Екатерина Алексеева (Сухорукова)

Современная наука о сознании зашла в тупик, и это не метафора, а диагноз. Десятилетия исследований, миллиарды долларов, тысячи карьер нейробиологов — и мы до сих пор не можем объяснить, почему кусок розовато-серого желе весом в полтора килограмма вдруг решает, что он существует, страдает от несчастной любви и пишет симфонии. Но что, если ответ всё это время лежал не в синапсах и нейромедиаторах, а глубже — на уровне, где физика становится странной, а реальность теряет привычные очертания? Именно об этом твердят нобелевский лауреат Роджер Пенроуз и анестезиолог Стюарт Хамерофф уже три десятка лет, и научное сообщество до сих пор не знает, смеяться ему или прислушаться. Нейробиология топчется на месте Вот вам неудобная правда: за полвека интенсивных исследований мозга мы так и не приблизились к ответу на главный вопрос. Нет, речь не о том, какой участок коры отвечает за распознавание лиц или где хранятся воспоминания о первом поцелуе. Это мы худо-бедно выяснили. Речь о трудной проблеме с