Frieda Reich

Зоя поставила на стол четвёртую тарелку – белую, с голубой каёмкой. Слева от себя, как всегда. Потёртый край, крохотный скол у донышка – эту тарелку она купила на рынке двадцать лет назад, ещё до свадьбы. Костя вошёл в кухню, глянул на стол и сел на своё место. Даша пришла следом, кинула рюкзак в угол, села напротив. Никто ничего не сказал. Так было каждый вечер. Восемь лет подряд. – Борщ сегодня, – сказала Зоя, разливая по тарелкам. – Свёклу свежую принесли. Фёдор Палыч с дачи передал, у него урожай в этом году. Костя кивнул. Даша взяла ложку. Пустая тарелка осталась нетронутой – стояла ровно, отражая свет лампочки без абажура. Зоя села. Её руки – пальцы чуть искривлены в суставах от работы со швейной машинкой, костяшки выступают сильнее обычного – легли на край стола. Она посмотрела на детей. На пустой стул с потёртой спинкой. И начала есть. В их тесной двушке, где обои не меняли с девяностых, этот ритуал стал привычным, как скрип половиц в коридоре или капающий кран, который она ник

До ближайшего магазина — километров пятьдесят. До посёлка — столько же. Вокруг только редкие кустарники, песок, верблюды и ничего больше. Я ехала через Кызылкум — бескрайнюю пустыню в Узбекистане — к развалинам древней крепости Аяз-Кала. Местность здесь особенная — будто другой мир. Гладкие холмы, выжженная солнцем земля, редкие кустики, пыль, которую ветер поднимает с утра до вечера. Пейзаж почти марсианский, особенно если ехать на закате, когда всё вокруг окрашивается в рыжее и медное. Весной — всего на пару недель — пустыня оживает: появляются тюльпаны, жёлтые и красные, и полевые травы. А потом снова — только сухая степь и палящее солнце. Днём летом температура легко переваливает за +40, а ночью может резко упасть до +15. Зимой воздух сухой и морозный: днём около нуля, ночью — минус десять, а может и холоднее. Но небо здесь особенное: его много, оно глубокое, прозрачное и кажется ближе, чем где-либо. И ветер... Он живёт своей жизнью: бывает почти ласковым, а бывает хлещет пыль в л

Геннадий поднял бокал, и Тамара почувствовала — сейчас что-то будет. Двенадцать гостей за праздничным столом, седьмой тост за вечер, муж уже раскраснелся и вошёл в раж. — Дорогие дамы! Отдельно хочу сказать про свою жену! Тамара сжала под столом салфетку. — Давайте поднимем бокалы за мою колхозницу! Нормальные бабы просят шубы — а моя весь балкон землёй засыпала и рассадой торгует. Председатель колхоза «Красный огурец»! Стол грохнул. Жена коллеги Геннадия, Инна, аж захлопала в ладоши. — Гена, ну ты даёшь! Тамара улыбнулась. Губы дёрнулись сами, на автомате — как будто кто-то дёргал за ниточки. Рядом Ольга, единственная настоящая подруга в этой компании, молча сжала ей локоть. — Так девяностые давно прошли, — продолжал Геннадий, довольный эффектом. — А у меня жена до сих пор в них живёт. На балконе грядки, в ванной семена замочены, на кухне какие-то горшки. Я ей говорю: Тома, ты же бухгалтер! А она мне: это моё хобби. Хобби, которое воняет землёй и занимает полквартиры! Снова смех. Тама

Осенний дождь безжалостно хлестал по панорамным окнам роскошного особняка на Рублевке. Анна стояла у стекла, обхватив плечи руками, и смотрела, как холодные капли искажают идеальный ландшафтный дизайн их сада. По стеклу текли извилистые ручейки, напоминая слезы, которые сама Анна разучилась плакать уже очень давно. В этом доме было всё, о чем только могли мечтать миллионы женщин: полы из каррарского мрамора, антикварная мебель, привезенная с аукционов Европы, молчаливая и вышколенная прислуга, готовая выполнить любую прихоть. И абсолютная, звенящая, сводящая с ума пустота. Ее муж, Виктор, владелец крупнейшей в стране строительной империи, только что уехал на очередную важную встречу. Как всегда, безупречно одетый в костюм, сшитый на заказ, пахнущий дорогим парфюмом с нотами кедра и табака. Холодный, расчетливый и бесконечно отстраненный. Он поцеловал ее в щеку — сухо, едва коснувшись губами кожи, словно ставя галочку в плотном расписании своего дня. — Ты снова бледная, Аня, — сказал он