Татьяна Попова

Конверт упал прямо под ноги – вылетел из стены, как будто его там кто-то держал и наконец устал ждать. Я стояла посреди материнской квартиры и смотрела на него. Рабочие застыли. Антон, который только что бил перегородку кувалдой, опустил инструмент и почесал затылок. – Вот это да, – сказал он. – Прямо как в кино. Я не ответила. Конверт был самый обыкновенный – пожелтевший, немного измятый по краям, с выцветшей маркой в правом углу. Я нагнулась и взяла его. Бумага оказалась сухой и ломкой, как кожура старого апельсина. На лицевой стороне – чужой почерк, твёрдый, с наклоном вправо: «Тамаре Горловой. Лично». Я была Тамарой Горловой. Давно. – Хозяйка, это ваше? – спросил Антон. Я кивнула и отошла к окну. Штемпель почти не читался – размыло где-то в перекладке, в пыли, в годах. Но дату я всё-таки разобрала. Тысяча девятьсот девяносто третий год. Июль. Мне было пятьдесят два. Значит, когда это письмо запечатывали, мне было девятнадцать. Мама умерла полгода назад. Эту квартиру я собиралась пр

Не родись красивой 164 Начало Кондрат долго сидел над листком, прежде чем вывести первое слово. Ему хотелось написать всё сразу: об Ольге, о Пете, обо всём, что произошло. Но он понимал: нельзя. Одно неосторожное слово — и письмо задержат, оно попадёт не туда, куда нужно. Значит, писать надо коротко, просто, без подробностей, оставляя главное между строк. Так он и сделал. Письмо вышло суховатым. Больше всего Кондрат писал о доме — о том, что было понятнее брату. О матери с отцом. О том, как они живут и держатся. О Полинке упомянул отдельно, зная, что любая весточка о родных для Николая теперь будет дорога. Потом, будто между прочим, сообщил о самом важном. Написал, что Ольга находится в Перми. Что она жива, но не совсем здорова. О ребёнке тоже написал скупо, только чтобы Колька не тревожился: мальчик не брошен, и он, Кондрат, взял над ним опёку. Больше ничего объяснять не стал. Когда письмо было закончено, Кондрат ещё долго перечитывал его, проверяя, не сказал ли лишнего. Ему самому он

РАССКАЗ. ГЛАВА 1. — Ты чего, батя? — Егор попятился к лавке, но сесть не посмел. Стоял, сжимая в пальцах край рубахи, и чувствовал, как заливается краской шея. Матвей Завьялов стоял посреди избы, расставив ноги, и смотрел на сына так, будто видел его впервые.