Shermatjon Xashimov

Валентина Семёновна стояла у окна. Коридор реанимации — бледные стены, пластиковые стулья, запах дезинфекции. Три часа ночи. Лена сидела рядом с чашкой остывшего кофе. Кирилл был за закрытыми дверями. Инфаркт — первый, говорят, не страшный, но слово «инфаркт» перестаёт быть не страшным примерно на второй секунде после того, как его произнесли. Валентина Семёновна смотрела в окно. Лена смотрела на дверь. Потом свекровь обернулась. — Лена, — сказала она. Лена подняла голову. Не сразу поняла. Переспросила взглядом. — Лена. — Валентина Семёновна говорила тихо. — Спасибо тебе. За сегодня. Лена смотрела на неё. Десять лет. Первый раз. Она заметила это на третьем году брака. Случайно — не искала, просто вдруг увидела. Они сидели за столом у Валентины Семёновны: Кирилл, свекровь, она. Свекровь что-то рассказывала — долго, о соседях. Потом обратилась к Кириллу: «Скажи ей, что к чаю лучше без сахара». Не «Лене». Не «жене твоей». Просто — «ей». Лена подумала: оговорилась, бывает. Потом на дне рож

Марина открыла дверь и увидела свекровь с большим розовым чемоданом. На чемодане была этикетка «ЛЮДМИЛА» — написана маркером, крупно. Видно, что готовилась. За свекровью стояла золовка Лена — с двумя чемоданами, средним и маленьким, и двумя мальчиками рядом. Один из мальчиков был в плавках поверх шорт. Другой держал надувной матрас — свёрнутый, но всё равно занимавший половину лестничной площадки. Оба смотрели в телефоны. За ними — незнакомая пожилая женщина с клетчатой сумкой на колёсиках и недовольным лицом. — Собирайся, — сказала Людмила Борисовна, переступая порог и ставя розовый чемодан прямо на коврик в прихожей. — Ты сдашь ключи соседке, мы уже вызвали такси. Ты остаёшься, а мы едем на море. Паша сказал, что ключи у соседки слева. Марина смотрела на всю эту картину. Пятеро людей с вещами. В её прихожей. С надувным матрасом. В восемь утра. Она подумала: наверное, это не происходит на самом деле. Наверное, она ещё спит. Она не спала. — Это тётя Рая, моя сестра, — добавила свекровь

Надежда Ивановна открыла дверь и увидела Олю. Молчали секунды три. — Миша в командировке, — сказала Оля. — Я знаю, что у вас температура. Принесла суп. Свекровь смотрела на неё. Потом на кастрюлю. — Заходи, — сказала она наконец. Первый раз за пять лет сказала это сама. Пять лет назад, когда Оля вышла за Мишу, она не ожидала что свекровь будет в восторге. Мало кто бывает в восторге сразу. Но она ожидала хотя бы нейтралитета. Нейтралитета тоже не было. Надежда Ивановна не грубила. Не говорила плохого. Просто — не принимала. Не звонила сама. Когда они приезжали — отвечала на вопросы, кормила, провожала. Но между словами и между тарелками была стена, которую Оля чувствовала каждый раз. Миша говорил: «Мама такая. Она со всеми так». — Она с твоей сестрой так? — Сестра — другое. — Понятно, — говорила Оля. И больше не спрашивала. Она пробовала. Первые два года — пробовала. Приносила пироги, которые пекла специально. Интересовалась здоровьем. Приезжала на дни рождения с хорошими подарками, кот

— Ты где это нашла? — спросил Максим. Он смотрел на распечатку. Банковская выписка. Счёт, которого не было в общем бюджете, который Катя вела одиннадцать лет. — Ты сам меня научил, — сказала она. — «Катя, ты лучше разбираешься». Вот я и разобралась. Одиннадцать лет назад, когда они только поженились, Максим сказал: — Слушай, ты же у нас организованная. Займись документами, счетами, всеми этими бумажками. Я в этом не разбираюсь, а ты сразу видишь, что к чему. Катя согласилась. Она и правда была организованной — аккуратной, педантичной, умела вести таблицы и не терять квитанции. Так и пошло. Она вела семейный бюджет. Открывала и закрывала счета. Оформляла страховки, продляла полисы, подавала налоговые декларации — на себя и на него. Разбиралась с ипотекой, когда взяли. Следила за коммуналкой. Помнила, когда истекает срок у паспорта у обоих. Максим зарабатывал. Это была его часть. Катя зарабатывала тоже — работала аналитиком в небольшой фирме. Но «административные вопросы» — полностью её.

— Мама, подожди. — Оля тронула мать за рукав. Нина Семёновна остановилась. У кассы аптеки стояла пожилая женщина — маленькая, в зимнем пальто, с сумкой на колёсиках. Перед ней лежал рецепт. — Я же говорю, — повторяла провизор — молодая, с усталым лицом, — это копия. Нам нужен оригинал. Ваш врач должен был выписать оригинал. — Но он мне дал вот это... — Это копия. С копии я не могу отпустить препарат по льготе. — Девушка, я сюда уже три раза приходила. Мне каждый раз говорят по-другому. В прошлый раз сказали — подождите, поступит партия. Я ждала. Пришла сегодня. Теперь говорите — не тот рецепт. — Это не я вам говорила в прошлый раз. Я не знаю, что вам говорили. — Но... — Женщина, у меня очередь. Оля выдохнула. — Мама, одну минуту, — сказала она и подошла к кассе. Нина Семёновна сорок пять лет говорила дочери: «Ты слабая». Не грубо — просто как факт. Как говорят: «У тебя светлые волосы» или «Ты не умеешь петь». Констатация. Когда в школе обидели — «Ты слишком мягкая, надо уметь дать сдач

— Олег Сергеевич, последний вопрос. Вы так много делаете для детей. Как вам удаётся совмещать это с семьёй? Журналистка Светлана держала диктофон. Рядом — оператор с камерой. Небольшой актовый зал, детский фонд, благотворительный вечер. Олег стоял у сцены — уверенный, в хорошем пиджаке, с заготовленной улыбкой. — Семья — это основа, — сказал он. — Без жены и сына я бы ничего этого не делал. Они — главное в моей жизни. Надя понимает меня. Вася гордится. Это и есть поддержка. Надя стояла в трёх метрах от него. Слышала каждое слово. Посмотрела на Олега. Потом на камеру. Потом снова на Олега. — Да, — сказала она вслух. Журналистка обернулась. — Основа. И улыбнулась. Журналистке. Не Олегу. Одиннадцать лет назад, когда они поженились, Олег уже занимался волонтёрством. Тогда это Наде нравилось — человек с душой, неравнодушный. Она и сама участвовала поначалу, помогала оформлять документы, делала звонки. Потом родился Вася. Надя ушла в декрет. Олег — дальше в фонд. Вечерами — встречи, выходные