Валера Вольных

Фарфоровая тарелка с недоеденным грибным крем-супом стояла на самом краю стола. Роман уже собирался отодвинуть ее и попросить счет, когда услышал тяжелое, сбитое дыхание. Он повернул голову. Прямо возле его локтя стояла девочка. Мешковатая, явно с чужого плеча бордовая куртка со сломанной собачкой на воротнике. Из-под выцветшей вязаной шапки торчали слипшиеся от мокрого снега русые пряди. От ребенка тянуло сырой шерстью и морозом. Девочка не смотрела на Романа. Ее огромные, потемневшие глаза были прикованы к тарелке. — Папа, можно я доем за тобой? — прошептала голодная девочка, машинально облизывая обветренные губы. Роман замер, так и не достав бумажник из внутреннего кармана пиджака. Короткое обращение пробрало до самых печенок так сильно, что на секунду перехватило дыхание. В груди стало совсем тошно, будто камень придавил — это чувство он безуспешно пытался заглушить работой последние восемь лет. С того самого ноябрьского вечера, когда его семья не вернулась домой из-за нелепого не

Георгий Иванович проснулся от того, что кто-то громко засмеялся в гостиной. Смех был наглый, пьяный, хозяйский. Так смеются люди, которые чувствуют себя полноправными хозяевами в чужом доме. Он открыл глаза. Под потолком всё так же медленно крутились лопасти вентилятора, и этот мерный гул уже въелся в голову за четыре года. Георгий Иванович попытался пошевелить левой ногой — нога не слушалась. Как и вчера. Как и месяц назад. Как и тысячу дней до этого. Спальня утопала в полумраке. Шторы были задернуты плотно, хотя на улице уже давно стояло утро. Анжелика, его жена, терпеть не могла яркий свет. Она говорила, что от него у неё болит голова. А может, просто не хотела лишний раз видеть мужа, прикованного к инвалидному креслу, в его беспомощной наготе. Рядом с кроватью на тумбочке стоял нетронутый завтрак. Каша остыла и покрылась плёнкой. Чай давно выдохся. Сиделка, которую Анжелика наняла два месяца назад, приходила только утром, чтобы усадить его в коляску, и вечером, чтобы переложит