Анна💕 Андреевна

Дверь открылась — и я замерла на пороге. Из спальни доносился храп. Мой чемодан выпал из руки. Я не заметила. Просто стояла и слушала — этот звук из-за закрытой двери моей спальни. Из комнаты, где стоит моя кровать, где висят мои шторы, которые я выбирала полтора месяца. Была половина первого ночи. Я только что с самолёта. Семь дней командировки в Екатеринбурге, семь дней переговоров, семь дней в гостиничном номере с видом на чужой двор. Я мечтала о своей подушке. — Мам? — раздался тихий голос из гостиной. Я медленно повернулась. Лиза сидела на диване. В пижаме. Под пледом. На диване в гостиной — хотя её комната в пяти метрах. — Лиза. — Я опустилась рядом с ней. — Почему ты здесь? — Бабушка спит в моей комнате, — сказала дочка. — А ты — в вашей с папой. Я не сразу поняла. — Повтори. — Бабушка в моей комнате. А я... — Лиза потёрла глаз. — Папа сказал, что так временно. Что ты не против. Что я не против. Я встала. Прошла к спальне. Открыла дверь. На нашей с Артёмом кровати, под нашим с

Ложка звякнула о край тарелки, и Анна Борисовна выпрямилась, будто вспомнила что-то важное. Её взгляд упёрся в Алину. – Я смотрю, ты опять коробки с какими-то прутьями таскаешь. Сад и так уже готов, я в прошлом году всё высадила, ещё до вас. Зачем деньги-то тратить? И так на всём экономим. Алина аккуратно промокнула губы салфеткой и улыбнулась дочке Соне. Трёхлетняя малышка возила ложкой по тарелке с кашей. – Это не прутья, Анна Борисовна. Это саженец японского клёна, редкий сорт. Я заказывала его из питомника ещё в ноябре. Он будет красиво смотреться у крыльца. – У крыльца? – свекровь поджала губы. – У крыльца у меня флоксы растут, их ещё мать Серёжиного отца сажала. И ничего, стоят, никому не мешают. А твой клён их закроет. Сергей, как всегда, жевал молча, уткнувшись в тарелку. Алина видела, как подрагивают его пальцы, держащие вилку, но он не вмешивался. Она уже привыкла. За три года жизни в этом доме она научилась держать лицо, даже когда очень хотелось заплакать. – Флоксы можно п

«Я всё знала. И молчала. Вот моя вина» Меня зовут Наталья. И я хочу рассказать, что происходило в нашем доме пять лет — с моей точки зрения. Потому что я была там. Потому что я видела всё. И потому что молчала. Это моя история. Не самая красивая. * * * Когда брат Игорь привёл Светлану домой — невысокую, светловолосую, с тихим голосом — мама сразу сказала мне на кухне: — Посмотрим. Руки у неё есть? — В смысле? — В прямом. Хозяйка — нет? Я тогда пожала плечами. Не придала значения. А надо было. Света оказалась очень хорошей хозяйкой. Она готовила вкусно, убирала аккуратно, гладила ровно — без единой складки. Мама наблюдала первую неделю молча, потом сказала мне с удовлетворённым видом: — Хорошая жена Игорю попалась. — Ага, — сказала я. — Теперь и нам полегче будет. Вот тут у меня что-то кольнуло внутри. Маленькое такое. Но я не стала думать дальше. * * * Первые полгода я честно пыталась помогать. Вставала иногда, мыла посуду, протирала столы. Но мама говорила: «Наташ, не мешай, Света са

Она говорила: «Я же мать». Он говорил: «Потерпи». Я терпела. Восемь месяцев я терпела чужой распорядок в своём доме, чужие правила на своей кухне, чужой взгляд — хозяйский, уверенный — в комнатах, за которые я платила сама. А потом я один раз позвонила. И всё встало на свои места. ________________________ Например, что «временно» — это не срок. Это позиция. Человек говорит «временно», но в голове у него уже другая картинка. Он уже расставил мысленно мебель, уже выбрал, какую полку займёт, уже решил, что здесь ему хорошо. Валентина Ивановна поняла это раньше нас. Я — позже всех. Мы познакомились за три года до свадьбы. Она была из тех женщин, которые умеют быть приятными ровно до момента, пока им это выгодно. Улыбалась, угощала, спрашивала про работу — искренне, кажется. Или очень похоже на искренность. На свадьбе сказала тост: «Береги моего сына». Не «счастья вам». Именно «береги сына». Я тогда не придала значения. Зря. Когда она приехала с чемоданом, я стояла у окна и смотрела, как Ол

Скрипку я нашла в марте, когда разбирали кладовку. Делали ремонт в коридоре — давно собирались, наконец решились. Рабочие приехали в понедельник, к пятнице дошло до кладовки. Всё выносили в комнаты, раскладывали где придётся. Коробка была в самом дальнем углу, за лыжными ботинками Олега, которые он не надевал лет пятнадцать. Картонная, с надписью «зимнее» синим маркером — моим почерком, я писала так ещё в девяностых. Нижний угол подмок, но держалась. Я вытащила её. Поставила на пол в спальне. Открыла. Сверху — старый шарф, под ним чехол. Чёрный, потёртый, со сломанной молнией. Я открыла чехол. Скрипка. Она лежала в красном бархате. Немного треснул лак на деке — старое, ещё с техникума. Струны провисли, смычок ослаб. Но всё остальное — целое. Тридцать один год в коробке, и — целая. Я стояла перед ней на коленях и не могла встать. Играть я начала в семь лет. Соседка Антонина Ивановна, преподаватель музыкальной школы, услышала, как я пою во дворе, и сказала маме: «Отдайте её ко мне». Мама