Ольга Редькина ЛИХАЧЁВА

На девятый день после ухода Клавдии Арина вышла из автобуса у пустой остановки и сразу увидела свет в крайнем окне. Дом стоял на отшибе, как и прежде, чуть в стороне от улицы, где начинались огороды, заборы и низкие сараи. Март уже размыкал землю, снег оседал серыми пластами, по канавам текла талая вода, а ветер тянул с поля сырым холодом. Изба казалась тёмной, неприветливой, давно отвыкшей от шага хозяйки. И всё же в правом окне, у самого угла, ровно и тихо горела лампа. Арина остановилась у калитки и не сразу взялась за щеколду. Электричество в доме отключили ещё в январе. Она сама слышала это от соседки по телефону, когда та коротко и сухо сообщила, что Клавдия уже не встаёт с постели, а в избе холодно. С тех пор разговоров было мало. Арина отвечала на звонки не сразу, говорила сдержанно, больше слушала, чем спрашивала. Теперь она стояла перед домом и смотрела на свет так, будто он мог объяснить всё сразу. Калитка скрипнула. Снег под сапогами осел мягко, с влажным всхлипом. На крыль

Когда я вышла замуж за Игоря, его дочери Маше было всего четыре годика. Прошло два года, и теперь ей уже шесть. Эти два года ушли у меня на то, чтобы перестать быть для неё чужой тетёй Аней или просто подругой папы, а стать настоящим взрослым человеком, которому она может доверять самые сокровенные тайны. Например, признаться, кто разбил папину любимую кружку. Со её родной мамой Леной у нас довольно странные отношения — мы вроде бы знакомы, но держим дистанцию. Елена живет в другом городе, и она забирает Машу к себе только на праздники и иногда на выходные. Хотя девочка её любит, но, похоже, что и меня она полюбила. Неделю назад произошло знаменательное событие. Я расчёсывала ей волосы утром перед детским садом, а она болтала ногами и грызла бутерброд. Мам, а мы сегодня купим киндер? — спросила она непринужденно, будто обращалась ко мне так всю жизнь. Я замерла, держа в руках расчёску. Сердце ёкнуло от нежности и восторга. Мне ужасно захотелось расплакаться от счастья, но я сдержалась

— Послушай, Алёнка, я тебя не понимаю, — задумчиво произнесла подруга, держа в руке чашку кофе. — Если он тебе так нравится, то почему бы не согласиться на его предложение? — Как у тебя всё просто, — вздохнула Алёна. — После отношений с Вадиком мне вот совсем не хочется торопиться. — Ой, да ладно тебе, — махнула рукой Света. — Твой Вадик с самого начала мне не понравился. Сразу было понятно, что ничего хорошего от него ожидать не стоит. А этот, как его… Дима, да? — Угу… — кивнула Алёна. — Так вот этот твой Дима, судя по твоим словам, совсем другой. У него и машина есть, и работа, наверняка, имеется, раз постоянно куда-то ездит. А может, даже бизнес. И внешне он очень даже ничего. — Работа, бизнес, внешность… Это всё неважно. Для меня самое главное, чтобы человек был хороший. — А он разве плохой? — Нет, но… Я же его совсем не знаю. Мы просто живем с ним в одном доме и просто здороваемся, когда встречается возле подъезда или в самом подъезде. — А еще он просто подарил тебе букет цветов и

- Ну, Петровна, не обижайся! Надоели мне твои хвосты, хуже горькой редьки! Придется тебе выбирать! Или они, или я! Нет нам места всем в поселке! Дородная Зинаида Петровна выплыла на крыльцо, глянула сверху вниз на щуплого мужичка, что прыгал у ее ступенек, размахивая палкой, и пробасила: - Точно не ты, Иваныч! Тоже мне! Выбор! Угомонись! Хвосты мои – не тебе чета! У них и ума, и сердца куда больше, чем у любого двуногого. Чего ты разошелся?! Что стряслось?! - Я к дочке на двор, а они там озоруют! Не угомонишь свою банду – я за себя не отвечаю! – Михаил Иванович хотел произнести все сказанное грозно, но голос предательски дал петуха, и Зинаида заколыхалась от смеха, глядя на его покрасневшее от натуги и злости лицо. - Ты бы, МихалИваныч, нервы бы прибрал. А то не ровен час, я решу, что ты обидеть меня хочешь. Густые, соболиные брови Зинаиды Петровны взметнулись удивленно, когда Михаил вдруг попятился от крылечка, отшвырнув сторонку палку: - Даже не думал, Зин! И в мыслях не было! Но с б