Татьяна Константинова

Я выключила титан и прошла по коридору, заглядывая под каждую полку. Рейс закончился сорок минут назад. Последний пассажир вышел на перроне, подхватив спортивную сумку, и вагон стих – но хранил ещё чужое тепло, скомканные простыни, остывший чай на столиках. Тридцать один год я делала это – принимала бельё, раздавала стаканы, мыла полы, сдавала вагон. И тридцать один год люди оставляли вещи. Зонты, телефоны, тапочки. Однажды – клетку с канарейкой. Я записывала всё в журнал и сдавала в камеру хранения. Порядок есть порядок. Люба, моя напарница, гремела ведром в тамбуре. – Рай, в третьем купе носки забыли, – крикнула она. – Новые, в упаковке. Может, себе оставлю? Я не ответила. Стояла у шестого купе и смотрела на чемодан. Не сумка. Не пакет. Чемодан – коричневая кожа, потускневшие заклёпки по углам, два замка, которые уже не закрывались до конца. Его задвинули глубоко под нижнюю полку и прикрыли пледом. Я бы не заметила, если бы не полезла за выкатившейся бутылкой из-под воды. Присела, по

Холмик я заметил случайно. На третий день съёмки восьмого профиля, после полудня, я отошёл от хода метров на сто пятьдесят, за смородиной. В верховьях Чуны она крупная — мы её сушим в кружки на брезенте, потом везём в Иркутск. Подошёл к старой охотничьей засеке: там на сосне зарубка углём, ещё довоенная, я её отметил для себя в позапрошлый сезон. И увидел: в трёх шагах от засеки, под молодым подростом — холмик. Не природный. Прямоугольный, метр на полтора, поросший мхом так, что с десяти шагов не отличишь от земли. Но если встать близко, видно: насыпь. Слежавшаяся, ровная. Я сначала подумал — рухнувший зимний амбар. Шевельнул лопатой. В трёх ладонях вглубь — кость. Большая, желтоватая, тёмная по сторонам. Я положил лопату и сел на пень. Гнус за день меня извёл, накомарник был мокрый, я снял его и закурил. Сидел минут двадцать. Потом вернулся на лагерь. В лагере была Лида, фельдшер из Ангарского Подъёма — мы её брали в маршрут на пять дней по договорённости с поссоветом, обычное дело: ф