Володя Коленченко

Она лежала на обочине, свернувшись в тугой комок. Я сначала подумал: тряпка. Или мешок, выброшенный из фуры. Потом мешок шевельнулся. Январь. Трасса между Тулой и Калугой, участок, где деревни заканчиваются и до следующего поворота ехать минут сорок. Минус двадцать два. Фуры идут сплошным потоком, свет фар вырывает из темноты сугробы и отбойники. Дорога прямая, пустая, ни одного съезда поблизости. И вот этот комок рыжей шерсти на обочине, который не тряпка и не мешок. Я остановился. Не потому что герой. Просто не смог проехать мимо. Включил аварийку, вышел, подошёл. Ветер такой, что лицо обжигает за секунды. Собака подняла голову. Худая настолько, что рёбра читались даже сквозь свалявшуюся шерсть. Глаза мутные, нос сухой, потрескавшийся. Задняя лапа поджата, не наступает. Когда я шагнул ближе, она не побежала. Не зарычала. Попыталась отползти. Сил хватило на полметра, может, чуть больше. Я снял куртку, положил рядом на снег. Собака нюхала минут пять. Долго, осторожно. Потом легла на не

Жил на свете пёс. Жил он во дворе соседнего дома и, в общем, не отличался от любого другого. Довольно крупный, белый, с добрыми глазами и забавной белой бородкой на морде. Такая бородка бывает чаще всего у скотч терьеров. Но наш пёс на какую либо породу не претендовал. Был самым обычным метисом. Характер имел незлобный, покладистый. Жители большой девятиэтажки, к которой наш мохнатый герой прибился, в большинстве своем относились к нему по-доброму. Считали за своего. У одного из подъездов даже сколотили ему большую будку, с тёплой подстилкой, чтобы зимой не мёрз. Однако будку пёс почему-то недолюбливал. Предпочитал лежать на её крыше. А летом — в детской песочнице во дворе того же дома. Голодным не ходил. Сердобольные старушки из девятиэтажки его подкармливали. В этом доме вообще привечали животных и птиц. На деревьях висели кормушки, летом ставились ёмкости с водой. И ни разу я не видела, чтобы четвероногие или пернатые гости подрались друг с другом. Все были вежливыми и миролюбивыми.