Людмила Леонтьева

Немой пастух Филя увидел Дарью у колодца и потерял покой. Она смеялась, выбрасывала его подарки, вышла замуж за другого. А он копал в лесу колодец, один, кайлом и лопатой. Чтобы она пила. 1949 год. У колодца в Сосновке всегда толпились с утра. Бабы приходили за водой, мужики курили на лавке рядом, ребятня крутилась у сруба, заглядывая в черноту. Колодец стоял на перекрёстке двух улиц, и кто бы куда ни шёл, обязательно проходил мимо. Филя гнал стадо через площадь каждое утро в половине шестого. Коровы шли мимо колодца, обдавая пылью тех, кто уже стоял с вёдрами. Филя шёл последним, с кнутом через плечо, в сапогах на два размера больше, и никогда не поднимал глаз. Он не разговаривал. Четыре года назад, под Кёнигсбергом, снаряд упал рядом. Взрыв отбросил Филю в стену подвала. Очнулся в госпитале. Слышал всё, понимал всё, а голос пропал, будто его вынули вместе с осколком. Врачи сказали: контузия, может вернуться, может нет. Не вернулся. В Сосновке его жалели первый год. Потом привыкли. Не

Пустая банка из-под солёных огурцов стояла на кухонном столе уже третья за неделю. Елена Петровна вертела её в руках и никак не могла понять, что её так тревожит в этой обыкновенной стеклянной банке. А потом поняла. Аня. Её Аня, которая с детства морщилась от одного запаха рассола, теперь съедала огурцы быстрее, чем мать успевала открывать новые банки. Елена Петровна поставила банку в раковину и прислушалась. В квартире было тихо, хотя часы показывали половину восьмого вечера. Летом, в это время, обычно и муж, и дочь ещё крутились по дому, а сейчас тишина стояла такая, будто все давно спали. Она заглянула в гостиную. Сергей Иванович дремал в кресле перед выключенным телевизором, уронив на колени газету с кроссвордом. Устал на работе, понятно. Но Аня? Дверь в комнату дочери была приоткрыта. Аня спала поверх покрывала, свернувшись калачиком, в домашних штанах и растянутой футболке. Восемнадцать лет, только что поступила в университет, впереди целое лето свободы, а она третий день не вых

В три часа ночи на электронных часах Рыжего заиграла мелодия. Но он её не слышал, потому что сладко спал, завернувшись в одеяло. Перед рассветом всегда сладко спится и не хочется вставать. — Да выключи ты свои дурацкие часы! — недовольно пробурчал Футболист, но вставать тоже явно не спешил. Рыжий не отвечал, он спал, а мелодия играла. — Всё равно пора вставать и собираться на задачу, — лениво подал голос Сокол. Он громко зевнул и зажёг свечу. — На задачу, на задачу, — подал из своего угла голос Лапшин. — Мне в школе эти задачи никогда не давались. Смотрю в книгу — вижу фигу. — Теперь понятно, Саня, почему ты здесь, — хохотнул Сокол. — Все мы здесь, и отличники и двоечники, — ответил Лапшин. — Мне больше пение в школе нравилось, меня даже в хор чуть не взяли. Он тихонько запел, подражая мелодии на часах Рыжего: — А-кукурача, а-кукарача, там-там-тадам-там-тадам. — Не, Саня, не пой, не надо, — попросил Сокол и добавил: — Хорошо, что тебя не взяли в хор. — Мне и жена так всегда говорила,