Medpedia | Понятно о медицине

В пустыне можно годами смотреть на один и тот же серый колючий шар и быть уверенным, что перед тобой мёртвое растение. Иерихонская роза, самая знаменитая из так называемых воскресающих растений, умеет высыхать почти досуха, сворачиваться в клубок и ждать. Месяцы. Иногда годы. Потом приходит дождь — и за несколько часов шар разворачивается, зеленеет и живёт дальше, будто и не умирал. Этот фокус — высохнуть, замереть и дождаться воды — теперь удалось повторить с вакциной. Британская компания Stablepharma взяла обычную вакцину от столбняка и дифтерии, превратила её в сухой порошок и оставила лежать при комнатной температуре. На целый год. Потом порошок растворили в воде и ввели шестидесяти добровольцам. Иммунный ответ оказался таким же, как у классической версии, всю жизнь просидевшей в холодильнике, а переносился укол спокойно, без неожиданностей. Для ранней стадии испытаний — почти идеальный результат. Чтобы понять, почему вокруг этого столько волнения, надо рассказать о самой незаметн

Есть возраст, в котором человек впервые начинает прислушиваться к собственным коленям. Обычно это происходит на лестнице — где-нибудь между третьим и четвёртым этажом, когда сустав издаёт звук, которого раньше не издавал, и в голове коротко щёлкает: ну вот, началось. Дальше почти автоматически следует вывод: суставы — расходник. Отходили своё, износились, однажды придётся менять. Метафора удобная и очень липкая. Она пришла из инженерии вместе с самим термином «износ» — тормозные колодки, подшипники, шестерни. Логика простая: чем больше ездишь, тем быстрее стирается. Отсюда народная мудрость «побереги колени», отсюда же отказ от бега после сорока — не потому что больно, а на всякий случай, про запас. Проблема в том, что хрящ устроен принципиально не как колодка. В нём нет ни сосудов, ни нервов — поэтому ранние повреждения не болят и поэтому же он почти не умеет чиниться сам. Питается он не изнутри, а снаружи: из синовиальной жидкости, которую в него буквально вкачивает движение. Шаг —

Гинекологическое зеркало, которое достают из ящика перед осмотром, придумано в XIX веке и с тех пор изменилось меньше, чем зубная щётка. Неплохой символ для всей области: тест, ради которого его достают, тоже родом из прошлого столетия. Мазок по Папаниколау — одна из самых удачных идей в истории профилактической медицины, и удачна она своей простотой. Рак шейки матки не возникает за ночь. Ему предшествуют годы, часто больше десяти лет, когда клетки уже ведут себя неправильно, но опухолью ещё не стали и никак себя не выдают: ни боли, ни выделений, ни поводов записаться к врачу. Если соскоблить немного таких клеток и посмотреть на них под микроскопом, можно вмешаться задолго до того, как появится что-то, что вообще стоит называть болезнью. Там, где такой скрининг ввели системно и на десятилетия, смертность упала в разы. Там, где не ввели, рак шейки матки до сих пор убивает женщин в том возрасте, когда у них маленькие дети. В мире это больше четверти миллиона смертей в год. В США — около

Из двух прозвищ, которыми пресса наградила летних обитателей тёплой воды, точным оказалось неожиданное. «Пожирающая мозг амёба» действительно ест мозг — буквально, кусками. «Плотоядная бактерия» никакую плоть не ест: у неё для этого нет ни аппарата, ни надобности. Начнём с той, что ест. Naegleria fowleri — свободноживущая амёба, теплолюбивая до неприличия: ей хорошо там, где большинству простейших уже некомфортно, и она выдерживает температуры под сорок пять градусов. Живёт в иле пресных озёр и рек, в горячих источниках, в застойных прогретых трубах. Питается бактериями. Всю свою эволюционную историю она занималась исключительно этим — паслась на донных плёнках и меняла форму под условия: ползающий трофозоит, жгутиковая форма для перемещения, циста, чтобы пережить холод и высыхание. Человек в этой биографии — случайность и тупик. Заболевший не передаёт амёбу дальше, попавшая в череп особь не вернётся в водоём и не оставит потомства. С точки зрения эволюции происходящее — ошибка навига

Обожжённые плечи краснеют не сразу. Между моментом, когда вы вышли из воды, и тем, когда больно натягивать футболку, проходит несколько часов, иногда полсуток. Это не медлительность нервов, а время, которое понадобилось клеткам, чтобы прочитать собственную ДНК и вынести приговор. Ультрафиолет типа B работает грубо и прицельно: его энергии хватает, чтобы соседние звенья молекулы ДНК слиплись друг с другом. Получается излом, который клетка не может корректно прочесть. Дальше включается внутренняя проверка — белок p53, тот самый страж генома, останавливает деление и пробует починить повреждение. Если поломок слишком много, он отдаёт другую команду: самоуничтожение. Миллионы клеток кожи убивают себя одновременно, и воспаление, которое поднимается вокруг этой массовой утилизации, мы называем солнечным ожогом. Краснота — это не рана, а уборка. Загар приходит следом, через день-два, и по той же причине. Меланоциты, получив сигнал о повреждении, начинают производить пигмент и раздавать его со

На пакетике обещают спокойную энергию без дрожи в руках, острый фокус и заодно иммунитет. Внутри — тёмный порошок, который пахнет кофе, но не совсем. Устроено всё до неприличия просто: молотый кофе, в который подмешали высушенные грибы — порошком или экстрактом. Речь не про шампиньоны, вёшенки и шиитаке из вока. И не про псилоцибиновые: галлюцинаций не будет, будет чашка с земляным привкусом. В ход идут ежовик гребенчатый, рейши, чага и кордицепс — четвёрка, которая в маркетинговых текстах ходит строем и почти всегда вместе. Компания и правда любопытная. Чага — паразит, который годами разъедает берёзу изнутри и вылезает наружу чёрным обугленным наростом; на севере её веками заваривали вместо чая, задолго до того, как слово «антиоксиданты» вообще появилось. Кордицепс в дикой природе прорастает сквозь насекомых, превращая гусеницу в мумию с рогом — в добавках, к счастью, используют культивируемые штаммы на растительном субстрате. Ежовик выглядит как белый помпон и вообще-то съедобен: ег

Автор: уролог, Спицын И.М. Мужчина приходит с папкой. В папке — четыре, шесть, иногда девять курсов антибиотиков за три года. Каждый раз становилось легче. Каждый раз через месяц-полтора всё откатывалось назад. И вопрос всегда один: доктор, почему он не долечивается? Начну с неудобного — со слова «хронический». Пациент слышит его и представляет колонию микробов, которая засела в железе и не вытравливается ничем. В диагнозе это слово означает совсем другое: боль или дискомфорт в тазу держались минимум три месяца из последних шести. Всё. Критерий календарный, про бактерии в определении нет ни строчки. И это не придирка к формулировкам — это причина, по которой человек годами лечит инфекцию, которой у него, скорее всего, нет. Скорее всего — потому что подтверждённая бактериальная форма приходится примерно на 5–10% мужчин с симптомами простатита. Остальные девять из десяти живут с синдромом тазовой боли, где посевы стерильны. Сначала о тех, у кого бактерии действительно есть. У них возврат

Сначала просыпаешься ночью оттого, что пальцы онемели. Трясёшь кистью, ждёшь, пока отпустит. Потом хирург оперирует туннельный синдром — сначала на одной руке, через год на второй. Ещё через несколько лет начинает ныть поясница, и невролог находит стеноз позвоночного канала. Однажды в спортзале лопается сухожилие бицепса. Каждый врач разбирается со своим, и каждый по-своему прав. А потом человек замечает, что задыхается на лестнице, по которой раньше поднимался, не думая. Эта цепочка выглядит как набор возрастных неприятностей, но у неё может быть один общий виновник — белок, который разучился держать форму. Именно так устроен амилоидоз: обычный, нужный организму белок теряет свою пространственную укладку, слипается с себе подобными в жёсткие нити-фибриллы и откладывается в тканях. Растворить их назад организм не умеет — структура получается почти неуязвимой для ферментов, которые обычно разбирают белковый мусор. Отложения копятся десятилетиями, тихо, без боли и температуры. Название

На крупнейшем в мире онкологическом конгрессе главной темой кулуарных разговоров оказался препарат, который не имеет к онкологии ровно никакого отношения. Оземпик приехал в Чикаго как чужак — и ушёл оттуда почти своим. Строго говоря, удивляться нечему: агонисты рецептора глюкагоноподобного пептида-1 давно ведут себя как студент, которого приняли на один факультет, а он ходит на лекции по всем сразу. Их придумали для диабета второго типа — чтобы поджелудочная выбрасывала инсулин точнее и вовремя. Потом выяснилось, что пациенты худеют, и это перестало быть побочным эффектом, став основным. Дальше пошли сердце, почки, печень — области, где эти молекулы показывали пользу, которую никто заранее не закладывал в протокол. Сама история их появления похожа на анекдот: одну из первых работающих версий такого препарата вывели из состава слюны ядозуба, ящерицы, которая ест несколько раз в год и умеет очень медленно распоряжаться съеденным. Молекула оказалась устойчивее человеческого гормона, живу