Лидия Булочникова -Савченко

— Игнат Петрович, ну скажи ты мне, зачем тебе это надо? — Анна зябко куталась в пуховый платок, стоя на ветру у самого края дебаркадера. — В город тебе надо. В тепло. Ты ж врач, руки у тебя золотые, а ты здесь... гниешь заживо среди железок и льда. Игнат, не оборачиваясь, смазывал густой графитовой смазкой трос лебедки. Его движения были скупыми, точными — движения хирурга, ставшего механиком. — Здесь воздух чище, Ань, — глухо отозвался он. — И люди не врут. Потому что их нет. — Да какие люди, Петрович? — вздохнула женщина, ставя корзину с продуктами на лавку. — Я ж вижу, как ты на воду смотришь. Будто ждешь, когда она тебя заберет. Нельзя так. Пять лет уже прошло, как Лены нет. Пять! — Шесть, — поправил Игнат, и в этом коротком слове было столько холода, что Анна невольно отступила. — Шесть лет, два месяца и четыре дня. Спасибо за хлеб, Аня. Иди, замерзнешь. Паром до весны встал. Анна посмотрела на его сутулую спину, хотела что-то добавить, но махнула рукой и пошла по скрипучим доска

Поезд, словно огромный железный червь, прогрызал пространство, оставляя позади километры заснеженной пустоты. Колеса мерно отстукивал гипнотический ритм: «та-дам, та-дам, про-щай, про-щай». Этот звук убаюкивал, но в то же время безжалостно отсекал Никиту от прошлой жизни. С каждым километром, с каждым перегоном шум, суета и бесконечная гонка бетонных коробок столицы становились все более призрачными. Никита сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В темном отражении на него смотрел незнакомец. Вроде бы те же черты: прямой нос, чуть впалые щеки, жесткая линия губ. Но глаза… В этих серых глазах застыла такая усталость, какая бывает у стариков, видевших слишком много зим. Ему было всего двадцать пять, но душа казалась выжженной пустыней. За окном менялись декорации великого спектакля природы. Сначала исчезли аккуратные, словно игрушечные, подмосковные дачи за высокими заборами. Им на смену пришли бескрайние, укрытые белым саваном поля, перечеркнутые черными нитками лесопосадок.

— Пятый, я База. Пятый, ответь! Игнат, черт бы тебя побрал, ты слышишь меня? — Рация хрипела, пробиваясь сквозь статические помехи, голос начальника опергруппы Сомова звучал тревожно и раздраженно. Игнат Ильич неспешно допил густой, почти черный чай из жестяной кружки, вытер усы тыльной стороной ладони и только потом нажал тангенту старой стационарной радиостанции. — Слышу тебя, База. Чего шумишь, Николай? У меня тут тишина, благодать. Кедровки и те молчат. — Какая к лешему благодать?! — взорвался динамик. — Ты сводку видел? На нас циклон идет, да такой, какого лет десять не было. МЧС штормовое предупреждение передало. Температура упадет до минус сорока пяти, ветер шквалистый. Сиди в зимовье, нос не высовывай! Слышишь, Ильич? Дрова есть? — Дров на две зимы хватит, — усмехнулся старик, глядя в окно, где мороз уже рисовал причудливые папоротники на стекле. — Не кипятись. Я только до Змеиного ручья сбегаю, ловушки проверю. Там аккумуляторы, поди, совсем сдохли. Жалко кадры терять. Лютый