Охота без границ.

Помню свою первую зиму в этой избушке. Поставил её с отцом ещё в пятидесятых, на отшибе, у речки. Сруб из лиственницы, он на совесть, не один десяток зим простоит ещё после меня. Жизнь тут простая, по солнцу. Встаёшь затемно, первым делом — растопить печь-буржуйку. От её тепла аж брёвна потрескивают, это самый уютный звук тут. Воду из проруби, она ледяная, лицо будто огнём обжигает. Пища простая: картошка, тушёнка, из своего — чай с черникой да кедровые орехи. Вечера длинные. Сидишь, чинишь снасть, потрескивает лучина, а за стеной ветер в вершинах кедров воет. Это не страшно, это тайга с тобой разговаривает. Бывало, и медведь-шатун по стенке скребётся, но крепко срублен домик, не поддаться. Одиночество? Бывало и оно. Но не до тоски, всегда дела находились: шкурки выделывать, дрова колоть в запас. А как возвращаешься с промысла, приносишь добычу — чувствуешь, что день прожит не зря. В кармане у меня всегда старый портсигар, на нём царапина от пули... долгая история. Вот так и жил. Года

Зима в тайге — это не тишина. Это постоянный хруст. Деревья лопаются от мороза, снег проседает под собственным весом, лед на реках трещит так, будто внизу ворочается огромный зверь. Я сбился с тропы в сумерках. Старая просека, по которой я ходил последние пять лет, вдруг закончилась тупиком из молодых елей. Навигатор замерз и выдал «ошибку системы», а компас метался, как сумасшедший. Я — Семен, охотник в третьем поколении, и я знал: паника убивает быстрее мороза. — Ладно, — выдохнул я, глядя, как пар мгновенно оседает инеем на воротнике. — Ночуем здесь. Я выбрал идеальное место: небольшая круглая поляна диаметром метров двадцать. Посередине — пятачок открытого грунта под вывороченным корнем. Я развел костер «нодью» — два огромных бревна, которые тлеют часами. Тепло пошло, жизнь наладилась. Около полуночи я почувствовал, что мне тесно. Я сидел у огня, спиной к корню, и пил чай. Подняв глаза, я нахмурился. Ели, которые раньше стояли на самой кромке поляны, казались ближе. Тяжелые, лапча

Баня в тайге — это не просто мыться. Это ритуал, почти как охота, только не за зверем, а за покоем. Садись, расскажу, как я свою первую баню на заимке ставил. Мысль эта у меня давно зрела. После недели в снегах, после охоты и костров, хочется не просто отдохнуть — хочется смыть с себя всю усталость, всю тайгу, что к тебе прилипла. Осенью прошлого года, когда прошли первые заморозки, я решился: будет баня. Место выбрал неспроста — под скалой, с подветренной стороны, чтоб дым не шел на избу. И до воды рукой подать — ключ в двадцати шагах, холодный, чистый, как слеза. Фундамент — не из камня, конечно, а из толстых лиственничных плах. Срубал, тёсан, пока плечи не ныли. Потом пошёл сруб. Рубил «в чашу», как отец учил: — Угол должен стоять, как мужик за обедом — крепко и надолго. Работал один. Бревно за бревном. Пот течёт, руки гудят, но когда сбросишь очередное бревно в паз — будто праздник. Радость простая, настоящая, как будто не баню строишь, а судьбу свою по полену складываешь. Крышу сд

Осеннее утро в лесных угодьях начиналось как обычно. Воздух в округе застыл, словно окаменев, и в этой хрустальной неподвижности каждый звук казался оглушительно громким. Иван Николаевич, егерь с многолетним стажем, шагал по старой звериной тропе неторопливо, с той особой уверенностью, что приходит с годами лишь к тем, кто знает каждый кустик, каждое деревце на своей территории. В его движениях не было суеты, лишь спокойная сосредоточенность хозяина, обходящего владения. Предстоял обычный обход: проверка солонцов, изучение звериных троп и осмотр мест, где природа со временем оставила свои отметины. Иван Николаевич работал егерем уже более двадцати лет, и лес давно стал для него вторым домом. Животные узнавали его тяжелую поступь, птицы не пугались, а тропы, казалось, сами вели его к цели, расступаясь перед старым знакомым. Но в то утро всё вокруг вдруг неуловимо изменилось. Это почувствовалось намного раньше, чем было замечено глазом. Тишина вдруг сделалась совершенно иной — напряженно