Лейля Черткова

Утро начиналось с мрамора. Ольга Николаевна вела шваброй по полу, и та пела свою бесконечную песню — влажный след за корпусом, блики света на розовых разводах камня. Гимназия просыпалась. Пахло дорогим кофе из кофемашины в учительской, полиролью для мебели и лёгкой тревогой, которая всегда витает в местах, где много детей и строгих правил. Ольга вела швабру ровно, не торопясь. Движения её были отточены за месяцы работы. Она не смотрела по сторонам, но видела всё: как секретарша директора пробежала к кабинету с папкой, как завхоз пронёс коробку с бумагой, как двое старшеклассников, прижимаясь к стене, чтобы не наступить на мокрое, шептались о чём-то своём. Сама она старалась быть невидимой. Синий казённый халат, стоптанные туфли, платок, повязанный по-деревенски — идеальная униформа для призрака. Никто не должен замечать того, кто убирает. Но внутри неё, глубоко, под слоем усталости и тихой горечи, жил другой голос. И сегодня утром он читал Бродского. «Ни страны, ни погоста не хочу