ПОЛЕЗНЫЕ СОВЕТЫ

Бизнесмен привел в дом бродягу — и именно он спас сына, когда предала своя — Боря, ты спятил? Выведи это немедленно! — Алла зажала нос надушенным рукавом халата. — От него же несет, как из подвала! В сияющем холле загородного дома, где одна плитка стоила как ремонт в обычной квартире, стоял человек в крайне неопрятном виде. Спутанная борода, тяжелый запах крепких напитков и немытого тела, куртка, которая, кажется, стояла колом от мазута. Борис, владелец сети автосервисов, спокойно снимал пальто, игнорируя протесты жены. — Алла, не кричи. Это Михаил. И он останется здесь. — Здесь?! В доме, где твой сын лежит?! — ее голос дрожал от возмущения. — У Дениса силы на исходе, а ты тащишь антисанитарию! Я сейчас же звоню охране! — Я его отмыл, он будет сидеть с Денисом, — жестко заявил муж, заводя в дом бродягу. — Никаких обсуждений. Предыдущие пять помощниц сбежали через неделю. Посмотрим, как Денис с ним справится. Михаил молчал… читать продолжение 

Свекровь ворвалась ко мне с криком: «Где деньги?!» Через сутки без доступа остались все Марина только переступила порог, сумку ещё не успела снять с плеча, когда входная дверь распахнулась. Нина Петровна стояла на пороге с собственным ключом в руке, красная, с горящими глазами. — Где деньги?! — она даже не поздоровалась, шагнула в прихожую. — Витя мне всё рассказал, так что даже не начинай! Марина опустила сумку на пол. В висках застучало. Значит, Виктор уже успел — она сказала ему о премии два часа назад по телефону, и он сразу же к маме. — Нина Петровна, я только с работы… — Какая работа?! — свекровь прошла в кухню, не снимая туфель. — Получила премию и молчишь? От семьи скрываешь? Витя случайно проговорился, иначе бы я так и не узнала! Марина прошла следом, сжимая ручку сумки. Хотелось развернуться и уйти, но это её дом, её кухня, её жизнь. — Это моя премия, я её заработала. Три месяца сидела над проектом до ночи, Нина Петровна. — Заработала? — свекровь хлопнула ладонью по столу, и Марина вздрогнула. — А кто тебе, интересно, тыл обеспечивал? Кто Вите ужины готовил, пока ты сидела? Я! Я к вам каждую неделю приезжаю, помогаю, а ты думаешь, деньги только твои? Марина поставила сумку на стул. Пальцы дрожали, но голос держала ровным. — Ужины я сама готовила. И я не обязана отчитываться перед… — Не обязана?! — Нина Петровна шагнула ближе, и Марина почувствовала, как спина упирается в холодильник. — Слушай меня внимательно. Светке, моей племяннице, нужны платные анализы. У меня холодильник сломался, мастера вызывала уже дважды. Вот на это деньги и нужны. Нормальные люди так и делают — помогают семье, а не прячутся по углам, как ты. В животе всё сжалось. Марина смотрела на свекровь и видела то, что не хотела видеть раньше: она никогда не будет для этой женщины своей. Она просто кошелёк, который должен открываться по щелчку. — Я подумаю, — тихо сказала Марина. — Подумаешь? — Нина Петровна развернулась к выходу, но на пороге обернулась. — Жадность, Марина, это мерзко. Подумай лучше, кем ты станешь, если откажешь семье. Дверь хлопнула. Марина осталась стоять у холодильника, и тишина давила на уши. Виктор пришёл через час. Бросил сумку в коридоре, прошёл на кухню, не глядя на жену. Марина уже знала, что он скажет — видела по тому, как он вытирает руки о полотенце, медленно, виноватым жестом. — Мама звонила. Говорит, ты её грубо выставила. Марина резала хлеб. Нож скрипел по доске. — Я вообще ничего не говорила. Она сама ушла. — Да ладно тебе, — Виктор сел за стол, посмотрел на неё усталыми глазами. — Ты же понимаешь, она права? Деньги в семье общие. Мама пожилой человек, ей правда нужна помощь. Зачем ты её доводишь? Марина положила нож. Обернулась. Виктор сидел развалившись, и на лице его не было ни капли сомнения. — Я три месяца не спала, Виктор. Ты хоть раз спросил, как у меня дела? Или тебе было важнее позвонить маме? — Я поделился радостью! — он вскинул руки. — Это же хорошая новость, разве нет? Мама у меня одна, я не могу ей врать. Ты чего злишься? Тебе жалко для своих? Марина села напротив. Между ними лежал недорезанный хлеб, пустые тарелки, солонка. Обычный вечер. Только теперь она смотрела на мужа и не узнавала его. Или узнавала слишком хорошо. — Свои — это кто, Виктор? — Моя семья! Мама всю жизнь на меня положила, Светка — родная кровь, а ты что делаешь? Настраиваешь меня против них? — Я иду спать, — сказала Марина и встала. — Вот всегда так! — Виктор стукнул кулаком по столу, но несильно, для вида. — Не можешь нормально поговорить! Мама права, ты думаешь только о себе! Марина вышла из кухни. За спиной слышала, как он ходит, что-то бормочет, хлопает дверцей шкафа. Но ей было всё равно. Впервые за двенадцать лет — совсем всё равно. Утром Марина встала раньше будильника, оделась молча и вышла из квартиры. На улице было сыро, пахло осенью и мокрым асфальтом. Она шла к банку и чувствовала, как внутри распрямляется что-то тяжёлое, долго сдавленное. Операция заняла двадцать минут. Девушка за стойкой кивнула, распечатала бумаги, Марина расписалась. Деньги ушли на накопительный счёт — только её имя, только её доступ. Целевой вклад на ремонт. Её ремонт, её решение. Когда вышла на улицу, телефон завибрировал. Нина Петровна. Марина сбросила. Потом ещё раз. И ещё. На пятый звонок она ответила. — Ты где?! — свекровь кричала так, что пришлось отодвинуть телефон от уха. — Витя сказал, ты исчезла с утра! Что ты удумала? — Я решила вопрос с деньгами, Нина Петровна. Они на счёте. На мой ремонт. — Какой ремонт?! Ты обалдела совсем?! Я тебе вчера по-человечески объяснила, Светке помощь нужна срочно, а ты… — Больше в мой кошелёк и в мой дом без приглашения не заглядывайте, — Марина говорила спокойно, почти равнодушно. — И ключи верните. Сегодня. Она нажала отбой и засунула телефон в карман. Руки не дрожали. Вечером Виктор влетел в квартиру как ошпаренный. Бросил куртку прямо на пол, прошёл в комнату, не разуваясь. — Мама рыдает! У неё давление подскочило, еле таблетки нашла! Ты довольна теперь? Марина сидела на диване с журналом. Подняла взгляд. — Я сделала то, что должна была. Деньги мои, решение моё. — Какое решение?! — он шагнул к ней, остановился в метре. — Ты понимаешь, что натворила? Мама всю жизнь мне отдала, а ты ей в лицо плюнула! Я так жить не могу, Марина! Не могу постоянно между вами разрываться!... читать продолжение 

Муж велел: «Не спорь». Я и не спорила — я перестала соглашаться. И вот тут началось Максим вошел в кухню так, словно только что лично подписал мирный договор между двумя враждующими галактиками, хотя на самом деле он всего лишь купил батон и пакет молока. В его осанке появилось нечто монументальное, гипсовое. С тех пор, как неделю назад его назначили «временно исполняющим обязанности заместителя начальника отдела», мой муж перестал ходить — он шествовал. — Оля, — произнес он, оглядывая мой ужин (запеченную форель) с видом инспектора. — Я сегодня устал. Принимал стратегические решения. Поэтому давай договоримся: дома — тишина и полный акцепт. Я не хочу спорить. Я хочу, чтобы ты просто соглашалась. Моему мозгу нужен отдых от сопротивления среды. Я замерла с вилкой в руке. Это было смело. Это было свежо. Учитывая, что мы живем в моей квартире, а моя зарплата финансового аналитика позволяет нам не замечать инфляцию, заявление звучало, как если бы хомяк потребовал у кота права на отдельную спальню. — То есть, ты хочешь, чтобы я стала твоим эхом? — уточнила я, чувствуя, как внутри прсыпается тот самый благородный зверь, за который меня ценят коллеги и побаивается свекровь. — Я хочу, чтобы ты признала мой авторитет, — пафосно заявил Максим, поправляя галстук, который он зачем-то надел к ужину. — Мужчина — это вектор. Женщина — это окружение. Не надо искривлять мой вектор, Ольга. Я посмотрела на него. В его глазах светилась та святая, незамутненная уверенность, которая обычно бывает у людей, решивших перебежать МКАД в неположенном месте. — Хорошо, милый, — улыбнулась я, отрезая кусочек рыбы. — Никаких споров. Только согласие. С этого момента началась моя любимая игра: «Бойся своих желаний, ибо они имеют свойство исполняться с буквальной точностью». Первый акт марлезонского балета случился в субботу. Максим собирался на корпоративный тимбилдинг — мероприятие, которое он называл «саммитом лидеров», а я — «вывозом офисного планктона на шашлыки». Он крутился перед зеркалом в новых брюках, которые купил сам, без моего ведома. Брюки были модного, как ему казалось, горчичного цвета, но сидели они так, словно их шили на кенгуру, ожидающего потомство. В районе бедер пузырилась пустота, а икры были обтянуты, как сосиски в полиэтилене. — Ну как? — спросил он, выпячивая грудь. — Стильно? Подчеркивает статус руководителя? Обычно я бы деликатно намекнула, что в этих штанах его статус больше напоминает аниматора в цирке шапито. Но я же дала слово. — Безусловно, Максим, — кивнула я, не отрываясь от книги. — Очень смело. Все сразу поймут, кто здесь альфа. Этот цвет и фасон… они кричат о твоей индивидуальности. Максим расцвел. — Вот видишь! А раньше бы начала: «сними, не позорься»… Учишься, жена! Он ушел, гордый, как павлин. Вернулся вечером злой, пунцовый и почему-то в джинсах коллеги. Оказалось, во время активного конкурса «Перетягивание каната успеха» горчичный шедевр лопнул по шву с таким звуком, будто разорвали парус надежды. — Почему ты не сказала, что они мне малы в… стратегически важных местах?! — вопил он, швыряя остатки роскоши в угол. — Милый, но ты же сказал, что они подчеркивают статус. Я не спорила. Видимо, статус оказался слишком велик для этой ткани. Настоящая драма развернулась, когда в игру вступила тяжелая артиллерия — Зинаида Петровна, мама «вектора». Она приехала в гости с ревизией, и Максим, окрыленный моей покорностью, решил, что теперь можно всё. Мы сидели за столом. Зинаида Петровна, женщина с прической «я у мамы пудель» и взглядом прокурора, изучала мою гостиную. — Оленька, шторы у тебя мрачноваты, — заявила она, жуя мой пирог. — И пыль на карнизе. У хорошей хозяйки пыль не лежит, она… боится ложиться! Максимке нужен уют, а у тебя тут — офис. Максим, чувствуя поддержку тыла, поддакнул: — Да, Оль. Мама дело говорит. Ты много работаешь, а дом запущен. Надо бы тебе пересмотреть приоритеты. Может, возьмешь полставки? Денег нам хватит, я же теперь на руководящей должности. Это было смешно. Его «руководящая надбавка» покрывала разве что его же бензин и обеды. Но я помнила: я не спорю. — Вы абсолютно правы, Зинаида Петровна, — смиренно ответила я. — И ты, Максим, прав. Я действительно слишком много времени уделяю карьере. Шторы — это лицо женщины. — Вот! — обрадовалась свекровь. — Умнеешь на глазах. — Поэтому, — продолжила я, — я решила уволить клининг. Повисла пауза. Зинаида Петровна перестала жевать. — Какой клининг? — нахмурился Максим. — Ну, ту женщину, которая приходит два раза в неделю и убирает всю квартиру, пока мы на работе. Ты же говорил, что нам нужно экономить, чтобы соответствовать твоему статусу рачительного хозяина. А мама говорит, что уют должна создавать жена руками. Я согласна. Я увольняю помощницу. Буду убирать сама. По выходным. — А… в будни? — осторожно спросил муж. — А в будни, дорогой, мы будем наслаждаться естественным ходом энтропии. Ты же не хочешь, чтобы я переутомлялась после работы? Следующие две недели превратились для Максима в ад бытового реализма. Я приходила с работы, улыбалась и ложилась читать. Посуда копилась. Пыль, которую раньше уничтожала фея чистоты, теперь гордо лежала на всех поверхностях, как снег в Сибири. Рубашки Максима, которые обычно были идеально отглажены, теперь висели грустными, мятыми привидениями. — Оля, у меня нет чистых рубашек! — взвыл он во вторник утром. — Знаю, милый. Но я вчера выбирала шторы, как советовала мама. Весь вечер смотрела каталоги. На глажку сил не осталось. Но ты же руководитель, ты можешь делегировать глажку самому себе. Максим схватил утюг, обжег палец, прожег дырку на рукаве и, матерясь под нос, надел свитер. Он выглядел как человек, который пытался побороть систему, но система оказалась оснащена броней. Финал этой трагикомедии наступил, когда Максим решил устроить «деловой ужин» дома. К нам должен был прийти сам Виктор Львович — настоящий начальник отдела, чье место временно грел Максим, и еще пара важных коллег. — Оля, это мой шанс, — нервно бегал муж по кухне. — Нужно показать, что у меня надежный тыл. Что я — глава семьи, которого уважают. Значит так: на столе должно быть богато, но… традиционно. Без твоих этих суши и карпаччо. Мужики любят мясо. И главное: не лезь в мужские разговоры. Просто подавай, улыбайся и молчи. Твое мнение по поводу логистики никого не интересует. Поняла? — Поняла, — кротко ответила я. — Богато, традиционно, молчать. — И надень что-то… женственное. — Как скажешь, дорогой. К вечеру я подготовилась основательно. Я надела цветастый халат с рюшами — подарок Зинаиды Петровны, который я хранила для маскарада. На голове соорудила нечто среднее между гнездом и вавилонской башней... ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Все смелись когда 25-летний жених понёс 70-летнюю невесту на брачную ночь. А утром прикусили языки… ## Все смеялись, когда 25-летний жених понес 70-летнюю невесту на брачную ночь. А утром прикусили языки… Свадьба гремела на все Зареченское. Лариска, продавщица из мясного отдела, сказала, что такого «цирка» она не видела даже по телевизору. И правда, зрелище было то еще: двадцатипятилетний Егор, высокий, плечистый парень, с лицом, еще не успевшим обрасти нормальной мужской щетиной, бережно, словно хрустальную, нес на руках свою семидесятилетнюю жену Анну Михайловну. Та, крохотная, сухонькая, в кружевном платье, которое, как шептались бабки на лавочке, «позапрошлого века стиль», прижималась к его груди и улыбалась так, будто внутри у нее горел теплый, негаснущий свет. Музыка играла туш, но ее почти не было слышно за гоготом мужиков, столпившихся у крыльца. — Егорка, спину не надорви! — ржал тракторист Степан, вытирая выступившие от смеха слезы. — Экспонат-то, небось, музейный! — Ты ее, главное, в дверях не защеми! А то век простоять потом не соберешь! — вторил ему чей-то пьяный голос…. читать продолжение 

— В свою квартиру вашу дочь с ребёнком я не пропишу! — заявила Марина свекрови. — Знаю я эти игры. Сначала временная регистрация для поликлиники, потом «ой, нам негде жить», а через год вы меня в «коммуналку» превратите. Марина не отрывала взгляда от кисти. Тончайший лепесток сусального золота дрожал на кончике инструмента, готовый лечь на деревянный завиток старинной рамы. В мастерской пахло рыбьим клеем, лаком и старой древесиной — запахами, которые всегда успокаивали её, но сегодня они казались удушливыми. Галина Петровна, женщина с осанкой отставного генерала и причёской, напоминающей застывшее безе, поджала губы. Рядом с ней, картинно обмахиваясь веером из рекламного буклета, стояла Виолетта — золовка. На ней было слишком яркое для утра платье и слишком много золотых украшений, которые смотрелись вульгарно на фоне благородной старины мастерской. — Ты, Мариночка, эгоистка, — процедила Виолетта, разглядывая свои ногти. — У меня сложная ситуация. Мне нужно ребёнка в гимназию устроить, а там строго по прописке. Неужели тебе жалко штампа в паспорте? Это же формальность. Мы с Денисом — брат и сестра, родная кровь. А ты чужая, пришлая, и ещё условия ставишь. — Эта «пришлая» выплатила ипотеку за квартиру ещё до брака, — Марина аккуратно прижала золото к дереву, разглаживая его агатовым зубком. — И эта квартира — моя крепость. Денис там живёт, потому что он мой муж. А вы там жить не будете. Ни фактически, ни на бумаге. — Как ты смеешь так разговаривать! — возмутилась Галина Петровна, делая шаг вперёд и опасно нависая над рабочим столом. — Мы к тебе по-человечески, а ты… Дрянь. — Денис согласен? — Виолетта хищно прищурилась. — Или ты его мнение в расчёт не берёшь? — Денис знает моё мнение, — отрезала Марина. — Выметайся из моей мастерской, Виолетта. И маму забери. У меня заказ горит, мне не до ваших интриг. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Пенсионерке, выдали 1 МИЛЛИОН вместо ПЕНСИИ, но то, что было дальше, шокировало всех. Нина Ивановна всегда просыпалась рано. Еще с тех пор, как сорок лет назад вставала на заводе к станку. Теперь будильником был свет — серый, сибирский, пробивающийся сквозь занавески с выцветшими васильками. Она долго лежала, прислушиваясь к своим старым костям. Ныли колено, поясница. Вздохнув, она села на кровати, по привычке перекрестилась на темный угол и пошла ставить чайник. Сегодня был особенный день — день получения пенсии. Нина Ивановна жила одна. Муж умер десять лет назад, дочь с семьей переехала в другой конец страны, в Краснодар, и виделись они только по видеосвязи раз в месяц. Связью это назвать было трудно: экран телефона маленький, внуки отворачиваются, а дочь вечно спешит. «Мама, ты держись, мы тебе перевод отправили», — говорила она и исчезала. Нина Ивановна держалась. Она умела держаться. Двенадцать тысяч рублей пенсии — это были не просто цифры, а целая наука выживания: тысяча на свет, две — на «коммуналку», три тысячи отложить на лекарства, остальное — на еду. Мясо она покупала только по праздникам. Надев старенькое пальто и повязав пуховый платок, она взяла продуктовую сумку на колесиках и отправилась в отделение Почты России… ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

**Муж каждый день подсыпал жене снотворное и уходил к любовнице. Лида притворилась спящей...** Лида всегда просыпалась в одно и то же время — без десяти четыре утра. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, хотя тело было ватным, тяжёлым, будто налитым свинцом. Рядом, на подушке, было пусто. Простыня с его стороны — холодная. Это длилось уже третий месяц. Сначала Лида думала, что сходит с ума. Она ложилась спать рано, в одиннадцать, потому что дико хотелось спать. Глаза слипались прямо за ужином. Муж, Саша, был так заботлив: сам готовил ей чай, поправлял одеяло, целовал в лоб. — Отдыхай, родная. Ты много работаешь. Она верила. Она хотела верить. Но бессонница по ночам и дикая сонливость вечером — это странное сочетание. Организм будто жил по чужому расписанию. Она стала замечать, что после Сашиного чая её вырубало особенно сильно. А ещё она заметила, что он всегда пил из своей кружки. Ни разу не отхлебнул из её. Мысль пришла не сразу. Она отгоняла её, как навязчивую муху. Но однажды, убираясь в ванной, она нашла пузырёк … ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

СЫНОВЬЯ ВЫГНАЛИ МАТЬ ИЗ РОДНОГО ДОМА — НО МЕСТЬ ДОЧЕРИ БЫЛА СЛАДКА Ева Харитонова когда-то жила сказочной жизнью в элегантном поместье Харитоновых — шедевре из шести спален, который ее покойный муж, Роберт, построил с любовью и гордостью. Их четверо детей выросли под его величественной крышей, окруженные комфортом и заботой. Но когда Роберт внезапно умер, все рухнуло. Трое сыновей Евы — Марк, Павел и Андрей — превратились в стервятников. Жадные и нетерпеливые, они манипулировали своей скорбящей матерью, заставляя ее подписывать юридические документы, которые она не до конца понимала. В течение нескольких месяцев Ева была выселена из собственного дома. «Это просто бумажная работа, мам», — холодно сказал Марк. «Мы просто помогаем тебе управлять делами. Тебе ведь не нужен целый особняк», — добавил Павел. Андрей хитро улыбнулся. «Считай это уменьшением жилплощади». Чего они не сказали: они продавали особняк за миллионы и делили деньги. Они отбросили небольшую сумму своей сестре, Кларе, которая находилась на длительной медицинской миссии за границей — надеясь, что она не будет задавать вопросов. В 65 лет Ева осталась бездомной, спала на заднем сиденье ржавого старого «Бьюика» Роберта, припаркованного в тенистом переулке. Каждую ночь она смотрела на звезды, шепча своему покойному мужу: «Тебе было бы стыдно за них, Роберт. Я отдала им все. У меня теперь даже нет кровати». Несмотря на унижение, Ева все еще верила в доброту. Она делилась тем небольшим количеством еды, которое у нее было, с бездомными вокруг. Ее единственной спасительной нитью был случайный звонок от Клары — хотя Ева никогда не говорила дочери правды, не желая ее беспокоить. Все изменилось, когда миссис Григорьева, старая соседка семьи Харитоновых, связалась с Кларой и рассказала ей ужасную правду. Клара прилетела на следующий день. Когда она увидела свою мать — изможденную, измученную и живущую в машине — ее сердце разбилось. «Мама…» — ахнула Клара, подбегая, чтобы обнять ее. «Клара? Это действительно ты?» — рыдала Ева. «Я здесь. Клянусь, я все исправлю». Они не спали всю ночь в отеле, и Клара слушала каждую болезненную деталь. К утру ее горе ожесточилось во что-то другое: Ярость. Клара хотела не просто справедливости — она хотела мести. И она была достаточно умна, чтобы осуществить это… читать продолжение 

Муж привел в дом молодую, заявив, что я стара. Я молча уступила им спальню, а утром их ждал мой сюрприз на кухне На пороге стоял чемодан. Не тот, с которым ездят в отпуск — пузатый, набитый плавками и кремами от загара, а злой, угловатый, жесткий. Рядом с чемоданом переминалась с ноги на ногу девица. Из тех, у кого колени острые, как локти, а в глазах светится калькулятор. Анатолий топтался сзади, теребя пуговицу на воротнике рубашки. Пуговица висела на одной нитке уже неделю. Я всё собиралась пришить, да руки не доходили — то давление скакнет, то рассаду на подоконнике повернуть надо. А теперь, видно, уже и не надо пришивать. — Нина, — сказал муж. Голос у него был скрипучий, как дверца нашего старого шифоньера, которую давно пора смазать. — Нина, познакомься. Это Марина. Марина дернула плечиком, поправляя лямку дешевого топика. От неё пахло чем-то приторным, карамельным. Этот запах мгновенно перебил честный дух жареной картошки, который стоял в квартире. — Мы решили… То есть я решил, — Анатолий наконец оторвал пуговицу. Она звякнула об пол и закатилась под обувную полку. Я проводила её взглядом. — Ты, Нина, человек понимающий. Мы с тобой прожили… много прожили. Но ты сама видишь. Ты устала. Он перевел дыхание, силясь подобрать слова. — Ты… ну, старая ты уже, Нин. А мне жить хочется. Дышать полной грудью. Он набрал воздуха, чтобы показать, как именно он хочет дышать, но тут же закашлялся. Курил он с девятого класса, легкие свистели, как прохудившийся чайник. Марина брезгливо отстранилась на полшага. Я молчала. Вытирала руки о передник. На ткани было пятно от масла — маленькое, желтое солнце. Я терла его пальцем, словно надеялась стереть вместе с ним и Марину, и чемодан, и эту нелепую сцену. — И где вы… дышать собираетесь? — спросила я тихо. — Здесь, — быстро сказала Марина. Голос у неё оказался высокий, звенящий, как плохо настроенная струна. — Анатолий сказал, у вас трешка. Места всем хватит. Она оглядела прихожую, оценивая обои. Обои были старые, но чистые. — Пока мы квартиру не подыщем, — добавила она тоном хозяйки. — Спальню нам уступи, — буркнул Анатолий, не глядя мне в глаза. — А ты в маленькую перейди. Там диван есть. Тебе же всё равно, ты спишь чутко, ворочаешься… Внутри у меня не оборвалось, нет. Там просто стало пусто и гулко. Словно в трехлитровой банке, из которой выпили весь березовый сок. Я посмотрела на вешалку. Там висел его плащ — серый, потертый на рукавах. Я этот плащ чистила щеткой каждое утро, чтобы он выглядел прилично. Кто теперь чистить будет? — Хорошо, — сказала я. Анатолий вскинул голову. Он ждал крика. Ждал, что я начну бить посуду, хвататься за сердце, звать соседей. Он к этому готовился, я видела, как у него жилка на виске дергается. А я просто развязала передник. Аккуратно повесила его на крючок. — Постельное белье в комоде, во втором ящике. Только вчера перестирала. Полотенца чистые в ванной, на змеевике. Я прошла мимо них в маленькую комнату. Дверь закрыла плотно, до щелчка. У нас замок хитрый: надо ручку чуть вверх подать, иначе язычок не входит. Анатолий знал. Марина — нет. Всю ночь квартира жила своей обычной, кряхтящей жизнью. Гудел холодильник «Стинол», ветеран труда, который мы купили в девяносто восьмом. Он вздрагивал, включаясь, словно жаловался на артрит. За стеной, у соседей, бубнил телевизор — кажется, новости, потому что интонации были тревожные. Но главные звуки шли из спальни. Сначала были голоса. Анатолий говорил что-то низко, просительно. Марина отвечала резко, с капризными нотками. Потом скрипнула кровать. Кровать у нас хорошая, деревянная, массив дуба. Но ламель с левой стороны треснула полгода назад. Я подложила туда стопку старых журналов «Здоровье», чтобы матрас не проваливался. Знал ли об этом Анатолий? Вряд ли. Он спал справа, у стенки. А теперь там, на «опасной» половине, была Марина. Я лежала на узком диване в маленькой комнате. Укрылась колючим шерстяным пледом, который давно хотела отвезти на дачу, да всё жалела. В окно светил уличный фонарь. Он выхватывал из темноты угол шкафа и стопку книг на полу. Обиды не было. Была какая-то брезгливая, хирургическая ясность. Словно я помыла окно, которое год стояло грязным, и увидела, что за ним не вишневый сад, а переполненные мусорные баки. Анатолий думал, что он привел в дом молодость. А он привел в дом ревизора. Только ревизия эта коснется не меня. Я слышала, как он вставал ночью. Шаркал в туалет. Долго кашлял на кухне, пытаясь не разбудить «молодость». Звенел ложечкой в стакане. Искал соду от изжоги. Сода стояла в верхнем шкафчике, но он, конечно, забыл. Утром я встала, когда за окном только начало сереть. Небо было цвета грязной простыни. На кухне пахло вчерашним вечером — чужими духами и затхлостью. Форточка была закрыта наглухо. Анатолий всегда боялся сквозняков, берег поясницу. Я распахнула окно настежь. В кухню ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой. Стало легче дышать. Я поставила чайник. Не модный электрический, который вскипает за минуту, а наш старый, эмалированный, с отбитым носиком. Он шумел долго, основательно, словно ворчал на жизнь. Пока вода грелась, я достала из ящика стола папку. Синюю, картонную, с завязочками. Мою «черную бухгалтерию», как шутил когда-то Анатолий. Это было тогда, когда он еще умел шутить, а не только жаловаться на магнитные бури. На кухонном столе, прямо по центру, на клеенке в цветочек, я разложила свой пасьянс. Карты легли рубашками вниз. Первой легла квитанция за квартиру. Зимой у нас топят так, что можно в майке ходить, но и счета приходят такие, что хоть почку продавай. Долг за прошлый месяц я еще не закрыла — ждала пенсию. Цифра в графе «Итого» была жирная, черная, пугающая. Второй легла бумага из банка. График платежей. Кредит за машину. Анатолий купил этот «Рено» три года назад, чтобы ездить на дачу. Ездил он редко, берег подвеску, а платить надо было каждый месяц, точно в срок. Платила я. Со своей карты, куда капала зарплата библиотекаря и пенсия. Анатолий свою пенсию тратил на «поддержание статуса». Сигареты, бензин, какие-то снасти рыболовные, которыми ни разу не пользовался. Третьим номером шла аптечная смета. Самая важная карта в колоде. Я просто выписала на листок всё, что Анатолий принимает за день, с ценами. Утро: от давления (дорогое, импортное, отечественное ему не идет, отеки начинаются). Обед: для желудка (после язвы только определенные ферменты, и они не дешевеют). Вечер: для суставов (мазь и таблетки, курс прерывать нельзя). На ночь: урологические прокладки (он стеснялся покупать сам) и снотворное. Список получился внушительный. Внизу я подбила сумму. Получилось больше, чем прожиточный минимум в нашем регионе. И вишенкой на торте — меню. Я написала список продуктов, которые нужны Анатолию для его диеты «Стол №5». Никакого жареного, острого, соленого. Паровые котлетки, протертые супы, кисели. Внизу добавила приписку крупными буквами: «Готовить свежее дважды в день. Вчерашнее он не ест — изжога и рвота»... читать продолжение 

Гинеколог хихикнул: «Бабуля, вам бы внуков нянчить, а не…». Я позвонила главврачу: через минуту в кабинет вошел мой сын Артем Денисович рассматривал свое отражение в начищенной поверхности медицинского лотка. Он поправил идеально уложенную челку, едва взглянув на женщину, сидевшую напротив. В кабинете пахло антисептиком и свежим ремонтом, который Вероника Павловна когда-то помогала спонсировать. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и внимательно наблюдала за тем, как молодой врач лениво перелистывает её медицинскую карту. Ему было от силы лет двадцать семь, и самоуверенность окутывала его, как дорогой парфюм. Он наконец оторвал взгляд от лотка и уставился на результаты анализов, криво ухмыляясь. — Вероника Павловна, пятьдесят два года, — Артем Денисович захлопнул папку с таким звуком, будто ставил точку в её биографии. — Вы серьезно хотите обсудить гормональную терапию для «поддержания тонуса»? — Я пришла за профессиональной консультацией, — её голос звучал ровно, без тени раздражения. — Мои анализы позволяют подобрать схему, которая сохранит качество жизни. Врач откинулся на спинку кожаного кресла и вдруг прыснул в кулак, не скрывая насмешки. Его глаза бегали по её лицу, выискивая морщинки, которые она умело скрывала благодаря уходу и внутреннему спокойствию. — Бабуля, вам бы внуков нянчить, а не о «любви» думать, — выдал он, и его голос разнесся по кабинету, ударяясь о стерильно-белые стены. — Природу не обманешь, сколько бы вы ни тратили на косметологов. — Вы считаете, что после пятидесяти женщина должна перестать существовать как личность? — Вероника медленно сняла очки в тонкой оправе. — Я считаю, что нужно принимать свой возраст адекватно, — он снова ухмыльнулся, демонстрируя идеальные зубы. — Идите домой, пейте кефир и не смешите мои инструменты, марафоны вам уже не бегать. Вероника Павловна не стала спорить, не стала повышать голос и даже не нахмурилась. Она просто достала из сумочки телефон, который выглядел в её руках как изящный аксессуар, а не средство связи. — О, жалобу строчим? — Артем Денисович даже не шелохнулся, продолжая паясничать. — В Минздрав или сразу в газету «Сельская жизнь»? — Можете не стараться, — добавил он, когда она начала набирать номер. — У меня дядя в учредителях этой клиники, мне ваши писульки до лампочки. Вероника нажала кнопку вызова и включила громкую связь, положив телефон на край его стола. В кабинете раздались гудки, которые казались неестественно громкими в этой стерильной коробке. — Да, слушаю, — раздался низкий, уверенный мужской голос, от которого Артем Денисович почему-то перестал улыбаться. — Саша, здравствуй, — Вероника смотрела прямо в глаза врачу. — У тебя есть свободная минута? Я сейчас в кабинете триста пять. — Мама? — в голосе на том конце провода послышалось мгновенное напряжение. — Что случилось? Тебе плохо? — Нет, мне замечательно, — она слегка наклонила голову набок. — Тут один молодой специалист очень переживает за мое свободное время и советует мне начать вязать носки. — Сейчас буду, — коротко бросил голос, и связь оборвалась. Артем Денисович нервно поправил халат, чувствуя, как уверенность начинает сочиться сквозь пальцы. Он попытался вернуть на лицо маску пренебрежения, но губы его слегка подрагивали. — Ой, ну страшно-то как! — выкрикнул он, хотя в голосе уже не было прежней силы. — Папика позвали или мужа-пенсионера с тросточкой?……… ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ