Галя Беркут(Писана)

Он увидел её случайно. Мороз был такой, что воздух звенел. Минус двадцать, не меньше. Люди шли, уткнувшись в воротники, спешили домой, к теплу, к ужину, к телевизору. И только она сидела у подъезда — маленькая, сгорбленная, в старом пальто, которое когда-то было коричневым, а теперь стало неопределённо серым. Платок съехал набок, руки дрожали, губы были синими. Он сначала прошёл мимо. Потом

Анатолий Петрович проснулся в пять утра, как и каждый день последние тридцать лет. За окном было темно. Март в этом году выдался холодным – на стекле белела изморозь, и фонарь у конечной остановки горел размытым жёлтым пятном. Он сел на кровати. Тишина в квартире была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Сегодня последний день. На тумбочке стояла фотография. Чёрно-белая, уголок загнут – он всегда хотел отнести в мастерскую, да так и не собрался. На снимке Люба смеялась, щурясь от солнца. Ей было двадцать шесть. Навсегда двадцать шесть. Анатолий Петрович провёл пальцем по стеклу рамки. Холодное. – Всё, Люба, – сказал он тихо. – Отъездил. Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Движения были привычными, отработанными за годы. Чашка всегда одна и та же – синяя, с отколотым краем. Люба купила её на какой-то ярмарке ещё до свадьбы, и он с тех пор пил только из неё. Окна выходили на кольцо. Он видел свой автобус даже из дома – тёмно-синий, с жёлтой полосой по борту. Маршрут