Марина Цыпцына

Виктор Андреевич Вересов всегда гордился тем, что умеет умирать. Не сам, конечно, а в теории. Как заведующий отделением нейрохирургии с тридцатилетним стажем, он видел смерть во всех её проявлениях: от мгновенного угасания на операционном столе до медленного, тягучего распада личности в палате интенсивной терапии. Для него смерть была биологическим фактом. Остановка сердца, гипоксия, необратимые изменения в коре головного мозга. Выключатель щёлкает — свет гаснет. Никаких тоннелей, никаких ангелов с арфами. Только тишина и распад углеродных связей. В тот вечер, шестого ноября, Виктор Андреевич сидел в своем кабинете, перечитывая мемуары хирурга Пирогова. Он любил историю медицины, находя в ней подтверждение своему стоицизму. «Жизнь — это борьба с энтропией», — любил повторять он студентам. Боль пришла не как удар кинжалом, как пишут в дешевых романах, а как тяжелая бетонная плита, которую внезапно положили на грудь. Вересов попытался вдохнуть, но воздух стал твердым. Левая рука онемела,