Ольга Кисель(Шевченко)

За разворотной стрелкой, где пути выходили из заводской ограды к старому посёлку, у рельсов стояла женщина в белом халате. Виктор Павлович замедлил шаг и подумал, что в сорока годах работы на этом участке такого ещё не бывало. Он шёл закрывать смену, как делал каждый вечер с апреля восемьдесят шестого. Фонарь болтался у бедра на ремешке, свет прыгал по шпалам неровными кругами. Воздух к концу октября остыл так, что гайки под ключом отзывались не привычным стоном, а коротким сухим щелчком. Первый настоящий холод. Скоро ляжет снег, и обходы станут длиннее – каждую стрелку придётся чистить. Участок за сорок лет не удлинился и не укоротился. Двести семьдесят метров главного пути, четыре стрелки, две разворотных, одна соединительная с заводской веткой, одна тупиковая у котельной. Шпал – четыреста двадцать штук, если считать тупик. Он знал каждую. Знал, какая в прошлом году просила замены и не дождалась, какая пошла вкривь после мартовских дождей, какая держалась на двух костылях из четырёх,

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. Ее супруг, Захар Игнатьевич, был лесником не по должности, а по крови. Всю свою сознательную, наполненную гнусом и ароматом хвои жизнь он посвятил чтению лесных письмен: знал, о чем скрипит старая сосна, куда ведет муравьиная тропа и какую песню поет глухарь на току. После того как Захар тихо, без жалоб и стонов, ушел за горизонт вечности — просто уснул под старым тулупом и не проснулся — Евдокия осталась в их крепком, пахнущем смолой пятистенке. Окна горницы смотрели прямо в душную, непроглядную хвойную чащу, которая летом давила зеленой стеной, а зимой выла на разные голоса. Она привыкла к этой суровой, немногословной жизни. Утешение находилось в простых таежных хлопотах: наколоть лучины, перебрать сушеную ягоду, подшить валенки. В сердце же своем она хранила глубокое, почтительное уважение ко всему живому. Долгие