СОСЕДИ И ДРУГИЕ ОБИТАТЕЛИ НАШЕЙ УЛИЦЫ

Улица, на которой мы жили, была в деревне главной, основной. Была еще Николаевка (Николавка), была Криуша, была Куба, даже Жопинка была! Все, как у людей. Я потом уже узнал, что названия поселков на букву Ж… не редкость в России: у нас люди умеют посмеяться над собой. Так вот, основная, главная улица Безукладовки шла параллельно главной улице Токаревки и, соответственно, пересекала железную дорогу. Железная дорога отделяла собственно Безукладовку от Криуши, хотя последняя – неотъемлемая часть деревни. Но вот так, удобства ради, были проведены неофициальные границы. Истоком своим Безукладовка упиралась в безымянный ручей, который был началом нашего пруда, шедшего далее, в Дому престарелых. А, если б не было плотины у Дома престарелых, то этот ручей утекал бы до самых Грязных, где он впадает в другой ручей, более крупный, у него даже есть название, если я не ошибаюсь - Битюг. Мы жили в самом начале деревни, не случайно у нас самыми распространенными фамилиями были исконные: Дерябины, Шубины и др., то есть те фамилии, которые пришли с переселенцами из села Митрополье Бондарского уезда в тридцатых годах девятнадцатого века. Кстати, в самом первом доме от ручья жили Дерябины, глава семейства был Михаил Прокофьевич, худенький сутулый старичок, очень подвижный не по годам. Он на склоне лет сторожил колхозный сад, ходил с длинной тонкой палкой, которую закладывал за спину, на поясницу, и закидывал на палку, назад, руки. Я недавно попробовал, оказалось – удобно: руки отдыхают, свободно свисая за спиной. В детстве мы тоже пробовали так же: выходило очень неловко! Михаил Прокофьевич славился неутомимой энергией в преследовании малолетних преступников, посягнувших на колхозные яблоки. Бегать он, в силу возраста, не мог, но безостановочно и безошибочно шел за воришками. И настигал! Обязательно настигал и сообщал родителям. Расправа была неотвратимой и короткой: головой преступника совали промеж ног, зажимали там, как в тисках, и беспощадно пороли, чем попадя. А чем ни попади, все больно: и хворостиной, и ремнем, и просто ладонью. А главное – обидно.
На нашей улице, напротив садовой сторожки, жил дед Лизар. Позже мы узнали, что он – Елизар Степанович. Но для нас он был дед Лизар. Он был отец председателя нашего колхоза «Россия» Истомина Евгения Елизаровича, в общенародном произношении – Евгентилизарыча. Люди всегда упрощают неудопроизносимое. Через огород деда Лизара проходила тропинка в колхозный сад – прямо, без никаких поворотов. А прямо под огородом деда Лизара была удобная площадка для всяких наших занятий и игр. Занятий у нас было много. Детская фантазия неистощима. Там мы играли в футбол. Там же играли в круги, в чехарду, в лапту, в ножички, в прятки, в Тарзана. Чуть в стороне от нашей площадки начиналась посадка, которая шла вокруг сада. Помимо тополей, в посадке росли рядами вязы. Вязы были еще небольшими, так – метра по три-четыре в высоту. Они же очень гибкие. Это нас и надоумило использовать эти рядки вязов для соревнований. Нужно двоим сразу и одновременно залезть на вязы каждый в своем ряду и, не спускаясь на землю, двигаться по деревьям вперед: кто быстрее дойдет до цели или кто дольше пройдет. Идти в детстве по таким деревцам нетрудно, но бывали и проблемы. Деревца шли не подряд, иногда между деревьями были широкие пропуски – прогалы. Ну не выросло деревцо там, где его посадили! Чтобы не спускаться на землю, надо было посильнее раскачаться и – прыгнуть на другое дерево. Так и делали. Правда, не всегда попадали на дерево – иногда шмякались на землю. Но слез не помню. И руки-ноги были целы. Из чего нас родители делали – не пойму, но материал был прочный! Наши дети уже послабее. А наши внуки – вовсе гнилые.
А еще около дома деда Лизара стоял деревянный сруб дома, который поставил его сын, наш председатель Евгентилизарыч. Мы играли и в самом срубе, и вокруг. Нам это занятие нравилось. Но, чтобы играть в срубе, нужно было обязательно вызвать Юрку, сына председателя. Вовка, младший сын, тогда был маловат еще. Рядом с Юркой мы были уже хозяевами в срубе. Сруб этот хозяева перевезли на другое место, на Кубу, теперь этот дом стоит рядом с сельсоветом. Вовка в минуты душевного расстройства повесился около своего дома, прямо в ограде, на яблоне. И Юркин памятник я видел на Токаревском кладбище. Что уж говорить о старших Истоминых?
Примерно, напротив жил Пашака, тогда молодой мужик, очень плодовитый, дом у него кишел детьми. Чуть позже, когда я уже совсем уехал из Безукладовки, до меня дошел слух, как погиб один из сыновей Пашаки. Они пилили бензопилой бревна на дрова. Один с пилой стоял поперек дерева, а другой – верхом на бревне, согнувшись, придерживал бревно руками. Тот, который с пилой, потерял равновесие, и машинально дернул пилой вверх, прямо по горлу брата. Трудно придумать что-нибудь страшнее.
Через дом от Пашаки, ближе к нам, жил Толик (мать его называла - Натолька Кожевников. У него была интересная походка, он как-то странно выворачивал тазом при ходьбе. Зато эта походка, можно сказать, помогала ему в игре в футбол. Он очень любил и умел играть. Много позже я его встречу, без ноги, во дворе областной больницы: сахарный диабет: «Пальцы другой ноги стали мокнуть. Вот, приехал, чтоб их отрезали, а то вся нога пропадет». И он как-то резко и отчаянно махнул рукой. Во время операции по удалению другой ноги он и умер. А когда-то здоров был – богатырь!
Нельзя пройти мимо дома Кольки-Горбуна, от фамилии – Горбунов. Он всегда был очень оживленный, разговорчивый, активный не в меру. Он был постарше и посильнее, часто не по делу обижал нас, которые поменьше, мы обижались, но Колька просто не обращал на нас никакого внимания. Хороший был человек – легкий. Я удивился, когда на кладбище увидел его медальон. Ему б жить и жить!
В одном доме с нами жили дед Антон Полуэктов и бабка Прося (Ефросинья), это были родители т. Маруси Полуэктовой. Дед был в прошлом железнодорожник, постоянно ходил в старой темно-синей форме. У деда Антона была замечательная ручная тележка – копия большой, конной. Многие наши игры связаны были с этой тележкой. Дед был уже старенький, ходил-шаркал и при ходьбе попукивал: не держалось. А бабка свихнулась умом и чудила: очки на рот навесит и говорит, что от пыли. А то сырое яйцо на ниточках приспособит на шею, чтоб не заколдовали. Или наберет мочи в кружку и обольет прохожего. А зачем – она же не знает.
А позже в их половину вселятся дед Кузька и б. Маша, откуда-то из-за Мордово. У них было много детей, но все – взрослые. Двое взрослых неженатых сыновей жили с родителями: Вовка и Славка. Родители их называли Воука и Слаука. Жили они еще беднее нас, хотя все мы тогда жили бедно, и мать рассказывала, как она удивлялась словам соседки, что она приготовила деду на завтрак «коклетки»: из чего? как? ведь никакого хозяйства, кроме нескольких кур, у тех не было? - мать искренне удивлялась. А бабка и на другой день сказала, что приготовила «коклетки», и на третий. Мать не могла такого испытания вынести и решительно пошла к соседке «за солью»: и дед, и бабка ели целую картошку, обжаренную в масле. Это и были «коклетки», так в той местности, откуда приехали наши новые соседи, назывались целые обжаренные картохи. Сейчас та половина, где жили старики, кажется, пустует.
В нашей половине живут уже четвертые или пятые хозяева: никак не уживутся; один из очередных хозяев даже повесился в нижнем саду на яблоне. Нынешняя хозяйка снесла крыльцо, заложила уличную дверь и ходит в дом со двора. Понять это невозможно и не нужно: дело хозяйское. Я верен себе и никогда после того, как мы продали дом, не возвращался и не заходил в него.
Недалеко от нас жили Розвезевы, у них было человек одиннадцать детей. Старшие – наши ровесники, остальные - мал-мала-меньше. У д. Володи спрашивали мужики для смеха, когда он закончит производство детей. Д. Володя отвечал, тоже со смехом: «Когда материал закончится». Но видно, материала было много. Маленькая, высохшая бабка Дуня едва управлялась с оравой внучат. Бабка смертельно любила нюхать табак, но уже почти не ощущала его и набирала табак в пригоршню и резко, с шумом и свистом, из пригоршни засасывала носом табачище. Наскоро обмахивала нос рукавом, запрокидывала головку в надежде со смаком чихнуть, и – не чихала! А, видно, хотелось чихнуть. Она ведь, как я теперь понимаю, хотела прибалдеть. Но настолько привыкла к табаку, что почти на него не реагировала. От нее всегда хорошо пахло табаком, а под носом было черно. Позже бабка ослепла. Соседки говорили, что от табака. Бабы, они все знают.
Поблизости от нас жили дорогие мои ровесники-друзья-приятели-одноклассники и не совсем одноклассники, а кто постарше, кто помоложе. Колька Цепляев, Ветерок и Сашок тоже Цепляевы, про Кольку Горбуна я уже говорил, Витяня и Шураня – двоюродные братья. Т. Вера и д. Аким были брат и сестра, жили через стенку, этого дома уже давно нет. Борис Ермаков проживает неподалеку. Управились с земными заботами Витяня, Толик Полуэктов, оба брата Цепляевы: Ветерок и Сашок. Где Славка Васякин и Генка Шамай? Где Толик Тарасов – Барчук и Кузькины ребята, где Коляня Поздникин? Где Сахаровы Колюшка и Вовка? Слышал я, что Колюшку зарезал по пьянке кто-то из своих, видел, вроде бы, фотографию Генки(?) на кладбище. Вроде бы, потому что не верю, не хочу верить. Николай Цепляев с женой вернулся из Москвы в родительский дом, переделал-перестроил-отремонтировал все по-своему. Золотые руки оказались у него! Приятно посмотреть, как ожил дом дяди Егора. Уже третье дыхание просыпается у этого дома. Второе было, когда д. Егор делал пристройку.
Интересный дом был у Поздникиных-Ермаковых: длинный-длинный! В нем жили два хозяина, и дом был соединен как бы сенцами (или навесом?), точно не помню, но выглядел как один, потому что крыша была единая. Во многих подробностях помню, как дом этот перекрывали свежей соломой. Потом дом этот снесли и на его месте сначала Поздникины построили себе дом, потом рядом - Дерябины. А дядя Аким с семейством перебрался в глубь села, ближе к клубу. Так, Шураня выпал из нашей обоймы, хотя часто прибегал к нам. Хороший был мальчик – Колюшка Поздникин! Он был помоложе, но я любил с ним играть: уж больно он душевный был, отзывчивый, откровенный. И где он теперь? А Володя Поздникин скоропостижно умер. Жаль его! До самого последнего времени он был страстным футбольным болельщиком и, когда в Токаревке вдруг случалась какая игра, он, не смотря ни на что, обязательно спешил посмотреть-поболеть. А когда очередные хозяева нашего дома спилили наши дубки в низах, он, когда мне про это рассказывал, так переживал – прямо до слез. Раз-другой мы с ним сходились на кратковременные посиделки, когда при приезде у меня выпадало время. Теперь-то понимаю, что чаще и дольше надо видеться, но, когда мы здоровы и работаем, то не понимаем своего счастья: нам чаще всего бывало некогда! Теперь те минутные посиделки вспоминаю, как мгновенья истинного счастья.