Галина Мандрыкина(Ксейдинова)

Выписка должна была стать самым счастливым днём в жизни Марты. Ещё недавно, когда она только узнала, что ждёт не одного ребёнка, а сразу троих, она лежала ночью без сна, положив ладонь на живот, и тихо улыбалась в темноту. Ей было страшно, конечно. А кому бы не было? Но поверх страха было другое чувство — такое большое, тёплое, светлое, что она даже слов не находила. Будто Господь, видя, сколько она в жизни молча вынесла, вдруг решил дать ей сразу тройную радость. Тройную надежду. Тройную любовь. Она представляла, как муж приедет за ней. Не с оркестром, не с шарами, не с дорогими подарками — нет. Ей никогда не было нужно ничего показного. Она мечтала о простом: чтобы он вошёл в палату немного взволнованный, может, даже неловкий, как бывает у мужчин, когда они боятся показать чувства, взял бы одного малыша на руки, потом второго, потом третьего, растерялся бы, засмеялся, и сказал бы с той доброй усталой улыбкой, за которую она когда-то его и полюбила: — Ну что, Марта… поехали домой. Н

Тамара открыла калитку в половине шестого и не сразу узнала женщину у забора. Лишь через миг различила серое лицо Лиды, детскую шапку на плече и клетчатый узелок, стянутый старым платком. Ноябрьский рассвет ещё не разгорелся. Вдоль улицы тянулся бледный свет фонарей, сырой воздух лежал низко, и доски крыльца под босыми пятками отдавали холодом. Тамара плотнее запахнула халат, взглянула на спящего Егора, на узелок, на Лиду и, не здороваясь, отступила в сторону. Лида вошла молча. Одной рукой она держала сына, другой прижимала к себе узелок так, словно в нём лежало не бельё, а вся её оставшаяся жизнь. Егор даже не проснулся, лишь сильнее уткнулся носом в материнское плечо. Тамара закрыла калитку, поднялась следом и только в сенях произнесла: — Раздевай ребёнка. Простудится. Лида кивнула. Пальцы у неё не слушались. Она дважды промахнулась мимо пуговицы на детской куртке, и Тамара, не сказав ни слова, сама взяла Егора за локоть, помогла снять рукава, поставила валенки к печке. — На кухню ид

Вера Андреевна ставила ведро у стены всегда одинаково — чуть в сторону от двери, чтобы никто не задел ногой и потом не сказал, что из-за неё на полу лужа. Утро в офисе пахло пылью от коробок с бумагой, дешёвым кофе из автомата и тюльпанами, которые привезли слишком рано. Цветы лежали в приёмной прямо на столе для посетителей — длинные, перевязанные резинками, с мокрыми срезами, завёрнутые в серую бумагу. На полу под ними уже собирались тёмные пятна. — Осторожнее там, — сказала Лера, даже не глядя на Веру. — Только воду не расплескайте. Это на поздравление. Вера кивнула и придвинула ведро ближе к стене. Лера стояла в центре приёмной в светлом костюме, с телефоном у уха, и говорила быстро, как будто сама устроила это 8 марта, а не просто обзванивала доставку. — Да, сорок шесть штук. Нет, не алые, я же написала — розовые и белые. И сертификаты не забудьте по конвертам разложить. По три тысячи каждый. Да, к трем часам всё должно быть у нас. Она повернулась к девочкам из отдела продаж и улы