КОПИЛКА СОВЕТОВ

Свекровь отменила мои планы без спроса. Я отменила её участие Понять, что ты больше не режиссер собственной жизни, довольно просто. Достаточно однажды утром узнать, что аниматор «Человек-паук», которого ты заказала за месяц, аннулирован, а вместо него к тебе едет троюродная тетя Зина из Ульяновска с ведром квашеной капусты. В моей жизни этот момент настал за четыре дня до десятилетия дочери. Я стояла посреди кухни, сжимая смартфон. В трубке менеджер агентства праздников оправдывался дрожащим голосом: — Ева Андреевна, ну как же… Звонила женщина, представилась «старшим членом семьи», сказала, что бесовские игрища отменяются. Велела вычеркнуть квест и лазертаг. Сказала, цитирую: «Детям нужно общение с родней, а не скакание по стенам». Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри закипает магма. Это был почерк Галины Николаевны. Моей любимой свекрови, женщины, чья уверенность в собственной правоте могла бы пробивать тоннели. — Женя! — гаркнула я так, что кот, мирно спавший на холодильнике, десантировался в раковину. Муж появился в дверях с виноватым видом, который у него вырабатывался автоматически при упоминании мамы. — Твоя мама отменила праздник Кати, — чеканя каждое слово, сообщила я. — Она аннулировала бронь в лофте и отказалась от аниматоров. Женя побледнел. — Ева, может, ошибка? Она же обещала не вмешиваться… — Ошибка — это думать, что крокодил станет вегетарианцем, — отрезала я. — Звони. Сейчас же. В этот момент входная дверь открылась своим ключом. В коридор вошла Галина Николаевна. В руках у неё были две огромные сумки, из которых торчали хвосты селедки и пучки укропа, похожие на веники для бани. — А вот и я! — провозгласила она тоном, не терпящим возражений. — Решила начать готовку заранее. У нас будет грандиозное застолье! Я уже обзвонила всех: приедут Ивановы, Петровы, тетя Люся с внуками, даже крестный дядя Боря обещался быть. Человек тридцать наберем! Я прислонилась к столу, скрестив руки на груди. — Галина Николаевна. — У Кати юбилей. Десять лет. Она просила вечеринку в стиле «Уэнсдэй». Черный торт, квест, танцы. При чем тут дядя Боря и селедка под шубой? Свекровь поставила сумки на пол с грохотом, будто сбросила балласт. Она посмотрела на меня с той снисходительной жалостью, с какой профессор смотрит на первокурсника, перепутавшего Бабеля с Бебелем. — Евочка, деточка, — запела она, и от этого «деточка» у меня свело скулы. — Ну что за глупости? «Уэнсдэй» — это мракобесие. Ребенку нужно тепло семьи. Тосты, поздравления от старших, напутствия. Дядя Боря, между прочим, подготовил стих! А кормить детей пиццей — это преступление против гастроэнтерологии. Я сварю холодец. — Холодец? На детском дне рождения? — я изогнула бровь. — Вы еще лекцию о пользе рыбьего жира включите вместо музыки. — Смешно, — фыркнула свекровь. — Нормальная еда — залог здоровья. А твои аниматоры — это выброшенные деньги. Я, кстати, их перенаправила на закупку продуктов. Хороший стол в копеечку влетит! Тут в коридор вышла сама виновница торжества. Катюша. Она поправила очки и посмотрела на бабушкины баулы. — Бабушка, — сказала она спокойно. — Я правильно понимаю, что вместо квеста я буду слушать, как тетя Люся рассказывает про свой радикулит, и есть вареную свеклу? Галина Николаевна расплылась в улыбке: — Катенька! Ты же умница. Тетя Люся везет тебе вязаные носки! — У меня день рождения, а не собрание пенсионеров в ЖЭКе, — парировала Катя. — Если будет холодец, я уйду в монастырь. Там хоть кормят лучше. Свекровь поперхнулась воздухом. Её лицо пошло красными пятнами. — Это ты её научила?! — она ткнула в меня пальцем, похожим на сардельку. — Ребенок хамит бабушке! — Ребенок отстаивает свои личные границы, — спокойно ответила я. — Галина Николаевна, это праздник Кати. Не ваш, не мой и не дяди Бори. Мы вернем аниматора. — Поздно! — торжествующе взвизгнула свекровь. — Я уже всем родственникам сказала адрес и время! Квартира ваша большая, все поместятся. Не смей позорить меня перед родней, Ева! Если отменишь — я с сердцем слягу! Это был ультиматум. Классический, железобетонный, приправленный манипуляцией на здоровье. Она стояла посреди моей кухни, как памятник собственной значимости, уверенная, что победила. — Хорошо, — вдруг сказала я. Голос мой звучал подозрительно мягко. — Раз вы уже всех пригласили… Пусть будет, по-вашему. Женя удивленно посмотрел на меня. Катя открыла рот, чтобы возмутиться, но я незаметно подмигнула ей и слегка сжала её плечо. Дочь, умница моя, тут же захлопнула рот и насупилась для вида. — Вот и славно! — просияла Галина Николаевна. — Я знала, что ты одумаешься. Завтра приду к восьми утра, начнем резать салаты. Тесто на пироги я сама поставлю, у тебя руки не под то заточены, уж прости. Она ушла, напевая что-то победное, оставив нас с запахом сырой рыбы и ощущением надвигающейся катастрофы. — Ты что творишь? — прошептал Женя, когда дверь закрылась. — Какой холодец? Катя меня съест! — Папа, я не буду есть папу, ты жесткий, — буркнула Катя. — Мам, какой план? Я вижу по твоим глазам, ты что-то задумала. У тебя вид, как у злодея. Я усмехнулась. — Бабуля хотела быть главным режиссером? Пусть будет. Только сцену мы ей оставим, а актеров увезем на гастроли. Наступила суббота. Свекровь, как и обещала, ломилась к нам в восемь утра. Но домофон молчал. Она звонила мне — «абонент недоступен». Звонила Жене — то же самое. В это время мы, счастливые и выспавшиеся, сидели в такси, подъезжая к загородному лофт-парку. Я перезаказала праздник в другом месте. Ещё круче. С бассейном шариков, неоновым шоу и пиццей, которой можно накормить небольшую армию. Телефон Жени тренькнул — пришло сообщение в мессенджер. — Мама пишет, — нервно хихикнул муж. — «Стою под дверью, у меня ведро оливье и мясо. Открывайте немедленно, у меня гости через час будут!». Я забрала у него телефон и набрала ответное сообщение. Текст был заранее продуман: «Галина Николаевна, вы сказали, что пригласили гостей к нам домой, чтобы отпраздновать так, как ВЫ хотите. Мы решили не мешать. Квартира в вашем распоряжении, ключ, как вы помните, у вас есть свой. Празднуйте на здоровье. А мы с Катей и её друзьями отмечаем день рождения там, где хочет именинница. P.S. Духовку не включайте, она искрит. Целуем». — Жестоко, — восхищенно выдохнула Катя. — Мам, ты мой кумир. — Это не жестокость, дочь, — поправила я, поправляя ей фатиновый бант. Бабушка хотела праздник для родни?... ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Мать мужа назвала мой суп помоями, и я навсегда перестала приглашать ее к столу – Ну и что это за бурда? Цвет какой–то серо–буро–малиновый, а запах… Господи, Лена, ты туда тряпку половую случайно не уронила, пока мешала? Тамара Игоревна брезгливо подцепила ложкой капустный лист, подняла его повыше, словно улику на месте преступления, и демонстративно плюхнула обратно в тарелку. Брызги жирного навара разлетелись по белоснежной скатерти, которую Елена крахмалила специально к приезду свекрови. Женщина замерла, сжимая в руках вафельное полотенце так сильно, что побелели костяшки пальцев. В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов в виде пузатого чайника да тяжелым сопением мужа, который уткнулся в свою тарелку, стараясь слиться с интерьером. – Это щи из квашеной капусты, Тамара Игоревна, – голос Елены дрогнул, но она заставила себя выпрямить спину. – По рецепту моей бабушки. С белыми грибами и говядиной. Сергей их очень любит. – Сережа у нас всеядный, он и гвозди переварит, если их майонезом залить, – хмыкнула свекровь, отодвигая от себя полную тарелку. Фарфор противно скрипнул по стеклянной столешнице. – А я, знаешь ли, свой желудок на помойке не нашла. Это не еда, милочка. Это помои. Настоящие помои, которыми в деревне свиней кормят, да и те бы, наверное, нос воротили. Перекислила, переварила, овощи в кашу превратила. Ужас. Сергей, наконец, поднял глаза. Вид у него был виноватый и одновременно умоляющий. Ему хотелось мира, покоя и доесть вкусные щи, но перечить матери он, как обычно, не решался. Тридцать пять лет мужику, начальник отдела логистики, в подчинении полсотни водителей, а перед мамой – школьник с невыученным уроком. – Мам, ну нормально же, вкусно, – промямлил он, отправляя в рот ложку супа. – Ленка старалась полдня. – Старалась она! – передразнила Тамара Игоревна, доставая из сумочки пузырек с таблетками. – Стараться мало, талант нужен. Или хотя бы уважение к продуктам. Мясо небось по акции брала? Жесткое, как подошва. Ладно, несите второе, может, хоть котлеты не испортила, хотя надежды мало. Чай хоть нормальный есть, или опять пыль грузинских дорог в пакетиках? ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Свекровь при 200 гостях назвала мою дочь «безродной». Я вышла к микрофону с документами — Ирина, вы вообще понимаете, в какую семью собираетесь войти? Людмила Сергеевна сидела напротив в просторной гостиной загородного дома и смотрела на меня так, словно я была случайным пятном на идеально выглаженной скатерти. Я приехала знакомиться с родителями жениха. Катя рядом сжалась, будто старалась сделаться незаметной. — Ваша дочь, безусловно, внешне приятная девушка, — продолжила она холодно, — но у неё нет ни серьёзного происхождения, ни достойного образования. Ни связей. Только эта ваша пекарня с запахом выпечки. Поймите, наша семья вращается среди предпринимателей, финансистов. А вы… кто? Она произнесла это с таким выражением, будто каждое слово давалось ей с усилием. Николай Петрович, её супруг, молчал, опустив взгляд в тарелку. Артём нервно мял салфетку. — Мама, — Катя побледнела. — Зачем ты так? — Я говорю честно. Пусть сразу понимает расстановку сил. Я аккуратно положила вилку. Поднялась. Взяла сумку. — Катя, идём. — Мам, подожди… — Я сказала — идём. Мы вышли. Людмила Сергеевна проводила нас взглядом с самодовольной улыбкой. В машине Катя плакала, отвернувшись к окну. А я сжимала руль и думала только об одном: здесь что-то не сходится. Слишком уж старательно эта женщина изображает представительницу высшего света. Слишком нарочито. Степаныч зашёл в пекарню поздно вечером. Я уже собиралась закрываться, протирала прилавок. — Ирина Викторовна, ты правда хочешь копаться в чужом прошлом? — Хочу. Мне нужно понять, кто такая эта Людмила. Интуиция подсказывает — не всё чисто. Он взял деньги, которые я ему протянула. Немного — сколько смогла собрать. Качнул головой. — Хорошо. Только потом не жалей. Через две недели он вернулся с папкой и молча положил её на стол. — Почитай. И подумай, нужно ли тебе это. Я открыла. Архивная справка: Люда Королёва, посёлок Берёзовка. Трудное детство, неблагополучная семья, побег с поддельными документами. Далее — фотографии из отеля: Людмила Сергеевна рядом с мужчиной. Дмитрий, банковский куратор их бизнеса. И последнее — финансовые выписки. Годы переводов со счетов мужа. Деньги уходили сыну за границу, о котором Николай ничего не знал. Рабочие на фабрике месяцами не получали зарплату, а средства исправно уходили на содержание тайного ребёнка. Я закрыла папку. Руки дрожали. В голове металось: «А если Катя не простит? А если это сломает ей жизнь?» Но потом я вспомнила её лицо. Как она сжалась за тем столом. Как её назвали человеком «без корней». Ресторан на берегу реки. Полторы сотни гостей, цветы, музыка. Катя в белом платье сияла счастьем. Артём не отпускал её руку. Людмила Сергеевна сидела во главе стола, в жемчугах. Улыбалась, принимала поздравления. После первых тостов она взяла микрофон. — Хочу сказать несколько слов о невесте. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

«Пешком пойдешь!» — усмехнулся инспектор, разорвав права. Через минуту он побледнел, когда водитель старого «Рено» достала красную книжку Пластик хрустнул с сухим, мерзким звуком. Инспектор не просто испортил документ — он сначала с явным удовольствием согнул его пополам, глядя мне прямо в глаза, дождался, пока на зеленоватом фоне появится белая полоса излома, и только потом рванул края в разные стороны. Две неровные половинки моего водительского удостоверения полетели в придорожную пыль, прямо в заросли жесткой, выгоревшей на солнце полыни. — «Пешком пойдешь!» — усмехнулся инспектор, брезгливо отряхивая пухлые ладони, словно только что испачкался. — Вот так. Теперь катись отсюда без документов, раз такая умная. Для суставов полезно гулять. И попробуй только пискни где-нибудь в прокуратуре. На посту ребята оформят, что ты сопротивление оказывала и за форму меня хватала. Свидетели найдутся. Воздух над горячим асфальтом дрожал маревом. На панели моего запыленного «Рено» термометр показывал тридцать четыре градуса жары. Кондиционера в этой комплектации отродясь не было. В салоне стоял густой запах нагретого дерматина, бензина и старой дорожной пыли. Я сидела за рулем, крепко вцепившись в потертый руль, и глубоко, размеренно дышала. Мне пятьдесят четыре года. Из них ровно тридцать я отдала службе. Сейчас я — полковник Управления собственной безопасности. Моя ежедневная рутина заключается в том, чтобы находить тех, кто надел погоны для набивания собственных карманов на загородных трассах и в районных отделах. За эти десятилетия я научилась безошибочно читать людей по тому, как они отводят взгляд, как нервно переминаются с пятки на носок, как меняется тембр их голоса, когда они чувствуют безнаказанность. В багажнике моего неприметного хэтчбека лежала плотная картонная папка, перевязанная тесемками. Там были собраны материалы на целую смену местного батальона. Я ехала в областное управление сдавать эти бумаги. На мне были старые джинсы, простая хлопковая футболка, волосы наспех собраны в небрежный пучок. На заднем сиденье валялась пустая корзинка для грибов — идеальный реквизит. Обычная уставшая дачница. Идеальная мишень для тех, кто привык кормиться на асфальте. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Твой борщ - помои! на юбилее муж вылил тарелку на жену. Она молча вытерла лицо и набрала номер… Зал «Изумрудный» в ресторане «Центральный» гудел. Пятьдесят лет — дата, которая обязывает. Обязывает накрыть стол, пригласить тех, кто ещё жив, и делать вид, что всё хорошо. Анна смотрела, как её муж, Павел, разливает водку по рюмкам. Красиво разливает, солидно. Галстук, который она гладила утром, сидел идеально. Для всех он был добытчиком, главой семьи, человеком слова. Для неё последние лет десять — просто человеком, от которого хочется закрыться руками. — Ну что, Аня, — соседка тётя Зоя тронула её за локоть, — удиви нас своим фирменным борщом? Я слышала, ты всю ночь колдовала? Анна улыбнулась. Улыбка далась с трудом. Она действительно не спала. Варила бульон на трёх видах мяса, томила свеклу отдельно, заправляла чесноком и салом, как учила бабка. Павел любил её борщ. Вернее, раньше любил. Она сама вызвалась привезти кастрюлю в ресторан, чтобы не платить за доставку. «Юбилей — дело затратное», — сказала она тогда Павлу. Он лишь хмыкнул. Когда огромную супницу поставили в центр стола и сняли крышку, по залу поплыл густой, наваристый дух. Гости одобрительно загудели. Анна поймала на себе несколько завистливых взглядов женщин: опять Аня выпендривается со своей стряпнёй. Она налила первую тарелку и с надеждой протянула мужу. Это был ритуал. Знак уважения. Первая ложка всегда ему. Павел ковырнул ложкой, зачерпнул бульон, подул. Гости притихли, ожидая похвалы. Он поднёс ложку ко рту, пожевал кусочек мяса, и вдруг его лицо перекосилось в гримасе брезгливости… ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

— Если вы еще хоть слово вякнете, я вас как мусор выброшу! — заявила я свекрови Звонок в дверь раздался именно в тот момент, когда я наконец-то села с чашкой в руках, чтобы выдохнуть после рабочей смены. Этот звук я ни с чем не могла спутать — три коротких, требовательных сигнала, будто к нам ломилась налоговая проверка. У меня даже ложечка в чашке звякнула от неожиданности. Я прекрасно знала, кто стоит за дверью. Только у одного человека хватало наглости приходить без звонка в восемь вечера, считая это не вторжением, а «материнской заботой». Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается волна привычного раздражения. Хотелось притвориться, что никого нет дома, выключить свет и затаиться. Но в замке уже скрежетал ключ — у Людмилы Петровны, к сожалению, был свой дубликат, который Павел выдал ей «на всякий пожарный». Пожара не было, а вот мое терпение догорало. Дверь распахнулась, впуская в прихожую запах тяжелого парфюма и уличной сырости. — Аня, ты дома? — голос свекрови звучал не как вопрос, а как претензия. — Почему так долго не открываешь? Я уж думала, случилось что. — Здравствуйте, Людмила Петровна, — сухо ответила я, выходя в коридор. — Я просто отдыхала. Свекровь, не разуваясь, прошла на кухню. Ее взгляд тут же метнулся к плите, затем к раковине. Это был ее фирменный ритуал: поиск улик моей бесхозяйственности. Она провела пальцем по подоконнику, поморщилась, но промолчала. Зато ее внимание привлекла моя любимая сахарница — синяя, керамическая, которую я купила на ярмарке мастеров. Людмила Петровна ненавидела эту вещь, считая её «деревенщиной». Она демонстративно отодвинула сахарницу в самый дальний угол стола, к стене. — Я пришла поговорить, — заявила она, поворачиваясь ко мне. — Серьезно поговорить. О твоем поведении и о том, во что ты превращаешь жизнь моего сына. читать продолжение 

— Вставай бегом, барыня! — орала свекровь в 8 утра. Она не знала, что через час будет собирать чемоданы — Ишь ты! В четыре утра она легла! Барыня какая! Вставай бегом! В доме грязища, еды ни крошки, а она дрыхнет! — голос свекрови врезался в сон, как отбойный молоток в асфальт. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Виски сдавило. Часы на тумбочке показывали восемь ноль-ноль. Я легла всего три часа назад, закончив сдавать сложный проект, который кормил нас всех последний месяц. Но Зинаиде Ивановне было плевать на мои дедлайны. Для неё работа за ноутбуком — это не труд, а повод не мыть полы. Я села на кровати, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Это была моя спальня, моя кровать и наша с Антоном «двушка», за которую мы платили ипотеку. Но последние три недели я чувствовала себя здесь бесправной приживалкой. Родители мужа приехали «погостить», а по факту — установить свои порядки. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Зинаида Ивановна в своем необъятном цветастом халате, уперев руки в бока. — Чего сидим? Я там оладьи затеяла, муки нет. Сбегай в магазин, пока народу мало. Я медленно выдохнула. — Зинаида Ивановна, мука в нижнем ящике. А в магазин я не пойду. Я сплю. — Спит она! — возмутилась свекровь. — Антон на работу голодный пошел, а у неё совести ни грамма! Я в твои годы уже хозяйство вела и детей в сад отводила! Я молча встала и прошла мимо неё в ванную. Мне нужно было умыться, чтобы смыть с себя этот тягучий утренний кошмар. На кухне сидел свёкор, Петр Ильич, и громко пил из моей любимой кружки. Той самой, которую я просила не брать. На столе уже громоздилась гора посуды, которую, разумеется, должна была мыть «хозяйка». — О, явилась, — хмыкнул он. — А мы уж думали, к обеду встанешь. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Муж привел в дом молодую, заявив, что я стара. Я молча уступила им спальню, а утром их ждал мой сюрприз на кухне На пороге стоял чемодан. Не тот, с которым ездят в отпуск — пузатый, набитый плавками и кремами от загара, а злой, угловатый, жесткий. Рядом с чемоданом переминалась с ноги на ногу девица. Из тех, у кого колени острые, как локти, а в глазах светится калькулятор. Анатолий топтался сзади, теребя пуговицу на воротнике рубашки. Пуговица висела на одной нитке уже неделю. Я всё собиралась пришить, да руки не доходили — то давление скакнет, то рассаду на подоконнике повернуть надо. А теперь, видно, уже и не надо пришивать. — Нина, — сказал муж. Голос у него был скрипучий, как дверца нашего старого шифоньера, которую давно пора смазать. — Нина, познакомься. Это Марина. Марина дернула плечиком, поправляя лямку дешевого топика. От неё пахло чем-то приторным, карамельным. Этот запах мгновенно перебил честный дух жареной картошки, который стоял в квартире. — Мы решили… То есть я решил, — Анатолий наконец оторвал пуговицу. Она звякнула об пол и закатилась под обувную полку. Я проводила её взглядом. — Ты, Нина, человек понимающий. Мы с тобой прожили… много прожили. Но ты сама видишь. Ты устала. Он перевел дыхание, силясь подобрать слова. — Ты… ну, старая ты уже, Нин. А мне жить хочется. Дышать полной грудью. Он набрал воздуха, чтобы показать, как именно он хочет дышать, но тут же закашлялся. Курил он с девятого класса, легкие свистели, как прохудившийся чайник. Марина брезгливо отстранилась на полшага. Я молчала. Вытирала руки о передник. На ткани было пятно от масла — маленькое, желтое солнце. Я терла его пальцем, словно надеялась стереть вместе с ним и Марину, и чемодан, и эту нелепую сцену. — И где вы… дышать собираетесь? — спросила я тихо. — Здесь, — быстро сказала Марина. Голос у неё оказался высокий, звенящий, как плохо настроенная струна. — Анатолий сказал, у вас трешка. Места всем хватит. Она оглядела прихожую, оценивая обои. Обои были старые, но чистые. — Пока мы квартиру не подыщем, — добавила она тоном хозяйки. — Спальню нам уступи, — буркнул Анатолий, не глядя мне в глаза. — А ты в маленькую перейди. Там диван есть. Тебе же всё равно, ты спишь чутко, ворочаешься… Внутри у меня не оборвалось, нет. Там просто стало пусто и гулко. Словно в трехлитровой банке, из которой выпили весь березовый сок. Я посмотрела на вешалку. Там висел его плащ — серый, потертый на рукавах. Я этот плащ чистила щеткой каждое утро, чтобы он выглядел прилично. Кто теперь чистить будет? — Хорошо, — сказала я. Анатолий вскинул голову. Он ждал крика. Ждал, что я начну бить посуду, хвататься за сердце, звать соседей. Он к этому готовился, я видела, как у него жилка на виске дергается. А я просто развязала передник. Аккуратно повесила его на крючок. — Постельное белье в комоде, во втором ящике. Только вчера перестирала. Полотенца чистые в ванной, на змеевике. Я прошла мимо них в маленькую комнату. Дверь закрыла плотно, до щелчка. У нас замок хитрый: надо ручку чуть вверх подать, иначе язычок не входит. Анатолий знал. Марина — нет. Всю ночь квартира жила своей обычной, кряхтящей жизнью. Гудел холодильник «Стинол», ветеран труда, который мы купили в девяносто восьмом. Он вздрагивал, включаясь, словно жаловался на артрит. За стеной, у соседей, бубнил телевизор — кажется, новости, потому что интонации были тревожные. Но главные звуки шли из спальни. Сначала были голоса. Анатолий говорил что-то низко, просительно. Марина отвечала резко, с капризными нотками. Потом скрипнула кровать. Кровать у нас хорошая, деревянная, массив дуба. Но ламель с левой стороны треснула полгода назад. Я подложила туда стопку старых журналов «Здоровье», чтобы матрас не проваливался. Знал ли об этом Анатолий? Вряд ли. Он спал справа, у стенки. А теперь там, на «опасной» половине, была Марина. Я лежала на узком диване в маленькой комнате. Укрылась колючим шерстяным пледом, который давно хотела отвезти на дачу, да всё жалела. В окно светил уличный фонарь. Он выхватывал из темноты угол шкафа и стопку книг на полу. Обиды не было. Была какая-то брезгливая, хирургическая ясность. Словно я помыла окно, которое год стояло грязным, и увидела, что за ним не вишневый сад, а переполненные мусорные баки. Анатолий думал, что он привел в дом молодость. А он привел в дом ревизора. Только ревизия эта коснется не меня. Я слышала, как он вставал ночью. Шаркал в туалет. Долго кашлял на кухне, пытаясь не разбудить «молодость». Звенел ложечкой в стакане. Искал соду от изжоги. Сода стояла в верхнем шкафчике, но он, конечно, забыл. Утром я встала, когда за окном только начало сереть. Небо было цвета грязной простыни. На кухне пахло вчерашним вечером — чужими духами и затхлостью. Форточка была закрыта наглухо. Анатолий всегда боялся сквозняков, берег поясницу. Я распахнула окно настежь. В кухню ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой. Стало легче дышать. Я поставила чайник. Не модный электрический, который вскипает за минуту, а наш старый, эмалированный, с отбитым носиком. Он шумел долго, основательно, словно ворчал на жизнь. Пока вода грелась, я достала из ящика стола папку. Синюю, картонную, с завязочками. Мою «черную бухгалтерию», как шутил когда-то Анатолий. Это было тогда, когда он еще умел шутить, а не только жаловаться на магнитные бури. На кухонном столе, прямо по центру, на клеенке в цветочек, я разложила свой пасьянс. Карты легли рубашками вниз. Первой легла квитанция за квартиру. Зимой у нас топят так, что можно в майке ходить, но и счета приходят такие, что хоть почку продавай. Долг за прошлый месяц я еще не закрыла — ждала пенсию. Цифра в графе «Итого» была жирная, черная, пугающая. Второй легла бумага из банка. График платежей. Кредит за машину. Анатолий купил этот «Рено» три года назад, чтобы ездить на дачу. Ездил он редко, берег подвеску, а платить надо было каждый месяц, точно в срок. Платила я. Со своей карты, куда капала зарплата библиотекаря и пенсия. Анатолий свою пенсию тратил на «поддержание статуса». Сигареты, бензин, какие-то снасти рыболовные, которыми ни разу не пользовался. Третьим номером шла аптечная смета. Самая важная карта в колоде. Я просто выписала на листок всё, что Анатолий принимает за день, с ценами. Утро: от давления (дорогое, импортное, отечественное ему не идет, отеки начинаются). Обед: для желудка (после язвы только определенные ферменты, и они не дешевеют). Вечер: для суставов (мазь и таблетки, курс прерывать нельзя). На ночь: урологические прокладки (он стеснялся покупать сам) и снотворное. Список получился внушительный. Внизу я подбила сумму. Получилось больше, чем прожиточный минимум в нашем регионе. И вишенкой на торте — меню. Я написала список продуктов, которые нужны Анатолию для его диеты «Стол №5». Никакого жареного, острого, соленого. Паровые котлетки, протертые супы, кисели. Внизу добавила приписку крупными буквами: «Готовить свежее дважды в день. Вчерашнее он не ест — изжога и рвота»... читать продолжение 

«Я ухожу, — сказала я свекрови. — А полы я буду домывать?» — фыркнула она. Но новая работа невестки лишила их семью всего Грязная вода с густым хлюпаньем стекла с половой тряпки в синее пластиковое ведро. Резкий запах хлорки смешался с ароматом дорогого черного чая, который заваривали в соседней комнате. Я с трудом разогнула спину, чувствуя, что лопатки просто ломит от нагрузки. В гостиной, за плотно прикрытой дверью с матовым стеклом, Антонина Павловна принимала гостей. Восемь лет я пыталась стать для свекрови своей. Расписались мы со Станиславом рано. Я — девчонка из детского дома, чьи родители ушли из жизни из-за несчастного случая на дороге. Он — единственный сын владельца крупной строительной фирмы Леонида Матвеевича. Свекровь с первого дня смотрела на меня как на досадное недоразумение, постоянно напоминая, что я вошла в их семью «с одним рваным чемоданом». В дверь нетерпеливо позвонили. Кто-то настойчиво давил на кнопку, не отпуская палец. Я наспех вытерла руки о фартук, щелкнула замком, и дверь едва не ударила меня по лицу. На пороге стояла Жанна — дочь маминой подруги, с которой Антонина Павловна всегда мечтала свести своего Стасика. Девушка даже не удосужилась поздороваться. Окатив меня облаком удушливо-сладкого парфюма, она пронеслась по коридору, громко стуча каблуками модных ботильонов. — Где он?! — закричала Жанна с порога гостиной, так что в серванте жалобно звякнул хрусталь. — Антонина Павловна, ваш сыночек долго от меня бегать будет?! Я замерла в коридоре, прислонившись влажным плечом к обоям. — Жанночка, девочка моя, ну что ты кричишь, — растерянно залепетала свекровь, роняя на блюдце десертную вилку. — Что стряслось? — У меня будет ребенок! Третья неделя пошла! — голос девушки сорвался на возмущенный визг. — А Станислав меня везде заблокировал! Трубки не берет! Третий день прячется. Его жена вообще в курсе, что мы с ним уже второй месяц время проводим, пока она тут вам углы намывает?! Я сделала глубокий вдох, стянула с рук желтые резиновые перчатки и шагнула в дверной проем. Лицо Антонины Павловны пошло некрасивыми бордовыми пятнами. Она нервно теребила край кружевной скатерти, пряча взгляд. Жанна обернулась, брезгливо скользнув взглядом по моему влажному фартуку. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ