Вера Кузнецова

Здание станции было закрыто на навесной замок. Марья обошла сбоку. Тут дверь тоже была прикрыта, но в окне горел свет. Там точно кто-то был. Туда и стукнула. Не сразу, но дверь ей открыли. За дверью – полная маленькая женщина лет шестидесяти в меховой душегрейке. – Здрасьте. С московского что ли? – С него. Мне б... – Открою сейчас, – женщина исчезла и появилась уже со связкой ключей. – Мне б узнать, где автобус в Котлищи ездит. Начало Предыдущая часть 2 Дежурная уже накинула форменную фуфайку, повернулась к ней спиной, запирала свою дверь. – Утром автобус только. В семь с небольшим. Рабочих возит, с поезда все. Ждать придется. – Ждать? – Маня расстроилась. Половину суток ждать. – Водка есть, бабуль? – повернулась к ней женщина. – Водка? Нету, – вообще-то две поллитры у Мани имелись, но их она берегла для начальства сына. – Ну, а то б сговорилась тут с нашими. А так они дорого берут. – Сколько? – Пятеру слупят. – Не-ет. Погожу я автобуса, – решила баба Маня. А когда зашла в малю

# Я не обуза ## Часть первая. Своя Валентина Ивановна Морозова всю жизнь просыпалась в шесть утра. Не потому что надо было — просто так сложилось. Сначала потому что маленький Алёша просыпался в шесть и начинал звать: «Мама, ма-ама» — тихонько сначала, потом громче, потом уже в полный голос, и она вскакивала раньше, чем успевала проснуться. Потом Алёша вырос, но привычка осталась. Тело помнило: в шесть — вставать. В шесть — начинать. Она вставала. Шла на кухню. Ставила чайник. Смотрела в окно — на двор, на берёзу, которая росла прямо под окном и которую она знала как себя: каждую ветку, каждый изгиб. Берёза была ровесницей Алёши — посадили в тот год, когда он родился, по совету соседки. «На счастье», — сказала соседка. Берёза выросла высокой и красивой. Алёша тоже. Это было её время — от шести до семи, пока все спали. Чай, окно, берёза, тишина. Потом просыпался дом, и начинался день, и она становилась нужной — готовила завтрак, убирала, стирала, помогала, поддерживала. Она умела б

Шестой мешок с землёй Тамара Ивановна не осилила — уронила прямо посреди дорожки, схватилась за поясницу и стояла так, согнувшись пополам, минуты две. Раньше Витя за два захода все шесть перетаскивал, шутил ещё, что это ему вместо зарядки. Но Вити нет три года, дочь в Москве звонит на три минуты по воскресеньям, а сын живёт через два дома и появляется, только когда деньги заканчиваются. - Значит так, Тамара, не раскисать, — сказала она вслух и потащила мешок дальше, волоком по дорожке, с передышкой у каждого куста. Привычка разговаривать с собой появилась не сразу. Первый год после Витиной смерти она ещё держалась, второй — стала переговариваться с рассадой, а на третий уже вела полноценные беседы с помидорными кустами и не видела в этом ничего странного. Помидоры хотя бы не просили денег. Дочь Света звонила по воскресеньям, строго в одиннадцать утра, будто будильник ставила. - Мам, как дела? Как здоровье? Ну и хорошо. У нас тоже всё нормально. Серёжа на работе, дети в школе. Ладно, це

Я не сразу поняла что стала обузой. Это не происходит в один день. Не просыпаешься утром и не думаешь — всё, теперь я лишняя. Это происходит медленно — как вода капает на камень. Капля за каплей, день за днём, слово за словом. И однажды смотришь — а камень уже другой. И ты — другая. Меня зовут Антонина Васильевна. Мне семьдесят восемь лет. Я прожила в этом доме пятьдесят три года — с того дня как молодой невесткой переступила его порог в белом платье и белых туфлях которые жали. Пятьдесят три года я была здесь хозяйкой. Варила, стирала, растила детей, хоронила мужа, нянчила внуков. А потом стала обузой. Не сразу. Но стала. ----- ## Какой я была Я хочу сначала рассказать какой я была — чтобы вы понимали. Чтобы не думали что я всегда была тихой старушкой в углу которую не замечают. Я была — силой. Вот это слово точнее всего. Муж мой Василий работал на заводе — сменами, уставал. Я работала учительницей начальных классов — тридцать пять лет, три класса каждый год. После работы