговорить на щепетильную тему, и в конце, концов, вышла из кухни. Пётр тоже пыхтел, раздувал ноздри, придавая значимости происшедшему событию, и как мог рассказывал о последствиях и ответственности. Юрка осмелел и под конец разговора даже упрекнул: - Раньше надо было беседы проводить. В последующие полгода Кузьмины жили в страхе, приглядываясь к местным девчонкам, не появился ли у кого живот. Особое внимание уделялось всем, кто оставил расписки. Но всё было тихо. Никто не забеременел и Юрка благополучно окончил школу, ушёл в армию. Через месяц к Кузьминым пришла Люда, его одноклассница (это которая Юрку тогда вызывала) и попросила Юркин адрес. Кузьмины уже не боялись, поэтому спокойно показали конверт, решив, что Люда как раз одна из тех, кто расписки писал. «Пусть пишет, - решили родители, - всё веселей сыну будет… там, ведь не мёд». *** Когда Юрка вернулся, в тот же день поехал на мотоцикле к Людмиле. Надежда и Пётр, растроганные возвращением сына, не стали нравоучения читать, - вырос давно, сам пусть думает. Через два месяца Юрий объявил, что женится на Людмиле. А еще признался, что Люда как раз та девчонка, которой он нравился с восьмого класса, но никаких расписок она не писала, потому как ничего, абсолютно ничегошеньки у них не было. И она единственная, кто написал ему в армию и письма отправляла до самого конца службы.

У следующей калитки Полина Михайловна останавливаться не стала. Аккуратный свежевыкрашенный штакетник, окружавший двор ее бывшего мужа, защитой мог послужить разве что от Аннушкиных вездесущих коз. - Петрович! Старый ты хрыч! Где ты есть?! Как не нужен – так не выгонишь! Точит, как пенек на болоте, под окнами! А как понадобился – так ищи его! Петрович! - Что ты, сердешная, вопишь, как на пожаре? – спокойный и такой знакомый голос раздался за спиной и Полина Михайловна подпрыгнула от неожиданности, как молоденькая. - Тьфу, ты! Чуть до греха не довел! Да чтоб тебя, разлюбезный! Ходи за мной! - Случилось что? – Сергей Петрович нахмурился. - Борька опять набедокурил! Повторного приглашения не понадобилось. Сергей Петрович, кивнул, метнулся в дом так быстро, как только смог, и, свистнув, на всякий случай, Полкана, потопал за спешащей дальше по улице Полиной. То, что жена у него барышня неугомонная, Сергей знал давно. С самого первого дня знакомства. Маленькая девчонка-первоклашка со смешными тоненькими косичками смирно сидела рядом с ним за партой после торжественной линейки. Слушала учительницу с приоткрытым от удивления и осознания серьезности момента ртом, и делала вид, что не замечает, как сосед по парте поглядывает на нее. А после окончания урока так отходила его новеньким портфелем, что у Сергея не осталось никаких сомнений – с соседкой по парте ему повезло и лучше девчонки просто быть не может! Они дружили, пока учились в школе, ревностно оберегая то странно-теплое и нежное, что тихо зрело между ними. А сразу по окончании школы, еще до того, как Сергея призвали в армию, расписались, уломав родителей, и доказав всему поселку, что их чувства были чем-то большим, чем детская влюбленность. А потом были дети и был дом… И была хорошая, пусть и не простая, жизнь. Ровно до того момента, как Сергею не исполнилось пятьдесят, и какой-то противный мелкий бес не поглумился над ним, подсунув встречу с молодой, но дурноватой, Манькой-веселушкой. Маня была тридцатилетней разбитной бабенкой, которая приехала в поселок на постоянное место жительства. Прибыла, вышла из автобуса, самостоятельно сгрузив два чемодана с нажитым за свою непутевую жизнь нехитрым имуществом. Одернула коротковатую курточку на своем единственном сыне: - Что, Борька? Укачало? Ничего! Пройдет! А потом уперла руки в бока и оглядела маявшихся на остановке, в ожидании отправки автобуса, женщин. - Здорово, бабоньки! Мужики-то у вас тут есть? Или перевелись все? - А ты кто такая будешь? – бойкая Аннушка не упустила момента поймать за хвост новую сплетню. - Я-то? А самый страшный ваш кошмар! Прячьте любезных, милые! Я замуж хочу! Заявление это было встречено дружным смехом. Никто не понял тогда, что Маня вовсе не шутила. Все женщины в поселке были уверены – мужик существо независимое, но требующее заботы и тепла. И если получает эти постоянные в должном количестве и нужного качества, то никуда денется. Как же они ошибались! Маня на мелочи размениваться не стала. Обжилась немного, огляделась по сторонам хорошенько, да и выбрала Сергея. А что? Мужик умный, рукастый, дети, вон, какие красивые! В самый раз! Вот только Сергей внимания на Маню совершенно не обращал, как она ни старалась. Полной ноль! Без вариантов! Но Маня была бы не Маня, если бы сдавалась после первой неудачи, и отступалась от своих желаний так легко. Она притихла ненадолго, выжидая нужного момента, а потом ударила так, что ахнул весь поселок, а Полина поняла, что даже долгая семейная идиллия, в которой не могло, казалось, быть места предательству и лжи, может закончиться в один миг, оставив после себя только руины от когда-то теплого домашнего очага. А началось все с того, что Полина приболела. Почти сразу после веселого двойного юбилея, ведь с мужем у них даты рождения почти совпадали, она заметила, что что-то не так. Странный кашель донимал день и ночь, тянуло левую руку, а перед глазами иногда плавали противные черные мушки, и голова кружилась так, что приходилось искать место, где можно было бы присесть и отдышаться. Поначалу Полина списала это на усталость. А ну-ка! Сколько времени и сил было потрачено на организацию праздника?! Весь поселок гудел два дня, отмечая их с Сергеем юбилей. Поздравления, подарки, пожелания долгих и счастливых лет жизни… Хорошо! Только готовила Полина этот праздник вместе с дочерью и соседками почти неделю, чтобы накрыть хороший стол и не ударить в грязь лицом. Иначе, какая же из нее хозяйка?! И как же тут не устать? Но недомогание не проходило. Становилось только хуже. И Полина решила заняться этим вопросом. А как же?! Второй внук на подходе, а Сергей еще одну теплицу поставил. Детям помогать надо! Хозяйство, огород, то, се… Некогда хандрить! Дети Полины, давно уже живущие в городе, мигом организовали матери лучшие условия для того, чтобы понять, что же не так со здоровьем. А Сергей остался дома присматривать за хозяйством. Вот тут-то Маня свою партию и разыграла. Раз-другой попросила соседа пособить по хозяйству, а потом подгадала так, чтобы, приехавшая из города Полина, застала ее вместе с Сергеем. Что уж эта искательница приключений подсыпала в стакан Сергея, так и осталось загадкой. Знала, видать, что и как сработает. А только Полина, вернувшись из города, застала такую картину маслом, что вылетела из дома без оглядки и больше уже не переступала порога того жилища, которое на протяжении многих лет строила вместе с мужем своими руками. Спасло Полину то, что в поселок ее привез в этот день сын, а не рейсовый автобус. Он, видя состояние матери, даже в дом заходить не стал. Сгреб задыхающуюся Полину в охапку, затолкал в машину, и рванул в город, молясь только об одном – успеть! Успел… Обошлось… После случившегося, Полина больше года жила у дочери, дыша внуками и пытаясь привести душу свою в порядок. Сергей же, который даже не сразу понял, что произошло, решение о разводе, которое Полина приняла единолично, обсуждать отказался наотрез. - Чего удумала?! Не будет этого! - Сама решу. Эх, Сережа! За что же мне такой позор… Плакать Полина не стала. Ушла в детскую, к внукам, прикрыла за собой дверь, и замолчала на долгие полгода, не желая даже с детьми обсуждать то, что случилось. Только в детской она находила покой своей израненной душе. Обнимала внуков и дышала ими, понимая, что отбери кто-нибудь у нее это тепло детских ручонок и слюнявых поцелуев, и пиши-пропало. В поселок она возвращаться не планировала. Но жизнь – штука сложная. И иногда заставляет танцевать такую кадриль, что остается только диву даваться. А единственно правильным решением остается подстроиться под музыку обстоятельств и убавить шаг, плавно вписавшись в танец. Очень осторожно. Так, чтобы не толкнуть тех, кто по прихоти затейницы судьбы, зашаркает рядом с тобой. Почти сразу после того, как Полина получила документы о разводе, пришла новость, которая заставила ее очнуться и взять себя в руки. Слегла мать Полины. А брат, который жил рядом с родителями и до этого хоть изредка, но помогал, несмотря на то, что любил принять за воротник и не раз выслушивал от родителей по этому поводу, наотрез отказался ухаживать за ней. Пришлось Полине возвращаться в поселок и сменить Аннушку у постели матери. С братом у Полины разница в возрасте довольно большой, а отношения сложными. Никто уже и не чаял, что мечта Полининого отца о сыне станет реальностью, когда жена, пряча глаза от смущения, сообщила ему, что снова станет матерью. Полина, который на тот момент было уже пятнадцать лет, не на шутку испугалась. - Мам, а если… - Никаких если, Полюшка! Все будет хорошо! Бравада матери Полину не убедила. А потому, она молча и решительно отстранила мать от плиты и взяла на себя все ее обязанности по дому. - Поля, я же здорова! Все в порядке со мной! Что ты так тревожишься? - Мам, пойди отдохни, а? Береги себя! А тут я сама как-нибудь. Чай, не маленькая! Брат Полины, Иван, появился на свет здоровым и в срок. Отец нарадоваться не мог на сына, а мать не уставала хвалить Полину. - Девочка моя! Благодаря тебе этот мальчишка свет увидел! Помощница моя золотая! Полина от всех похвал в свой адрес только отмахивалась и не спускала глаз с братца, который, встав на ножки куда раньше, чем было положено, куда-то все торопился, умудряясь раз за разом набивать себе шишки даже на самом ровном месте. Где и когда родители, нещадно балующие мальчишку, умудрились упустить его, Полина не понимала. Ведь ее любили не меньше и наказывали точно так же, несмотря на то, что девочка. Но то, что у нее при таком воспитании превратилось в желание стать лучше и соответствовать чаяниям родителей, у брата трансформировалось в какое-то уродливое подобие известного лозунга: «сильнее, выше, быстрее». Причем, последнее слово этого девиза – «вместе», братец Полины забывал напрочь, считая семью просто придатком к своему желанию прожить жизнь так, как хотелось. И если Полина все это видела и понимала, то родители, до поры до времени, списывали капризы младшенького на сложный характер и, как это ни странно, на пол. - Поля, ты же девочка! А он – парень! Ему положено быть упрямым и себе на уме! Мужик растет! - Мам, что-то мне подсказывает, что мужиком быть – это не рогами в ворота упираться. - Ой, да много ты понимаешь! Время покажет! И оно показало… Брат женился, стал отцом, а потом пустился во все тяжкие, сваливая вину за свое поведение на кого угодно, кроме себя. Виноватыми оказались родители, которые «не воспитали, как положено», Полина, которая «не нашла времени, чтобы поговорить по-человечески», и Аннушка, которая ни разу даже слова плохого мужу не сказала, терпя все его выходки и мечтая о том, что он одумается. Аннушка, несмотря на всю свою любовь, растоптанную и изничтоженную под корень тумаками и незаслуженными оскорблениями, ушла от мужа сразу после того, как он в пьяном бреду заявил, что его сын ему вовсе и не сын. Похож, мол, на соседа, и мало ли с кем Анюта время проводила, пока муж на заимке вкалывал. Вынести такого оскорбления материнское сердце Аннушки, конечно, не могло. И она вернулась в родительский дом, решив, что так для ребенка будет лучше. Чем слушать пьяные бредни родного отца, лучше вовсе никакого не иметь. Родители Полины приходили с разговором, просили примириться с непутевым своим отпрыском, но Аннушка стояла твердо – ребенок и его будущее важнее, чем ее любовь. А, значит, никакого примирения не будет. Ведь для того, чтобы мириться, нужны двое. И сколько бы она не трясла своим мизинцем перед мужем, если с его стороны такого желания нет, то и жизни никакой не будет. Аргументы невестки были, по мнению матери Полины, несостоятельными, но принять их все-таки пришлось. И Аннушка воспитывала ребенка одна, так как папаша, кричавший на каждом углу о своих правах, ни разу даже не подумал вспомнить о своих обязанностях. Помогали родители Полины и сама Поля, которая племянника любила не меньше своих собственных детей. Семья приобрела странные формы, но продолжала оставаться одним целым, как бы странно это ни звучало. И сын Аннушки, который совершенно не знал своего папу, лишь изредка встречаясь с ним на улицах поселка, прекрасно понимал – у него есть две бабушки, дед, тетка и двоюродные брат с сестрой, которые всегда будут рядом, что бы ни случилось. Аннушка проводила сначала свою мать, за которой ухаживала почти десять лет, мечтая, что та все-таки встанет и оправится от затянувшегося недуга. Потом помогла досмотреть бывшего свекра, которого так и называла все годы, прошедшие с первого дня знакомства, отцом. И готова была досмотреть и свекровь, но Полина решила, что это будет уже чересчур, а потому, приняла решение вернуться в родной поселок, несмотря на то, что Сергей так и продолжал жить там и регулярно передавал через детей просьбу к жене одуматься, и вернуться в родной дом. - С Сережей-то сойдетесь, Полюшка? – Аннушка, встретив, обняла бывшую золовку и посторонилась, пропуская ее в небольшую родительскую спальню. - Нет, Анюта. Не хочу. Да и не ко времени этот вопрос. Потом поговорим. Привет, мамочка… - Полина зашлась, увидев мать, но тут же взяла себя в руки. Не дело! Маме и так тяжело, а тут еще она со своими слезами да проблемами! Не пойдет так! Вместо года, отмеренного матери, Полина просидела у ее кровати целых три. Заставляла есть, пить, вставать и потихоньку водила ее за руку. А еще пела колыбельные по ночам, когда иссякало у мамы всякое терпение и глухой стон все-таки прорывался, выворачивая душу Полине, что ловила каждый вздох, каждое слово, и мечтала лишь об одном – чтобы происходящее оказалось страшным сном, не имеющим с реальностью ничего общего. Брат Полины не появился в родительском доме ни разу. Он не пришел даже в тот, когда две женщины, ухаживающие за его матерью, переглянулись, после оборвавшегося на половине тихого вздоха, и приняли то, что случилось со слезами и благодарностью: - Отмучилась… О том, что брат уехал из поселка, Полина узнала лишь через неделю, когда Аннушка пришла к ней, села рядом, поправляя черную повязку на льняных волосах, в которых затерялось уже немало седины, и спросила тихонько, боясь потревожить золовку неуместным вопросом: - Как жить, Полюшка? Как не упустить своего ребенка? Ведь у меня тоже сын… А ну, как скажется отцов характер? Что тогда? Полина, которая плакала день и ночь, понимая, что осиротела окончательно, вздохнула, и обняла Аннушку, забыв на минуту о своих печалях и гоня чужие: - У твоего сына помимо отцова наследства, еще и твоя часть есть. И нечего тебе бояться! Светлый у тебя мальчишечка растет! В мать. Такой же добрый, как и ты! Я же вижу! - Как удержать его, Поля? Родители твои ведь тоже сына своего любили… - Знаю. Только ты родительскую любовь куда лучше, чем они понимаешь. Знаешь, что не только волю нужно давать, но и укорот, когда придется. И сын твой все понимает. Начудил – ответ держать будешь! А, человеком хочешь стать – так отвечай за себя! И за слово свое, и за поступки! А мой братец этой науки не знал. Думал, что ему все дозволено. Потому и ведет себя так. Аннушка вздохнула, принимая утешение: - Бог ему судья! Пусть живет, как знает. А мы по-своему попробуем… Ступала по своему пути Аннушка осторожно, но твердо. И спустя время поняла, что стыдиться ей за сына своего не придется. Племянник Полины вырос, выучился, и уехал служить на Дальний Восток. Да там и остался после службы. Завел семью, детей и все звал к себе мать. Но та отказывалась уезжать из родного поселка, с радостью принимая у себя внуков на все лето, и даря поддержку Полине, которая так и жила одна в родительском доме, раз за разом отвечая отказом на требование Сергея перестать дурить и вернуться к нему. А время шло… Сменялись зимы и весны. Пустел постепенно поселок. И оставшиеся в нем старики качали головой вслед уезжающей молодежи, понимая, куда ее несет, но отказываясь принимать то, что она покидала родные места. Из молодых на весь поселок остались только Борис с женой, да пара семей, которые по каким-то своим причинам переехали из города, удивив и порадовав печалившихся стариков. - Авось, да не сгинет наш поселок! А то, вон, все грозятся автобус отменить! Говорят, что не к кому тут его гонять! А мы, что? Не люди?! Оно и понятно, что молодые нужны… Но мы-то тоже ничего себе еще! Вон, Полину взять! Ни дать ни взять – байкер! Мотоцикл свой водит так, что только пыль из-под колес! Сын ей все предлагает машину купить, а она в отказ! Не желает! Или Аннушка… Таких роз, как у нее, днем с огнем не сыскать! Из города приезжают, чтобы такую-то красоту у себя рядом с домом посадить. А Анюта с каждым цветочком, как с ребенком разговаривает! Пошепчет, приголубит, а они и цветут потом всем на радость! Простой, вроде, секрет, а не всяк его понимает! С приезжими Полина общалась поскольку постольку. Люди занятые, детные. Что попусту языки чесать? В помощи никогда не отказывала, но в компанию не набивалась. А вот с женой Бориса, Любой, сошлась близко. А все потому, что та сама к ней пришла. - Полина… - Михайловна я, - помогла большеглазой девчушке, удивленная ее появлением, Полина. Любаша мялась на пороге, не зная, как начать разговор, и сердце Полины не выдержало. Дите – дитем ведь! - Проходи. Садись. Что хотела? Оказалось, что немногого. Выросшая в детском доме и почти ничего не умеющая делать по хозяйству, Люба устала от упреков мужа, который привез ее из города, посулив райскую жизнь в собственном доме, и решила просить совета у той, что показалась ей добрее остальных. - А почему ко мне пришла, а не к Аннушке, к примеру? - Не знаю… - Люба пожала плечами, и улыбка, легкая, светлая, как и вся эта девочка, не озлобившаяся почему-то, после всего пережитого, на весь мир, словно зажгла маленькое солнышко в доме Полины и та, каким-то десятым чувством поняла, что у нее только что появилась еще одна дочка. Разве могла Полина пройти мимо? Разве могла не подхватить на лету эту хрупкую былинку, которую безжалостная судьба заставляла плясать то менуэт, то мазурку под странную, фальшивую музыку? С этого дня дом Полины был открыт для Любаши и ее сына, которого та приняла от насмешницы судьбы, как самый дорогой подарок. Борис, сын той самой Мани, которая давно уже оставила этот мир, замерзнув под забором собственного дома в морозную предновогоднюю ночь, пока сын отбывал службу в армии, жил так, как научила его в свое время мать. Не оглядывался назад. Но и вперед тоже смотреть не желал. Жил одним днем, считая, что радовать нужно не кого-то, а себя. А огладываться на других – это терять драгоценное время, которого и так отмеряно слишком мало, и потому, лучше использовать его на всю катушку. Чем он и занимался усердно, заслужив свое прозвище – Борька-бабник, и то и дело получая на орехи от обманутых мужей, которые не жалели своего времени, чтобы найти Казанову областного масштаба. География Борькиных похождений была весьма обширной, но город в нее почему-то не входил. То ли Борис боялся связываться с городскими, то ли были еще какие-то причины, а только «любовь» он обычно искал в соседних поселках, иногда выезжая за пределы области, а потому Люба о его похождениях поначалу даже не догадывалась. Впервые о том, чем радует сердце ее муж, Любаша узнала, когда носила первенца. Развела руками удивленно, не веря фельдшеру из соседнего поселка, которая решила «открыть» ей глаза на происходящее, и покачала головой: - Не верю! Не желая оскорблять мужа недоверием, молчала о том, что узнала, но все-таки не выдержала и как-то вечером, после ужина, спросила: - Борь, болтают тут всякое… Правда это или глупости? Ты мне скажи, как есть. Я тебе мешать не стану, если полюбил. Борис отставил пустую тарелку, приказал поставить чайник на плиту, а потом встал и очень спокойно, не замахиваясь, отвесил жене пару увесистых оплеух. - Получила? Еще вопросы будут? Люба растерянно промолчала, понимая, что продолжать будить лихо точно не стоит. Ее детство и юность, проведенные в детском доме и интернате, научили ее очень простой вещи, которая отлично помогала выживать в предлагаемых условиях. Хочешь жить – молчи! Не соглашайся, делай по-своему, но тихо! Поднимешь голос – и как знать… Последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Инстинкт, выработанный годами, сработал и на этот раз. Люба молча пристроила перед мужем чашку с чаем, поставила на стол тарелку с пирожками, которые напекла под присмотром Полины, и, сославшись на головную боль, попыталась было уйти. Но Борис, откусив сразу половину пирожка, коротко скомандовал: - Сядь! И больше не произнес ни слова. Люба сидела рядом с ним, пыталась осмыслить случившееся, и понимала, что ее воображаемая счастливая семейная жизнь, только что закончилась, так и не успев толком начаться. О том, что произошло, она не рассказывала никому. Даже Полине. Понимая, что идти с ребенком ей некуда, так как очередь на жилье, в которой Люба стояла уже больше двух лет, за это время почти не сдвинулась с места, она решила, что нужно для начала подготовить соломку, а потом уже ломать дрова. Люба съездила в город, прошла по инстанциям, и вернулась в поселок совершенно без сил. Выхода, казалось, не было… Уходить с младенцем на руках из дома, где, пусть и не любили, но хотя бы терпели, ей было страшно. А потому, Люба решила, что гордость – гордостью, а ребенку будет лучше с отцом, который, хоть и не жалует ее, но на одежду и еду никогда не скупился, а для будущего малыша и вовсе приобрел все самое лучшее, наплевав на известную примету, которая гласила, что до родов покупать ребенку нельзя ничего. Полина, конечно, поняла, что с Любой творится что-то неладное. Но как ни старалась, вытянуть из нее ничего не смогла. - Любаша, я не знаю, что у тебя стряслось, но хочу, чтобы ты знала – у тебя есть, куда пойти! Дом есть! Я тебя приму в любое время. - Спасибо, конечно. Да только у меня свой дом пока есть, - покачала головой Люба, даже не заметив, что проболталась ненароком о том, что тревожит душу. – Лучше расскажите мне, как это – быть мамой… Как любить ребенка своего? Я этого не знаю… Строго надо? Или наоборот, ласково? Как правильно? Полина внимательно посмотрела на Любашу и сменила тему, понимая, что если та не хочет говорить, то лучше не лезть в душу до поры до времени. О том, что творится в доме соседа, Полина узнала совершенно случайно. Приехала как-то из города, от сына, и шла, не спеша, по улице, раздумывая, что бы такое приготовить на ужин, чтобы не возиться долго. Сдавленный крик со стороны Борькиного огорода Полина услышала не сразу. Ветер отнес его в сторону реки, словно пытаясь утаить от Полины, то, что происходит, но краешек сдавленного стона все-таки задел ее. И она кинулась на помощь, еще не зная, что ее ждет за высоким бурьяном, которым порос край огорода. Ее появления Борис не заметил. Он охаживал жену тяпкой, которой та еще минуту назад полола картошку, приговаривая: - Я тебя научу мужа уважать! Ишь, удумала! Отчет от меня требовать! Размечталась! Знай свое место! Люба, которая даже не думала требовать каких-то там отчетов, а просто наводила порядок на огороде, вовсе не ожидая, что муж вернется с работы так рано, понятия не имела, о чем тот говорит. Откуда ей было знать, что очередной рогоносец, который, сам того не ведая, больше полугода делил жену с Борисом, все-таки проучил ее непутевого мужа, да так, что тот остался без работы и без пары коренных зубов. Разглядеть лицо мужа Люба даже не успела, так как он подлетел к ней сзади, толкнул в спину и выхватив из рук тяпку, запрыгал чертом по грядкам, не давая ей даже поднять голову, чтобы закричать. Тот стон, который услышала Полина, был единственным. Впервые, после того, как Полина взяла в руки трость, она порадовалась, что у нее больные ноги. Иначе, как она смогла бы защитить Любашу, если под рукой, кроме этой тросточки, красивой, даже изящной, подаренной детьми, ничего не было. Подарка Полина не пожалела. Трость приказала долго жить, но Борис на время затаился, оставив жену в покое и понимая теперь, что за нее есть кому заступиться. Правда, хватило его ненадолго. И вот теперь Полина спешила как могла, собирая подмогу, так как сынишка Любы прибежал с утра, перепуганный и зареванный, крича: - Бабаня! Помоги! Каким-то десятым чувством Полина поняла, что одной тростью теперь дело не обойдется. Борис молчал почти три года, не трогая жену, а это значит, что в этот раз он церемониться не станет. Полина спешила по улице, слыша за спиной твердую поступь Сергея и причитания Аннушки, и ругала себя последними словами за то, что не настояла на том, чтобы Люба приняла ее помощь. - Что делать будем, Поля? – догнал ее окрик Аннушки, но Полина лишь прибавила шаг, понимая, что счет идет на минуты. - Ах, ты ирод! Ты что ж творишь! – Полина ворвалась во двор дома Бориса, и тот замер на мгновение от неожиданности, но тут же снова опустил кулак, превращая лицо Любы в странную уродливую маску. Она лежала на ступеньках веранды, уже не реагируя ни на что и только светлые, голубые, словно незабудки, растущие у Аннушкиного забора, широко открытые глаза, безучастно смотрели в небо. Сергей отодвинул с пути Полину, и вскинул ружье. - Борька! Этот окрик Борис услышал и понял куда лучше. Он медленно опустил кулак и отпустил ворот Любиной кофты. - Отойди. Голос Сергея был глух, но Борис понял – не сделай он того, что требовал от него этот старик, и его просто никогда не найдут. Да и кто станет искать человека, на которого зуб у большей части мужского населения окрестных поселков? Мало ли, кто и как решил свести счеты за поруганную честь? Проще будет сделать вид, что Борьки-бабника никогда и не было на этом свете. Полина кинулась к Любе, а Аннушка вцепилась в ошейник Полкана, не давая огрызающейся собаке помочь хозяину. - Беги, Боря! – почти ласково посоветовала она, и Борис отступил, сделав шаг, другой, а потом, и правда, побежал, боясь даже оглянуться, потому, что понимал – Сергей держит его на мушке. Люба шевельнула губами, силясь что-то сказать и улыбнуться ревущему испуганному сынишке, но Полина остановила ее. - Не надо, Любушка! Не сейчас… Врач больницы, куда привезли Любу, выслушал пояснения Сергея, так как Полина с Аннушкой толком не могли объяснить ничего, то заливаясь слезами, то перебивая друг друга грозясь посадить «этого ирода». - Повезло вашей соседке. Если бы не вы, то все могло закончиться намного печальнее. Да, придется провести у нас какое-то время. Ушибы, сотрясение, ребра и рука сломаны… Но это все пройдет почти без последствий. А вот душа… Душу лечить ей придется куда дольше, чем сломанные кости. И я хотел бы знать, есть ли у нее родные или близкие, которые могли бы помочь ей на первых порах? - Обижаете, доктор! А мы на что?! – насупился Сергей. – Пусть и вывели нас в резерв, поскольку возраст уже не тот, но что-то мы еще можем. В обиду Любу больше не дадим! Не думайте! - Да мало ли! Нынче все твердят, что человек человеку волк, и думать надо только о себе. Современные понятия… А девушка, я так понимаю, сирота? - Я тебе, доктор, так скажу. – Сергей свел брови, глядя на врача. – Про понятия эти, о каких ты твердишь, я знать ничего не знаю! И не сирота она! Есть, кому за нее заступиться! Наша вина, конечно, что раньше не вмешались в это дело. Тут ты прав! Но теперь уж глаз с нее не спустим! - И хорошо! – повеселел, внимательно слушающий Сергея Петровича, врач. – Значит, резерв, говорите? - Резерв! – серьезно кивнул Сергей Петрович, и попросил. – Вы моим девчонкам накапайте чего-нибудь. Валерьянки там, или еще чего покрепче. Переволновались они очень. - Сделаем! – кивнет врач, и первым протянет руку Сергею Петровичу. Люба поправится. И в дом Бориса она больше не вернется. Полина соберет свои вещи, отдраит до скрипа родительский дом, и привезет ключи в больницу. - Держи, Любаша! Живите! - Что это такое? – Люба удивленно распахнет глаза, глядя на эту маленькую, седовласую женщину. – А вы?! - А я к Сергею вернулась. Подурили, и будет. Чай, не маленькие уже. Пора и честь знать. - Дети ваши против не будут? Ну, что я дом займу? - Нет. Они со мной согласны. Дом – твой, если захочешь. Нельзя человеку без дома. И мои мама с папой меня бы поняли. Они говорили, что жизнь прожить – не поле перейти. Сложно это. И если ты на этой дороге кого-нибудь не поддержишь, когда в этом будет нужда, то и тебе никто не поможет, если что случиться. У тебя мальчик, Любушка. Есть для кого жить. А Бориса не бойся. Он в поселок больше не вернется. - Откуда вы знаете? - Так, он сам мне сказал. Приезжал намедни. Вещи собрал, и сказал, что уезжает. Денег вам с сыном оставил. Немного, конечно, но и то хлеб! - Вы взяли?! – Люба дернулась, и тут же упала обратно на подушку. - Не рыпайся! Что ты! Рано тебе еще! – засуетилась Полина, а потом строго глянула на Любу. – Взяла! И на алименты тебе подать тоже помогу. С паршивой овцы, хоть шерсти клок. Сына заделал? Должен платить! Спорить Люба не стала. Сжала легонько сухие, тонкие руки Полины и повернула их ладонями кверху. Прижалась губами, целуя то одну, то другую. - Спасибо… Люба досмотрит сначала Аннушку, а потом и Полину. Не отдаст ее даже детям, уважая желание приемной матери уйти на покой в собственном доме. - Не надо! Пожалуйста… Она не хотела в город… Полина уйдет тихо и спокойно ранним весенним утром. Люба войдет в комнату, неся ей завтрак. Распахнет окно, впуская в комнату птичьи голоса и ароматы цветущего сада, а потом, поняв, что случилось, будет долго сидеть у ее постели, перебирая, словно драгоценные бусинки, воспоминания. А потом вытрет слезы, точно зная, что сказала бы по этому поводу Полина, и поцелует еще раз те руки, которые так щедро дарили ей любовь и защиту. - Не буду, я! Не буду… Спасибо… Мама…

И ухаживал за собой кое как – и не побриться мог. Неделю. И в несвежей рубашке на свидание прийти. Матери хватало забот со Славиком, за Денисом она не следила. Врачи отговаривали Наташу рожать. И о рисках предупреждали. И теперь получалось, что правильно отговаривали-то. Во время родов резко подскочило давление. Ребёнка спасли, маму – нет. Если бы сразу отправили на кесарево сечение, может и обошлось бы. Но Наташе почему-то с больными почками позволили рожать самой. А ему-то, Денису, что теперь делать?! Он смотрел на сморщенное личико в конверте и совершенно не понимал, что дальше. И ведь говорил он Наташке: не надо нам детей! Раз отговаривают врачи, если они так предупреждают – ну и обойдёмся мы. Ты есть у меня, я – у тебя, и хватит нам. Обязательно всем плодиться, что ли? Но Наташе хотелось. И вот, пожалуйста. Она ушла куда-то далеко, откуда ещё никто не возвращался, а Денису-то всё это зачем? - И что мне с ним делать? – задумчиво спросил он. Никаких чувств. Недоумение, раздражение. Желание забиться в угол и оплакивать свою жену. Молодую и красивую. А тут кулёк какой-то… - Хотите оставить? – вздохнула акушерка. – Чего ж сразу не сказали? Надо бумаги подписывать… Слово «оставить» немного отрезвило Дениса. Хватит. Он уже им жену оставил. А обратно получил вперёд ногами. Денис принёс пищащий конверт домой. Дома его мать, злая и раздражённая, отмыла квартиру и приготовила место для ребёнка. Он понимал маму: у неё была своя жизнь, и класть её на внука она не собиралась. Да видимо придётся. Мать была человеком недобрым. Мужа своего, отца Дениса, запилила до смерти – он умер пять лет назад от инсульта. Поплакав, мать пустилась во все тяжкие. Не по мужикам пошла, в смысле, а занялась жизнью. Стала ездить в путешествия дважды в год, нашла подработку через интернет, увлеклась рисованием – неплохо получалось, кстати. Подумывала заняться йогой или пилатесом, постриглась, помолодела. Стала уже подумывать, не начать ли встречаться с мужчинами, когда случилось… то, что случилось. Мать стала свободной после смерти отца, увлечённой, радовалась жизни, но… добрее она не стала. - Надо же было обязательно на больной жениться, да, сынок? – язвительно прокомментировала Светлана смерть невестки. Денис подумал, что сейчас задохнётся. Ему бы поддержку бы… но это же его мать. Он привык за почти тридцать лет. - Что делать будешь? На меня, поди, рассчитываешь? Он поднял на неё глаза, полные муки. - Может, хотя бы после похорон обсудим? - Да ради Бога. Она, не забывая отпускать едкие комментарии, помогла и с похоронами, и с поминками. А вот теперь подготовила место для малыша. Кровать Денис собрал сам. Вчера. Толком не помнил, как собирал. На глаза то и дело наворачивались слёзы. Как-то собрал, и слава Богу. Они с Наташей заранее не готовились к появлению ребёнка. Учитывая её диагноз. Мол, плохая примета. В итоге, ничего не сработало – Наташа умерла. А Денис чуть не спятил, организуя похороны, поминки, готовясь к выписке сына из роддома. Спасибо матери, конечно. Хоть и злая, но не бросила. Светлана, злясь и раздражаясь, заботилась о ребёнке. Одновременно учила Дениса – всё показывала ему. - Учись! Я с тобой до смерти сидеть не буду. - Да не надо про смерть-то! – морщился он. - Слушай, не зли меня, ей Богу! Я ему помогаю, он ещё недоволен. Как назвал-то отпрыска своего? - Никак не назвал. Думаю. - Слушай, сынок, а ведь ты не хотел ребёнка. Вот Наташка тебе подсуропила, конечно. Неужели вы не обсуждали, как назовёте? - Мам, да хватит уже! Ну не трави ты мне душу-то! Наташка его хотела… значит, надо вырастить как-то. - Как-то. В том и дело, что вы всё делаете как-то. Женитесь как-то, рожаете вон как! С размахом. Был человек – нет человека. Зато родила. Теперь расти тут его вместо неё. Как-то! И так всё это зло и жестоко говорила мать, что Денис разрыдался. А следом и мальчик без имени шести дней от роду заплакал. И стало понятно, как пусто и мрачно в доме несмотря на то, что в нём появилась новая жизнь. Света махнула рукой на Дениса, взяла ребёнка на неласковые руки и принялась механически качать. - Имя придумай! – только и сказала она. Назвали Славкой. Вячеславом. Как-то растили – у всех растут, и у них рос. Ругались, конечно – с такой матерью невозможно не ругаться. Светлана даже не умилялась на первые достижения Славика – вот что это за человек? - Ма, смотри, он ползёт! - Вот это да! – не оборачиваясь, с сарказмом отвечала Светлана, моя посуду. – А теперь смотри, чтобы не заполз никуда. Загулил. Присел. Пополз. Потом приподнялся и пошёл. Потом начал ступать уверенно. Хорошим мальчиком рос Славик, жаль что без любви. Денис иногда улавливал в сыне черты покойной жены, но это было нечасто. В основном он видел в ребёнке причину, по которой приходилось в тридцать лет жить с мамой. Нет, если не брать во внимания сарказм Светланы и её жёсткую критику, они неплохо сработались. Отпускали друг друга на волю – Света даже однажды улетела на неделю к морю, правда Денис за эту неделю чуть не свихнулся. Он что-то зарабатывал, конечно, работая администратором на складе. Жить можно было. А вот нанять няню было не на что. В таком режиме они прожили четыре года. Денис всё обдумывал, как изменить ситуацию. Света говорила: - Может, ты женишься? Будет у ребёнка мачеха, молодая. Молодой-то проще с детьми, чем мне. Последние нормальные годы ведь у меня крадёте! Денис изредка встречался с девушками, но как-то не слишком они его впечатляли, чтобы жениться. Да и он их, если уж начистоту. Потому что был Денис постоянно уставший, замученный и не выспавшийся. И ухаживал за собой кое как – и не побриться мог. Неделю. И в несвежей рубашке на свидание прийти. Матери хватало забот со Славиком, за Денисом она не следила. - Я бы женился. Не на ком. – пожимал он плечами. Мать разражалась какой-нибудь злобной тирадой, и всё дальше шло своим чередом. - Денис?! – он шёл домой, когда услышал этот удивлённый возглас справа от себя. Голос был смутно знакомым. Он повернул голову. Увидел Маринку – свою подругу и одноклассницу. Не виделись они… неприлично давно, в общем, не виделись. - Маришка… - растерянно сказал он. А говорили, в Москве. Говорили, вышла замуж за богатого. Приехала, наверное, навестить кого-то! Родителей… Он и сам не понял, как так вышло, что они обнимаются. При этом Марина поглаживает Дениса по голове, как маленького, и говорит: - Ш-ш-ш. Всё хорошо. Ну чего ты? Он расплакался, оказывается. Денис так устал за эти годы… просто от того, что не с кем было поговорить. Всё выплеснуть, что накопилось на душе. Он позвонил матери. Отпросился, так сказать. Марина потащила его в какой-то ресторан. Там они немного выпили, хорошо закусили – Денис даже забыл, когда он так проводил время. Да никогда, кажется. - Ты чего напрягся? - Слушай… я как-то не подумал. А чем за всё это платить? Марина отмахнулась. - Денег – хоть одним местом жуй. Про деньги хоть не думай. - У тебя-то как дела? - Я развелась. Разбогатела. Приехала навестить маму с папой. - Когда уезжаешь? Марина смотрела на Дениса. Боже, как она его любила когда-то! Так любила, что узнав о его женитьбе на чахлой Наташке, собралась за один день и укатила в столицу. Тогда она так злилась, что желала Наташке сдохнуть. Кто ж знал, что исполнится? Да понятно, что Марина не при чём! Наташка была с детства вся больная. Так что, и не удивительно. Удивительно другое: что Денис в ней нашёл. - Давай переспим. – вдруг сказала Марина. Он подавился кофе. - Чего? – прохрипел, пытаясь откашляться. - Нет, ну если ты до сих пор в трауре… И тут он расхохотался. Марина подумала, умом тронулся. Может, нельзя было в таком ключе о его покойной жене? - Прости. - Да. - Что – да? - Да. Давай переспим. А по поводу твоей шутки… знаешь, я за четыре года с мамой оброс бронёй. Как только она по этому поводу не изгалялась! - Сочувствую. – Марина помолчала. – Гостиницы-то в этом городе есть? - Забыла за одиннадцать лет? - Просто никогда не пользовалась. Лёжа в темноте, Марина боялась дышать. Её переполняло счастье. А Денису лезли в голову какие-то странные мысли… почему он не переспал с ней до того, как женился? Может, тогда и не женился бы. Наташка – такая далёкая сейчас – была бы жива. Мать довольна. Не было бы Славика, конечно… был бы кто-то другой. - Почему ты разошлась с мужем? - Мой муж – олигарх. Он меня подобрал прямо в аэропорту. Случайно заметил ворону, которая не понимает, куда ей идти, и что дальше. Всегда говорил, что мне очень повезло. Ну, а когда я стала тридцатилетней, Вадик нашёл себе жену помоложе. А меня обеспечил на всю жизнь. Вот такая история. - Детей у тебя, я так понимаю, нет? - Я не хотела от Вадика детей. Я знала, что музыка будет играть недолго. У них там это вообще нормально, старых жён менять на новых. - Ты его любила? - Спятил? Я была благодарна! И за то, что женился. И за то, что ушёл от меня. За деньги я особенно благодарна – так хреново без денег! - Уж я-то знаю! Они договорились, что Марина придёт к нему на следующий день. Со Славиком познакомится. А у Дениса, как назло, на работе случилась накладка. Телефона-то он у Марины не взял! И не подумали они об этом – не до того было. Денис позвонил матери: - Я задержусь на работе, а там придёт Марина. Попроси её подождать. Ладно? - Какая ещё Марина? – недовольно спросила Света. - И насколько ты задержишься? У меня встреча с подругой. Сегодня моя очередь гулять. Слава, да не ори ты! И не лезь! Да, это папа звонит, но ему не до тебя! Даже привыкший к поведению матери, Денис вдруг почувствовал во всём этом что-то неправильное. Ему стало за неё стыдно. И жаль Славика. Что это с ним? Неужели Маринка так подействовала со своей любовью? Денис подозревал, конечно… ещё тогда, в школе. - Ты её узнаешь. – бросил он матери. – Мне некогда, пока. Светлана открыла дверь с заведомо недовольным лицом, но рассмотрев гостью на пороге, ахнула: - Мариночка! Какая ты стала красивая! Нет, ну то есть, ты и была… проходи! Денис задержится, просил подождать. Они сидели в кухне и мило болтали. Светлана узнала, что Марина развелась, и увидела, судя по внешнему виду, что она не бедствует. Девушка принесла ей в подарок дорогие французские духи, чем окончательно настроила Светлану на благодушный лад. В кухню тенью протиснулся мальчик. Так тихо и скромно, что Марина бы может его и не заметила, если бы не выходка Светланы: - Нет, ну что же это такое! Тебе сколько раз говорено: не ходи сюда, если тут взрослые сидят! Ну вообще ничего эта бестолочь не понимает! Выйди немедленно! - Я пить хочу! – угрюмо сказал ребёнок и насупился. - Я тебе принесу попить, иди. – повысила голос Светлана. - Я сейчас хочу. Очень хочу. У меня рот сухой. - Нет, ну чего только не придумает, чтобы залезть, куда не просят! Что я тебе сказала? Вышел немедленно! Она схватила его за руку повыше локтя, открыла дверь, вытолкала ребёнка, а дверь закрыла. И, как показалось Марине, получила какое-то садистское наслаждение, унизив ребёнка. Раньше Марина бы, наверное, промолчала. Какое её дело? Ребёнок-то чужой. Но одиннадцать лет жизни в Москве с большими деньгами сделали её другой. Светлана повернулась к ней, чтобы сказать что-то, и осеклась. У неё всё внутри сжалось от ледяного высокомерного взгляда Марины. - А почему вы так обращаетесь с собственным внуком? – надменно поинтересовалась Марина. – Он вам что-то задолжал, или в чём проблема? Почему вы ведёте себя с ним, как надзиратель с заключённым? Мальчик в чём-то провинился? Верните его в кухню и дайте воды! Светлана уже пришла в себя. Да что эта девчонка себе позволяет? И главное, когда она стала такой? Была обычная девушка. Ну, красивая, да. Светлана помнила, как эта самая Марина сохла по Денису. Какими глазами на него смотрела… овечьими. А сейчас, гляньте на неё! Барыня какая… - А ты почему так со мной разговариваешь? В моём же доме! - Значит, вы меня не услышали… хорошо. Я сама займусь мальчиком. Слава… кажется так его зовут? А вы передайте Денису мою визитку, когда он придёт. – она выложила карточку с телефонами на стол. Марина встала и вышла в комнату. Пока она собирала Славика, который совершенно не был против, Светлана угрожала полицией и всячески пыталась Марину оскорбить. Девушка была невозмутима совершенно. Она словно и не замечала, что рядом беснуется человек. - Я звоню в полицию. – повторила Светлана, загораживая выход. – Ты похитила ребёнка. - Так звоните! Пока вы только орёте, как сумасшедшая. Светлана задохнулась от возмущения. Марина отодвинула её и вышла из квартиры со Славиком. Внизу, около подъезда, она присела на корточки, посмотрела на ребёнка и сказала: - Что? Несладко тебе пришлось? Славик вздохнул и спросил: - А ты добрая? - А то! Хочешь в кафе? Будем там пить и есть. И ждать твоего папу. - Он нескоро придёт. Он звонил и сказал, что задержится. – мальчик старательно выговорил сложное слово. - Ничего. Думаю, в силу новых обстоятельств он придёт быстро. Денис выслушал вопли матери в трубке и сказал: - Мам… не кричи! Сфотографируй визитку и скинь мне. Хорошо? А то я вчера забыл взять у Маринки номер. - Твоя Маринка – хамка и воровка! Она украла Славку! - Я разберусь. Скинь фото. Когда Денис приехал, куда сказала Марина, они в торговом центре покупали Славе игрушки. Мальчик уже зевал, - он объелся в кафе, - но старательно помогал Марине – тыкал пальцем в то, чего ему хочется. - Ну и куда мы это всё потащим? – почесал голову Денис. – Да и вообще… разбалуешь и уедешь. А я что делать буду? - А я никуда и не уеду! Я утром купила квартиру, так что тащить есть куда. - Не уедешь? – Денис не поверил. Не променяет же она жизнь в столице и весь тот блеск, который дают деньги, на него… и на Славика?! - Нет, не уеду. И ребёнка я больше твоей мегере не отдам, уж извини! Она ещё злее стала, если такое возможно. - Факт. – согласился Денис. – Но она моя мать… и она помогла, очень. - Помогла, и спасибо! А теперь мы сами. Да, Славик? - Да. – сказал он. – Марина, мне уже хватит игрушек. Спасибо. Денис подхватил Славика на руки, и тот моментально уснул, положив голову отцу на плечо. У Марины слёзы на глаза навернулись… - Ты чего? – улыбнулся Денис. - Ничего… так хорошо просто стало. Она подошла к нему с другой стороны и прижалась ко второму плечу. Денис обнял Марину свободной рукой. «Правда хорошо» - подумал он.

- Два ребенка, мама! – Нина встала и отошла к окну. – И она с ними вполне справляется. Кухня в доме родителей была большая, просторная и очень светлая. Любимое место всей семьи. Отец долго примерялся, как поставить дом на участке. - И так хорошо, и этак. Хочется мне, чтобы солнышко в окна заглядывало почаще. Уютно так-то, светло. Мама радовалась, как ребенок, когда он привел ее первый раз в уже готовую кухню. - Такую хотела? Угодил? - Не то слово! – Лариса гладила стол и шкафчики, стараясь сдержать слезы. – Как в сказке! Спасибо, родной мой! Нина с Мишей сидели за столом и тихонько наблюдали, как родители смотрят друг на друга, как говорят что-то, разглядывая новую мебель. Для Нины этот момент так и остался в памяти самым главным об отце. Его лицо, когда он смотрел на маму. Вся ее радость отражалась там как в зеркале. Вот так должно быть... Чтобы радость другого была дороже собственной… Мужа себе она искала потом именно по этому параметру. И нашла. Из двух парней, что ухаживали за ней, Алексея и Егора, выбрала Егора. Увидела в его глазах то самое отражение, когда сказала о своем повышении на работе. - Ты умница! - Боюсь… - У тебя все получится! Алексей же, усмехнувшись, покачал головой: - Посмотрим. Смотреть с ним Нине было больше не на что и не за чем. Она дала согласие Егору и свадьбу сыграли через полгода. Двое детей один за другим, хлопоты, заботы и всегда рядом муж, для которого любая радость Нины, как своя. В семье Егора приняли не сразу. Но внимательный, всегда готовый помочь, он быстро растопил ледок, который сковал сердца родителей, когда они узнали, что Егор сирота, а из «приданного» у него только комната, оставшаяся в общежитии от матери. - Лишь бы человек был хороший! – припечатал, в ответ на вздохи Ларисы, муж. – Время покажет. Ты тоже не сильно у родни спрашивала, когда за меня замуж собралась. А я помню, они были против. Лариса фыркнула. Было дело! И сбежали они тогда, прямо как в кино, уехав в город, работать. Пожалела ли она об этом? Да ни разочка за всю жизнь! Лариса вздохнула. Как знать, может и сладится по-хорошему? Не зря говорят, что дочка по материнской дорожке ходит. К зятю приглядывалась больше года, аж до первой внучки. Присмотрелась и успокоилась. Ладный парень, рукастый и с головой. Нину любит, а что еще надо? Нина же с каждым днем все больше льнула к своей половинке, обвивала вьюнком, опутывала. Чтобы покрепче, чтобы навсегда. Тоже по примеру матери. Та всегда говорила, что руганью много в семье не настроишь, разве что стенку хорошую между людьми. А вот лаской да любовью и дворец построить можно. Дворец - не дворец, а дом они с отцом построили. Крепкий, большой, чтобы всем места хватило. Жаль, что пожить не успели там толком. Когда не стало мужа, Лариса сорвалась. Как жить-то дальше? Она легла на застеленную кровать в спальне, отвернулась к стене и перестала разговаривать. Нина плакала, просила, приносила и укладывала рядом внучку, которая только-только появилась на свет. Все впустую. Лариса не реагировала ни на что. Она как будто перестала видеть и слышать то, что происходит вокруг. Билась у нее, не давала покоя одна мысль: «За что? Почему так рано? Ведь и не пожили совсем! Только-только дом достроили, дочь замуж выдали, сына в армию проводили. Теперь бы и жить! Почему так?» Нина плакала почти все время, скованная страхом потерять и мать вслед за отцом. И тогда за дело взялся Егор. О чем он говорил с матерью, сидя возле нее дни и ночи напролет, взяв отпуск на работе, Нина не знала. Он ее просил не вмешиваться. - Ниночка, ты и так вся на нервы изошла. Лица нет. И Варя плачет с тобой все время. Давай, ты постараешься успокоиться, а я постараюсь тебе и маме помочь. Нина послушалась, впрочем, как и всегда. Занимаясь ребенком, она прислушивалась к тихому голосу мужа за дверью родительской спальни. Он то говорил, то молчал и эти паузы были иногда очень долгими. На вторые сутки, он молча прошел на кухню, сделал чай и снова ушел в комнату, где были задернуты шторы и царила почти темнота, но уже не было слышно плача. Лариса поднялась через неделю. Вышла на кухню, ни на кого не глядя, провела рукой по столешнице, смахнув крошки, которые не успела убрать после завтрака Нина, и тихо-тихо заплакала. С этого дня Лариса Егора иначе как сыном не называла. Посоветовавшись с ним, она попросила Нину: - Переезжайте ко мне. На что мне такой дом одной? А вы на съемной квартире живете. Будет тесно – я во флигель уйду. Живите! Только чтобы рядом, чтобы вместе. – Лариса прижала к себе внучку. – В вас жизнь моя. - А Егор что, мама? Это ему решать. - Он согласен. Я ему обещала, что, если хоть раз вмешаюсь в ваши дела, дом продам и отделю вас. - Вот еще! – Нина отмахнулась. Под боком у матери Нина решилась на второго ребенка через год после рождения дочери, а еще спустя два года вышла на работу. Мишка, младший брат, Нины, отслужив в армии, вернулся домой не один. Худенькая, бледная девушка робко выглядывала из-за его плеча, держа на руках крепкого карапуза. Нина, глядя, как побледнела мать, мигом сообразила, что сейчас будет скандал и, незаметно подмигнув брату, разахалась: - Это кто такой красивый? Такой хороший? Пойдешь ко мне на ручки? Вот, молодец! Тяжелый ты какой! Хорошо тебя мамка кормит, вон какие щечки! Что вы встали на пороге? Миша! Маленький Пашка сидел на руках у Нины тихо, мусоля баранку, которую она ему выдала. Он вообще был парнем некапризным. Марина, его мать, прятала глаза, не зная куда деваться от недоуменного и чуть брезгливого взгляда Ларисы. - И где он ее взял, Нина? – поздно вечером Лариса сидела у себя в спальне, качая внучку. – Не сказал ничего, не написал! Кто так делает? - Может быть тот, кто умеет принимать решения, мама? – Нина складывала детские вещи, которые гладила. – Что тебе не так? Девочка вроде тихая, скромная, а то, что ребенок… Так мы же ничего о ней пока не знаем. Помнишь, как папа говорил? Время покажет. - Только что покажет, Нина, что? – Лариса чуть повысила голос, но тут же снова притихла, заворковала, укачивая хныкнувшую и завозившуюся Варю. - Посмотрим. В доме родителей Михаил не остался. - И так народу много. Мы лучше сами. Сами так сами. Лариса возражать не стала. За те две недели, которые Марина прожила в ее доме, пока Михаил искал квартиру, она поняла, что найти общий язык с будущей невесткой ей будет сложно. Ларису в Марине раздражало буквально все. И тихий голос, и то, как она робко поднимала глаза на Мишу, каждый раз, когда нужно было что-то спросить. Было в Маринкином взгляде что-то такое, от чего Лариса сразу поняла – сын теперь принадлежит вовсе не ей, а вот этой большеглазой девчонке, хоть и ставшей матерью в таком раннем возрасте, но так и оставшейся несмышленышем, для которой Михаил стал истиной в последней инстанции. Она смотрела на Мишу так, что Лариса невольно вспоминала себя в молодости. Вот так же и она смотрела перед свадьбой на будущего мужа - ожидая счастья и желая отдать ему все. Вопросов к Марине у Ларисы было много, но ответы пришлось подождать. Девушка не спешила делиться тем, что было с ней до того, как она познакомилась с Михаилом. Ее историю Нина узнала незадолго до свадьбы от Миши и, выслушав, обняла его, крепко прижав к себе. - Мужик, Мишка! Горжусь тобой! Будьте счастливы! И помни, я всегда рядом, всегда помогу. - Спасибо… Ты только, Нин, маме не рассказывай, ладно? Или скажи то, что посчитаешь нужным, без подробностей. Поймет - не поймет, не знаю… - Что-то рассказать придется, конечно. Но ты не волнуйся, разберемся. С Мариной Миша познакомился через своего сослуживца. В хлебосольный, гостеприимный дом родителей Гриши парни ходили в увольнение. - Ешьте, ешьте, мои хорошие! – подкладывала лакомые кусочки ребятам мать Григория. – Мамка далеко, а я рядом. Ешь, Мишаня! Вернешься домой толстым и красивым, мать твоя мне «спасибо» скажет. Тетя Галя смеялась, глядя, как уплетают за обе щеки ее пирожки парни и подливала в тарелки наваристый борщ. Именно она и рассказала Мише историю Марины, когда сын сказал ей о том, что друг совсем потерял голову от соседки. - Сложно там все, Мишаня. Девка она хорошая, правильная. Пусть и одной матерью воспитанная, но дельно. Да только на таких хороших девочек всегда найдется какой-нибудь нехороший человек, если хороший вовремя не объявится рядом. Вот и Маришке досталось. Шла из училища вечером, уж темно было. Встретить некому, мать в ночную работала. У остановки подловили ее трое… Нашли Маринку только под утро. Как выжила – никто не понял. Сильно избили ее. И взяли-то всего ничего – цепочку золотую с шеи сняли, подарок матери, да денег триста рублей из кошелька. Плохо другое… - Я понял… Ребенок у нее после этого? - Да. Их ведь нашли, Миш. Тех, кто с ней такое сотворил. Оказалось, что двое залетных, а третий - ее одноклассник бывший. Все сох по ней, а она от него бегала, боялась. Родители у него важные люди, никогда бы ее не приняли в дом. Да и парень этот только на словах ласковый, а на деле… На суде уж прощения у нее просил, сказал, что только сам, другие не трогали… Я не знаю, почему, но ребенка она оставила. Может, со здоровьем что, ведь молоденькая совсем, а может, решила, что дите не виновато ни в чем. Не скажу, не знаю. Мальчишка у нее хороший растет, здоровенький. Да только люди у нас, сам знаешь… в чужом глазу… Нет ей ни дороги тут, ни жизни, Мишаня. Но если ты что надумал, то я тебя прошу, только не из жалости. Ты парень умный, порядочный, я тебя давно поняла. Но если ты ее пожалеешь, а не любя за себя возьмешь, жизни вам не будет. Так что думай как следует, прежде, чем что-то решишь, понял меня? - Понял, тетя Галя! Матери Нина рассказала только самую суть. - Ты понимаешь, мама, что Миша делает? Папа бы им гордился, значит и нам его не судить. Пусть живут, а там посмотрим. Лариса перевела глаза на зятя, который сидел рядом с женой, и кивнула. - Пусть. Скромную свадьбу сыграли скоро, и Михаил с женой перебрались в съемную квартиру. Нина, посоветовавшись с мужем, вызвала брата на разговор. - Мишаня, ты как планируешь? Отцовский дом делить будем? Ты сын, решишь здесь жить – я пойму. - Нет, Нин, свой думаю ставить. А там мама живет, и ты тоже. Так и живите. - Тогда вот. – Нина положила на стол карточку. - Что это? - Это доля твоя за дом. Мы на квартиру копили. - Я не возьму! - Возьмешь. И дом построишь. Свой. Так правильно, Миш. А еще, Егор говорил, что недалеко от мамы участок продают недорого. Здесь хватит и его купить, и коробку поставить. А дальше уж сам. Мы поможем. Лариса смотрела, как живут дети и радовалась. И у Ниночки все хорошо – детки растут, муж – золото, и у Миши – дом почти готов, дочка – красавица. Только Марина непонятная совсем. С Ларисой вроде уважительно, без споров, но близко не подпускает, все с оглядкой. - Что она дикая такая, Нин? Что ей все не так? - Мамочка, ну что ты хочешь от нее? Ты подумай, сколько она натерпелась?! И ладно еще то, что с ней случилось, а то, как люди потом пальцем тыкали? Это тут никто ничего не знает и слава Богу, она хоть голову подняла. Погоди пока. Успокоится и все будет хорошо. Лариса к дочери прислушалась и постаралась помягче общаться с невесткой. Это дало результат. Марина стала спокойнее, приветливее, а дочку свою, Иришку, доверяла свекрови спокойно и охотно. Видела, как бабушка любит девочку. Беда пришла, когда Иринке исполнилось три года. День рождения дочки Михаил решил совместить с новосельем. - Как по заказу! Два праздника и две радости, да, мам? – он заехал ненадолго к матери, чтобы помочь Егору, который заканчивал пристройку к дому. - Да, сыночек, ты прав! Гулять-то когда думаешь? - На выходных. Сейчас здесь закончим и в центр поеду. Хочу Иришке самую красивую куклу купить. - Дядя Миша, можно, я с тобой? – Варвара оглянулась на мать. – Я помогу выбрать! - Поехали! Ты в этом всяко лучше меня сообразишь! – Михаил чмокнул племянницу в курносый, как у отца, нос. Звонок раздался спустя час, после того, как Миша с Варварой уехали. - Смирнова? Нина Евгеньевна? - Да… - Варвара Смирнова ваша дочь? Нина выслушала то, что ей сказали и выронила телефон из рук. Егор еле успел подхватить жену, которая побледнела и осела на пол. - Что? Нина! - Варя в реанимации. А Миша… - Нина в голос взвыла, прижавшись к мужу. То, что было потом, слилось для нее в один страшный нескончаемый день. Он длился и длился, хотя часы отсчитывали сутки за сутками как положено. Нина не могла уснуть и поэтому для нее день продолжался, а ночь его не сменяла, принося хоть какое-то облегчение. Четверо суток под реанимацией, почти без новостей, с одной лишь ненавистной фразой от врачей: «Ждите!». Умом Нина понимала, что больше они ничего ей сказать пока не могут, но сердцем рвалась туда, к дочке, и жаждала услышать хоть что-то еще. Что-то, что даст хоть какую-то надежду. И когда она это, наконец услышала, сразу даже не поняла, что ей сказали. - Девочка пришла в сознание, показатели уже лучше, будем переводить в палату. Егор метался между больницей и домом. Боясь оставить жену одну, он понимал, что без него не справятся и Лариса с Мариной. То, что творилось сейчас между ними – было страшно. Лариса, растрепанная, бледная, тихо кинула Марине почти сразу после случившегося: - Не он должен был… Маринка задохнулась, глядя в помертвевшие, пустые глаза свекрови, и выпустила из рук ладошку Иринки, которая тут же вцепилась в ее юбку, требовательно дергая: - Мама! Марина знала, что имела в виду свекровь. Накануне они разговаривали, и Марина сказала, что сама собирается ехать за продуктами к столу и подарками дочке. Незадолго до этого она получила права, чем Миша страшно гордился, и старалась выезжать в город почаще по совету мужа. - Практику нарабатывай. И мне спокойнее будет, когда научишься. Разговор их никто не слышал, и Егор не понял сразу, почему Лариса, вместо того, чтобы поддержать невестку, молча отстранила от себя детей и ушла в спальню, хлопнув дверью. - Что такое с бабушкой? – Егор повернул к себе лицом заплаканного Павлика. - Бабушка что-то сказала маме. Дядя Егор, мне страшно! – Пашка смотрел на мать, которая сидела в коридоре у стены, спрятав лицо в ладонях. Иришка молча залезла на руки к матери и старалась оторвать ее пальцы от лица. Ее упорные попытки увенчались успехом и Марина, наконец, всхлипнула и разревелась, обняв дочку. После тех слов Лариса больше не разговаривала с невесткой. Молча она проводила сына, молча заботилась о внуках, которые толком ничего не понимая, притихли, и даже не просились домой, видя, как взрослые ходят мимо, молчат и только изредка смотрят друг на друга так, что становится страшно. Марина даже не заикалась о том, чтобы забрать детей сразу. Видела, как плохо свекрови, как та переживает и только детвора чуть отвлекает ее, поминутно прося то пить, то есть, то руки. И только, когда выписали Варю, Марина, все-таки решилась на разговор и тихо спросила: - Пора нам, мама. Надо как-то дальше… - Тебе-то надо… - Лариса осеклась, поймав внимательный взгляд зятя. – Что ж, раз решила, то идите. Только, детей-то отпускай ко мне. - Конечно! Маринка и не думала лишать Ларису внуков. Она понимала, что для нее значит внучка, оставшаяся от единственного сына. Да и к Паше Лариса всегда относилась хорошо, никогда и ничем его не выделяя среди других детей. Кроме того, надо было устраиваться на работу, а Иришка болела часто, поэтому без помощи было не обойтись. Постепенно жизнь стала налаживаться. Марина устроилась на работу в магазин игрушек. Зарплата была небольшой, но график – очень удобным. Она старалась как можно больше времени проводить с детьми. Хозяин магазина, Артем, стал присматриваться к Марине. Ему нравилась эта тихая спокойная женщина, которую не уставала нахваливать его мать, работавшая бухгалтером в его фирме. - Хорошая девочка, Артем. Умненькая и спокойная. А то, что двое деток – так это и хорошо. Значит, не бесплодная. У Лилии Ивановны были свои резоны. Женить сына она уж и не надеялась. Артему было уже под тридцать, а он все искал свою, единственную. Заметив, как сын поглядывает на Марину, она решила, что это шанс. До этого никто не вызывал у Артема такого интереса. Лиля знала, что сын пошел в отца. Тот тоже был однолюбом и женился поздно, уже к сорока, зато всю оставшуюся жизнь обожал «свой цветочек», свою Лилечку. Марина на знаки внимания Артема никак не реагировала. Хотя прошло уже два года с тех пор, как не стало Михаила, она даже мысли не допускала, что в ее жизни может появиться другой мужчина. Первые звоночки о том, что Лариса начала вести странные разговоры, Марина пропустила. Насторожилась только когда Павлик, вернувшись как-то от Ларисы, сказал: - Мама, ведь у ребенка не может быть две матери? - Наверное, нет, сынок. А почему ты спрашиваешь? - Бабушка стала Иришку «доченькой» называть. - Паша, она не хотела ничего плохого сказать. Так иногда бывает. Для бабушки внуки – это же продолжение ее детей. Вот и оговорилась. - А почему она тогда говорит, что Иришка будет жить у нее? Марина отставила в сторону миску с недорезанным салатом и повернулась к сыну. - Что сказала? Повтори. - Сказала, что Ира будет жить у нее. Ты не справляешься. Марина медленно опустилась на стул, машинально вытирая руки о фартук. - С чем я не справляюсь, сынок? Что еще бабушка говорила? - Сказала еще, что ты и о себе позаботиться не можешь. И еще сказала, что тебе меня за глаза хватит. Мам, а как это? За глаза? - Значит, что и тебя мне слишком много будет, достаточно… - машинально объяснила Марина, глядя куда-то в одну точку над головой сына. - Мам… - А? – Марина очнулась, и снова посмотрела на Павлика. - А она так может сделать? Может Иришку забрать? - Нет! – Марина ответила слишком быстро и Павлик понял, что мать боится. Это было странно. Бабушка никогда не была страшной. Наоборот, она любила их с Иришкой. Даже возила на море в прошлом году. Там было весело. Они катались на каруселях и ели столько мороженого и конфет, что у Иришки разболелся живот. Павлик решил, что этот разговор расстраивает маму, которая вдруг стала отвечать невпопад на вопросы, и ушел в комнату, играть с сестрой. Через час заглянув на кухню, он увидел, что мать так и сидит на стуле, глядя перед собой и о чем-то думает. Он тихонько забрал тарелки с едой, что приготовила мать, прикрыл дверь и пошел к сестре. Когда Марина, наконец, пришла в комнату, она увидела, что игрушки собраны, Павлик сидит рядом с сестрой, рассказывая ей сказку, а Иришка уже спит. - Спасибо, сыночек! – Марина поцеловала вихрастую макушку сына. – И ты ложись. - А ты? - И я скоро! Мне еще кое-что сделать надо. Ночью, встав попить воды, Пашка увидел, что в спальне у матери горит свет. Марина не спала. Она разбирала документы, фотографии, складывала вещи. Решение зрело с каждой минутой, и Марина гнала от себя сомнения. Ей и правда было страшно. Утром она отвела Иришку в сад и ушла на работу. Весь день она не находила себе места. Решив вечером поговорить с Ниной и Егором, она немного успокоилась, но придя за дочкой в сад, снова занервничала. - А нет ее. Бабушка забрала еще утром. Сказала, что нужно к врачу. - Какому врачу? – Марина ничего не понимала. Воспитательница лишь пожала плечами: - Не сказала. Марина почти бежала по улице к дому свекрови. Что происходит вообще? Почему Лариса так странно себя ведет? - А что ты хотела? – Лариса прикрыла дверь на кухню, не пуская Марину дальше коридора. – У тебя своя жизнь, у нас своя! Думаешь, я не знаю, что у тебя новый ухажер появился? Быстро же ты Мишу моего забыла. Ничего! Теперь про дочку забудешь. Устраивай свою жизнь как тебе хочется. Но ребенок папой другого мужчину, кроме моего сына, не назовет никогда! - А вас мамой? Назовет?– Марина тут же прикусила язык, но было уже поздно. Глядя в потемневшие глаза Ларисы, она испугалась по-настоящему. - Да. Меня она будет звать матерью. А ты ей станешь пустым местом! - Мама! – гневный голос Нины прозвучал как щелчок кнута. Она вошла в дом почти следом за Мариной, и, пока разувалась в прихожей, успела услышать часть разговора. - Ты с ума сошла! Это что за разговоры? Что с тобой? - Не вмешивайся! – Лариса прислонилась спиной к двери кухни, за которой звенели детские голоса. - Это как это? – Нина слегка оторопела. – Ты такие вещи говоришь, а я не вмешивайся? Детский крик, раздавшийся за дверью, мигом запечатал рот Ларисе, которая готова была уже что-то сказать. Она повернулась, распахнула дверь и замерла на пороге кухни, испуганно охнув. Марина, оттолкнув свекровь, кинулась к дочери, которая ревела, стоя у плиты. - Что? Ира, где болит? Она поскользнулась на мокром полу и упала на колени рядом с дочкой. Иришка трясла покрасневшей ручкой. Ковшик с остатками молока валялся рядом на полу. - Я говорила, что нельзя трогать! – Варя тоже разревелась, глядя на сестру. - Варюша, не плачь! Все хорошо будет! – Марина подхватила на руки дочь, стараясь не касаться руки ребенка. – Нина! - Ключи в машине, я не закрывала! Поезжайте, я привезу все, что нужно. Лариса столбом стояла в дверях, глядя, как бежит к ней Марина. - Я же только кашу… - Прочь! – Марина плечом сдвинула в сторону женщину и побежала к калитке. Все обошлось. Наревевшуюся и уснувшую Иришку Марина привезла домой под вечер. Попрощавшись с Егором, который забирал ее из больницы, она поднялась на крыльцо и завозилась с ключами. Странно, вроде бы запирала утром... Павлик ночевал у Нины, поэтому открыть дверь не мог. Егор забрал его сразу после школы и отвез к себе. Марина прошла по темному коридору, тихонько уложила, хныкнувшую во сне, дочку в кроватку, и пошла на кухню. Потянувшись к выключателю, она испуганно вздрогнула, услышав тихое: - Не включай. Посумерничаем. Лариса сидела у стола, обняв ладонями остывшую чашку с чаем. Марина опустила руку и, подумав, села напротив свекрови. - Как Иришка? - Поправится. Врач сказал, что следов не останется. Лариса помолчала и отодвинула от себя чашку. - Плохая из меня бабка получилась. Не уследила я. Марина молча ждала, что скажет свекровь еще. - И мать так себе. Не смогла выбор детей принять сразу. Что Егору пришлось доказывать, что хорош, что тебе… - Зато детей хороших воспитали. Лариса опустила голову. - Миши нет, а Нина на меня рассердилась так, что и разговаривать не хочет. - Это пройдет. Посердится и перестанет. Я только мечтаю, чтобы моя Иришка так ко мне относилась, как Нина к вам. Она очень вас любит. - Знаю… -Лариса помолчала, собираясь с духом. - Марина… Ты прости меня! - За Ирочку? Не надо… - Нет, не за Ирочку. Хотя, конечно, и за нее тоже, но я о другом сейчас. Неправа я была, когда решила тебя «отрезать» от семьи. Неправильно это. И ребенка у тебя забирать тоже не дело. Нина так кричала на меня, так ругалась… Что, говорит, если бы меня кто-то у тебя забрал в детстве? А я как представила… Марина, Господи, это ж надо быть такой… - Давайте на этом точку и поставим, а? – Марина потянулась и взяла свекровь за руку. – Я же все понимаю. И как больно вам, что Миши не стало, и как тоскуете вы по мужу. Раньше не поняла бы, а сейчас… - Мариночка, — Лариса перехватила пальцы невестки. – И об этом я тоже тут думала, пока вас ждала. Неправильно это. Я-то мужа потеряла – мы жизнь прожили, а ты молодая совсем. Не дело тебе крест на себе ставить. Жизнь, она ведь как ниточка с узелками. Встретил человека хорошего - завязал узелок на память. Глупый человек узелок разорвет, вот как я, а умный - крепче завяжет. Живи! И если найдется такой человек, что примет тебя с детьми, полюбит, я… Не знаю, рада буду или нет, врать не стану. Но против не буду точно. Завяжи новый узелок, Марина, если решишь, что тебе это нужно. И еще, – Лариса поднялась, – с детьми всегда помогу, если доверишь мне еще их. И теперь уж точно глаз с них не спущу. - Знаю. – Марина подняла глаза на свекровь. – Значит, мне можно остаться? - А ты собиралась куда-то? – Лариса остановилась, уже готовая уйти. - Думала, что уезжать придется. Ругаться я не умею, а жить и бояться – не хочу. - Нечего тебе больше бояться, Марина. Не меня уж точно. Марина кивнула, глядя вслед свекрови, которая, заглянув к внучке, чтобы поцеловать, пошла к выходу. Спустя несколько лет в детском саду младшая дочка Марины разложит перед собой цветную бумагу и карандаши. - Марья Степановна, а я успею три открытки сделать? - Почему три, Ниночка? Бабушкам же только решили делать? - А, у меня три бабушки! – Нина деловито придвинула к себе первую заготовку. - Как это? - Бабушка Катя – раз. Это мамина мама. Бабушка Лиля – два. Это папина мама. И бабушка Лариса – три. - А бабушка Лариса – это чья мама? - А она ничья мама, просто моя бабушка. Она ж меня любит, значит, ей тоже открытку надо, так? - Так! – Мария Степановна присела на стульчик рядом с Ниной. – Давай-ка я тебе помогу. Тогда ты точно успеешь.