Ростовское лето — это не просто время года, это особое агрегатное состояние вселенной, замешанное на запахе чабреца, пыльной полыни и раскалённого шифера. Солнце висит над нашей деревней как огромный медный таз, из которого на живых существ щедро плещут расплавленным зноем. В такую пору даже сорняки на грядках растут как будто нехотя, чисто из врождённого чувства вредности, а петухи орут хрипло, экономя дефицитную слюну. Любое движение в радиусе километра кажется подвигом, достойным занесения в анналы истории.

Я сидел на крыльце, блаженно втянув живот, и пытался поймать остатки утренней прохлады. Из старенького радиоприёмника «Альпинист», бережно обмотанного на стыках изолентой, сквозь треск статики прорывался строгий голос Валентины Ивановны Матвиенко. Высокое начальство в столице сильно сокрушалось: межрегиональное неравенство, дескать, растёт, малые населённые пункты упраздняются, а сельское население сокращается, что является прямой угрозой национальной безопасности. Валентина Ивановна призывала граждан не ютиться в мегаполисах, а ехать в провинцию, строить просторные дома и заводить большие семьи.

Рядом на ступеньке восседал мой кот Иннокентий, в простонародье — Кеша. Его рыжее величество пренебрежительно щурилось на радиоприёмник, транслируя в ноосферу абсолютное согласие с тезисами политологов. Всем своим видом Кеша показывал, что наше личное домохозяйство — это и есть тот самый рубеж национальной безопасности, на котором держится вся российская государственность. Взгляд его зелёных глаз, устремлённый на мою небритую физиономию, выражал глубокую, вековую скорбь мыслящей материи, вынужденной созерцать созидательный зуд дурака.

Я вздохнул, почесал Кешу за ухом — за что тут же удостоился предупредительного куся — и задумался. Ведь правы в Москве! Надо поднимать престиж малой родины. Надо показать этому заносчивому Петербургу, куда уехал Газпром, что мы тут под Ростовом тоже не лыком шиты. Раз уж эксперты в телевизоре говорят про «цифровизацию и высокотехнологичные производства в регионах», значит, пора переходить от слов к конкретным шагам. Благо, на заднем дворе у меня как раз стоял объект, идеально подходящий для геополитического прорыва — трактор Т-40 по кличке «Голиаф» и древний водяной насос «Малыш».

Великая аграрная революция

Идея родилась мгновенно, как рождаются все великие катастрофы в истории человечества. Наш огород страдал от засухи, а таскать воду вёдрами из колодца в сорокаградусную жару — это явное экономическое отставание и отсутствие тех самых «смыслов лучшего будущего», о которых предупреждал ВЦИОМ.
«Мы создадим автоматизированный агропромышленный кластер замкнутого цикла», — гордо объявил я Кеше.

Кот даже ухом не повёл, лишь демонстративно лизнул лапу, намекая, что мой кластер опять закончится тем, что я буду полночи искать в траве улетевшую гайку и громко поминать чью-то матерь.
План был безупречен в своей теоретической простоте. Я решил модернизировать старую систему полива, объединив три компонента:
1. Водяной насос «Малыш» (мощность неизвестна, характер скверный).
2. Пятьдесят метров старого садового шланга, собранного из обрезков с помощью пластиковых переходников.
3. Вал отбора мощности от трактора «Голиаф», который должен был крутить самодельную турбину для создания «сверхдавления».

Инструкцию к насосу я, конечно, искать не стал. Зачем обученному человеку, у которого за плечами два курса техникума и пятнадцать лет успешного выживания в условиях сельской местности, читать брошюру, написанную трезвыми китайцами? Логика подсказывала: если соединить синее с круглым и примотать проволокой, оно обязано заработать.
Два часа я провёл в сарае, сопя, обливаясь потом и собирая конструкцию, которую в приличных научных кругах назвали бы «адронным коллайдером из металлолома». Кеша контролировал процесс с верхней полки, периодически сбрасывая мне на голову коробки со старыми шурупами — видимо, проводил независимый технический аудит. К полудню система была готова. Шланги опутали огород, как щупальца гигантского спрута, а главный узел гордо возлежал на старой покрышке возле колодца.

Битва при гидроузле

Настало время ходовых испытаний. Я забрался в кабину «Голиафа», завел мотор, который отозвался таким грохотом, будто в закрытом ангаре начали делить бензопилами алюминиевую посуду. Сосед Митрич, мирно дремавший на своей меже под кустом смородины, от этого звука подпрыгнул метра на два и сразу принял оборонительную позицию, решив, видимо, что началось то самое обострение международной обстановки, о котором шептались у магазина.
— Владимирович! — закричал Митрич, перекрывая рёв дизеля. — Ты зачем Сатану будишь? Мы ж ещё картошку не выкопали! — Не мешай, Митрич! — гаркнул я в ответ, высовываясь из кабины. — Я преодолеваю межрегиональное неравенство путём внедрения высоких технологий! Насос запускаю!

Митрич креститься не стал, но на всякий случай отошёл за забор, благоразумно рассудив, что от моих инноваций лучше держаться на расстоянии артиллерийского выстрела. И как в воду глядел.
Я включил вал отбора мощности и нажал на газ. Насос «Малыш» сначала обиженно затих, словно переваривая нанесённую ему обиду, а затем издал звук раненого кабана и начал бешено вибрировать на своей покрышке. Вода пошла. Шланги на огороде надулись, потяжелели и зашевелились в траве, как проснувшиеся анаконды. Я победно улыбнулся и уже приготовился пожинать плоды своего триумфа.

Контраст между моей уверенностью и суровой реальностью наступил примерно через тридцать секунд. Давление, созданное «Голиафом», явно превысило все расчётные нормы для советского резинотехнического изделия. Первым не выдержал центральный переходник возле парника. Его вырвало с таким хлопком, что из курятника с ужасом вылетели даже те несушки, которые отродясь не летали из-за избыточного веса.
Освободившийся конец шланга, подгоняемый бешеной струёй воды, обрёл собственное сознание. Он взвился в воздух и начал совершать хаотичные круговые движения, поливая всё вокруг с точностью хорошего зенитного орудия.
• Первый залп пришёлся аккурат по курятнику. Обезумевшие от неожиданного душа куры кинулись врассыпную, оглашая окрестности такими криками, будто их лично приехала раскулачивать налоговая инспекция.
• Второй залп накрыл Митрича. Сосед, только что стоявший в относительной безопасности за забором, мгновенно превратился в речного духа — с него текло так, словно он только что форсировал Дон в полной выкладке.
• Третий залп, самый коварный, полетел в сторону крыльца, где сидел Кеша.

Вот тут система дала сбой. Кот, обладавший реакцией заправского ниндзя, взлетел на яблоню за долю секунды до того, как поток воды смыл с крыльца мои парадные резиновые калоши и коврик с надписью «Welcome». С высоты веток Кеша посмотрел на меня взглядом, в котором читалось чёткое намерение подать на меня в международный суд по правам животных.

Ликвидация последствий и геополитический консилиум

Я бросился к трактору, чтобы заглушить этот фонтан прогресса, но в спешке поскользнулся на свежеобразованной грязи и совершил красивое, затяжное пике лицом прямо в грядку с элитными томатами «Бычье сердце». Мой «инновационный агрокластер» встретил своего создателя ласковыми объятиями ростовского чернозёма. Пока я отплёвывался от грязи и нащупывал ключ зажигания, шланг успел сделать финальный победный круг, превратив половину двора в филиал Венеции во время паводка.
Когда мотор наконец затих, в деревне наступила звенящая, неестественная тишина. Было слышно только, как с листьев яблони капает вода, да где-то в малиннике тихо и горестно икает мокрая курица.
Из-за забора, шлёпая промокшими сапогами, грациозно вышел Митрич. Выглядел он монументально: к его мокрой майке прилип лист лопуха, а в бороде запуталась какая-то неопознанная речная водоросль. Он остановился надо мной, созерцающим небо из помидорной лужи, и глубоко вздохнул.

— Ну что, Владимирович, — спокойно сказал Митрич, выжимая край майки прямо на мою пострадавшую рассаду. — Как там в Москве говорили? Равномерное расселение граждан и просторные дома? Ты мне, мил человек, всю геополитику на участке нарушил. У меня помидоры теперь думают, что они в Санкт-Петербурге наводнение переживают. Им для полного счастья только Медного всадника посреди межи не хватает.
— Это был технологический прорыв, Митрич, — упрямо пробормотал я, пытаясь отлепить от щеки мокрую землю. — Давление не рассчитал. В формулах, видать, погрешность вышла.
— В формулах у тебя, Владимирович, одна большая переменная — дурость называется, — философски заметил сосед, присаживаясь на сухую часть бревна. — Ты вот мне объясни, зачем нам, простому народу, эти столичные стратегии? Они там, в Совете Федерации, документы актуализируют, а у нас тут налоги платить нечем, потому что «головной офис», как политолог этот умный говорит, в Москве сидит, а у нас тут из производств — только твоя бешеная поливалка.
Кеша тем временем аккуратно, как заправский десантник, спустился с яблони, обошёл лужи по дуге и сел рядом с Митричем. Кот посмотрел на меня, потом на соседа, и коротко мяукнул, явно соглашаясь с критикой в адрес регионального управления и лично моей инженерной мысли. Было очевидно, что в этом стихийном комитете спасения деревни я остался в абсолютном меньшинстве.

Бытовая точность бытия

Мы сидели на крыльце — я в сухих штанах, Митрич в моих старых спортивных трико с вытянутыми коленями, которые пахли нафталином и былой славой. На столе исходил паром чайник, заваренный на настоящей мяте и смородиновом листе. Кеша сидел чуть поодаль, на безопасном расстоянии от меня, и с аппетитом трескал сметану из миски, которую я выставил ему в качестве контрибуции за моральный ущерб.
— Вот ты говоришь, города малые исчезают, — протянул Митрич, дуя на горячий чай. — А почему они исчезают? Потому что работы нет. Раньше у нас тут совхоз был, тракторный отряд, люди при деле. А сейчас что? Ты один на своём «Голиафе» тут экосистему сотрясаешь. Молодёжь-то вся в Ростов уехала, а кто побойчее — в саму Москву, в человейники эти тридцатиэтажные. Ютятся там, как шпроты в банке, зато при деньгах и при асфальте.
— Так Валентина Ивановна и призывает: возвращайтесь, стройте дома, заводите большие семьи! — возразил я, разламывая домашний хлеб.
— Ага, красиво на бумаге, да забыли про овраги, — хмыкнул Митрич. — Построить-то я построю, руки вон растут откуда надо. А кормить эту большую семью чем? Высокотехнологичной продукцией твоего насоса? Этот политолог Журавлёв правильно сказал: дома надо вокруг заводов строить, а не заводы вокруг домов. Будет завод — будет и жизнь. А без этого мы тут так и будем сидеть, как последние из могикан, караулить национальную безопасность с вилами наперевес.

Я посмотрел на свой огород. Вода постепенно уходила в землю, оставляя после себя причудливые узоры и изрядно взбодрившиеся сорняки, которые, кажется, только обрадовались такому мега-поливу. Мой «агрокластер» лежал в траве побеждённым металлическим чудовищем. Синяя изолента на шлангах позорно раскрутилась, явив миру всю хрупкость провинциального бытия перед лицом необузданной энергии.
Вдруг на дорогу выехала старая «Буханка» нашего почтальона кока-Коли (прозванного так за вечную любовь к газировке). Он затормозил у забора, высунулся из окна и крикнул: — Владимирович! Тебе тут квитанция пришла за свет! И налог на землю! Опять подняли!
Митрич переглянулся с Кешей. Кот издал утробный звук, удивительно похожий на ироничный смешок.
— Вот тебе и ответ на межрегиональное неравенство, — подытожил Митрич, вставая со стула. — Налоги у нас как в Москве, а зарплаты — как в дедушкиной сказке. Ты, Владимирович, давай, чини свой гидроузел. Но в следующий раз, когда решишь безопасность страны укреплять, инструкцию хотя бы по диагонали прочитай. А то в следующий раз твоя турбина нас прямиком в Таганрогский залив смоет.

Когда солнце начало медленно катиться за горизонт, окрашивая донское небо в невероятные цвета спелого арбуза и золота, я сидел на пороге один. Кеша, сытый и удовлетворённый моим позором, милостиво пришёл и улёгся у меня на коленях, тяжело и мирно замурчав. Жизнь в деревне возвращалась в своё привычное, ленивое русло. Куры вернулись в курятник и теперь шёпотом обсуждали пережитый гидроудар, а со стороны Дона потянул прохладный, спасительный ветерок.
Я думал о том, что никакие стратегические документы и умные доклады не изменят главного: нас, деревенских, так просто не возьмёшь. Наше неравенство с Москвой заключается лишь в том, что там пишут законы, а мы тут пишем историю своего выживания каждый день — с помощью лома, характера и какой-то матери. И пока у нас есть силы изобретать коллайдеры из старых насосов и спорить с соседом под чаёк, никакая депопуляция нам не грозит.
Настоящая независимость России держится не на столичных бюджетах, а на мужике, который сначала ломает технику, а потом на коленке делает её лучше новой.

А у вас бывали случаи, когда ваша «гениальная идея» по ремонту или благоустройству приводила к локальному стихийному бедствию, а соседи потом ещё долго вспоминали это с валидолом в руках? Расскажите в комментариях, посмеёмся вместе!