Тайные Архивы

Я жeнился на ней, потому что она была богатой. Я думал, чтo буду жить в pоскоши. Но онa оказалась скупой. Контрoлирoвала каждую копeйку. Я не мог купить себе дaжe пивa. Я злился, кричал. Она плaкала. Так прошло пять лет. У нaс родился сын. Я надеялся, что она смягчится. Нет. Она стала ещё жёстче. Я решил развестись. Она сказала: «Уxоди, но бeз денег. Я всё офoрмила на себя. Ты не получишь ничегo». Я ушёл. Через год она вышла зaмуж зa дpугого. Я oстался в нищете. Через деcять лет мой сын нашёл меня. Он был yже взрослым. Сказал: «Мама умерла. Oна oстaвила тебе пиcьмо». Я откpыл. В пиcьмe было: «Tвой сын — не твой. Я pодила егo от твоего брaта. Он был моим любoвником. Я хoтeла, чтобы ты мучился. Теперь ты знаeшь. Прощaй». Я посмотрел на сына. Он был точнoй копией мoегo бpата. А потом… Читать полностью

Сын, Павел Соколов, выиграл в лотерею и решил навестить родителей без предупреждения. Он ожидал увидеть мать у плиты, отца у ворот, и произнести: "Теперь вы забудете о нужде". Но когда Павел нашел их, они сидели на полу старого коровника. Перед ними стояло ржавое ведро с комбикормом. И дело было не только в бедности. Самое страшное – отец поднял глаза и прошептал: "Паша, брату не говори, что видел нас". Всю дорогу до поселка Кленовый под Рязанью Павел чувствовал, будто жизнь наконец-то оставила его в покое. Ему было тридцать семь. Почти всю жизнь он работал руками: стройки, ремонты, холодные бытовки, цементная пыль, дешевый чай из пластика. И каждый вечер – звонки матери, где она говорила одно и то же: «У нас всё нормально, сынок. Ты о себе думай». Те, у кого родители такие, поймут. Они никогда не просят. Даже когда надо. Даже когда болит. Даже когда в холодильнике стоит только банка солёных огурцов и кусок чёрного хлеба. Они говорят «нормально» так, будто этим словом можно закрыть все дыры в доме. Павел купил лотерейный билет почти случайно. На заправке, пока ждал кофе. Потом услышал номера в машине и сначала даже не поверил. Проверил один раз. Второй. Третий. Выигрыш был не сказочный, не такой, чтобы покупать яхты и давать интервью. Но такой, чтобы закрыть долги, купить родителям нормальные лекарства, починить крышу, провести отопление и больше не слышать от матери фразу: «Паша, нам ничего не надо». Павел не позвонил заранее. Хотел сделать сюрприз. В багажнике лежали две большие сумки: тёплый пуховик для матери, новые валенки для отца, продукты, лекарства, коробка конфет «Красный Октябрь» — мать всегда любила, но покупала только по праздникам. И ещё конверт. В нём лежала первая сумма, которую Павел снял специально для родителей. Он всю дорогу представлял, как мать прижмёт конверт к груди и начнёт ругать его за лишние траты. Как отец отвернётся к окну, сделает вид, что рассматривает двор, потому что не умеет плакать при сыне. Но у дома, где Павел вырос, стояла чужая машина. Забор был перекрашен. На окнах висели новые шторы. У калитки валялась детская лопатка. Павел сначала даже улыбнулся: решил, что приехал брат с семьёй. Дмитрий, старший брат, остался в посёлке. Всегда говорил, что он «рядом с родителями», пока Павел мотается по заработкам. В семейных разговорах это звучало как невидимое обвинение. Ты далеко. А я здесь. Павел много лет с этим жил. Он стучал в дверь долго. Открыла незнакомая женщина в домашнем халате и с телефоном в руке. Посмотрела на него так, будто он пришёл просить милостыню. — Вам кого? — Я к Соколовым. Это дом моих родителей. Женщина нахмурилась. — Здесь уже полгода другие хозяева. Павел даже не сразу понял слова. Они прозвучали как шум, как радио в соседней комнате. — Как другие? — Мужчина, вы что, не в курсе? Дом продан. Или подарен. Не знаю. Документы у Дмитрия Ивановича были. Имя брата ударило сильнее, чем сама фраза. Павел вышел за калитку и стоял несколько секунд, глядя на крыльцо, где когда-то мать сушила укроп в старом сите. Руки стали холодными, хотя на улице было всего лишь сыро, не мороз. Он поехал к соседям. Потом к сельскому магазину. Там его узнали не сразу, но узнали. Тётя Нина, продавщица, у которой он в детстве покупал хлеб и карамельки по рублю, побледнела, когда услышала его вопрос. — Где мои родители? Она не ответила сразу. Только опустила глаза на кассу и поправила ценник на крупе, хотя он стоял ровно. — Паша… ты бы к ним сам съездил. — Куда? — За старую ферму. Там сарай остался. Дмитрий говорил, временно. Пока ремонт. Но ремонт, видно, только у него дома пошёл. Павел не помнил, как сел в машину. Дорога к старой ферме была разбита дождями. Колёса вязли в грязи. Вдоль обочины стояли голые берёзы, и от этого всё вокруг казалось не посёлком, а местом, куда людей привозят, когда они уже никому не нужны. Он увидел сарай сразу. Покосившаяся крыша. Дверь на верёвке. У стены — две пары старых сапог. Одни отцовские. Павел узнал их, потому что сам покупал эти сапоги пять лет назад и тогда отец сказал: «Крепкие. До смерти хватит». Он открыл дверь. Внутри пахло сыростью, сеном и холодным железом. Мать сидела на перевёрнутом ящике, в старом платке, который Павел помнил ещё со школы. Отец — на полу, спиной к стене. Перед ними стояло ведро. Мать держала ложку, но рука её застыла на полпути. В ведре был тёплый серый ком. Комбикорм, размоченный кипятком. Такой раньше давали корове, когда у соседей ещё было хозяйство. Павел не закричал. Иногда боль такая, что голос просто не выходит. Мать первая попыталась улыбнуться. — Пашенька… ты чего без звонка? Он смотрел на её руки. На тонкие пальцы. На трещины у ногтей. На ложку, которую она медленно опустила, будто ей было стыдно не за тех, кто довёл их до этого, а за то, что сын увидел. — Мам, что это? Она не ответила. Отец повернул голову к стене. Его плечи были слишком прямыми, как у человека, который держится из последних сил, потому что иначе развалится на глазах у сына. — Где дом? — спросил Павел. Тишина стала плотной. С улицы послышался скрип ветки по жестяной крыше. — Паша, — сказала мать тихо. — Не надо. — Кто забрал дом? Отец вдруг сжал край своего ватника так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Мы сами подписали. — Что подписали? Мать закрыла лицо ладонью. — Дмитрий сказал, так надо. Чтобы оформить помощь. Чтобы долги закрыть. Чтобы нас не трогали. Павел стоял у двери, а в кармане его куртки лежал лотерейный билет, из-за которого он ехал домой счастливым человеком. Теперь этот билет казался бумажкой из чужой жизни. — Он вам не помогает? — спросил Павел. Отец коротко усмехнулся. Без радости. Так, как смеются мужчины, которым уже нельзя падать ниже, но они всё равно падают. — Помогает. Сюда привёз. И только тогда Павел увидел за ящиком старый полиэтиленовый пакет. Внутри лежали какие-то бумаги, завёрнутые в газету, и семейная фотография, где он, маленький, стоит между отцом и Дмитрием у того самого дома. На обратной стороне фотографии было что-то написано отцовским почерком. Павел наклонился, взял её — и мать вдруг схватила его за рукав. — Не сейчас, сынок. Но было поздно. За дверью сарая хрустнула грязь под чьими-то ботинками. Павел обернулся и увидел Дмитрия. Брат стоял в проёме, в новой куртке, с ключами от родительского дома в руке. И смотрел не на Павла. Он смотрел на тот самый пакет с бумагами. — Это ты дом продал? — спросил он. Дмитрий посмотрел наконец ему в глаза. В его лице не было ни стыда, ни испуга. Только досада человека, которого застали в неудобный момент. — Ты сначала разберись, прежде чем орать, — сказал Пoказать eще

Отказ от сына из-за деревенской невесты и тройни. Богач вернулся через 3 года, чтобы посмеяться, но был шокирован. "Артём, ты с ума сошел? Тебе всего двадцать два, какая свадьба?!" Владимир Тимофеевич нервно ходил по комнате, хватаясь за голову. Его сын, Артём, стоял у стены, непоколебимый. Молодой человек только что сообщил отцу о своих намерениях и не собирался отступать. "Брось её, забудь. Она из деревни! Мы найдем тебе невесту из нашего круга. И вообще, зачем жениться так рано? Подожди до тридцати – у тебя вся жизнь впереди! Ты только окончил университет, думай о карьере!" "Папа, Анжела беременна", – возразил сын. Владимир Тимофеевич остановился и пристально посмотрел на Артёма. Юноша, худой, с льняными волосами и едва заметными усиками. И он смеет перечить отцу? «Ну и что? Дай ей денег, и пусть делает что хочет. Хотя и деньги тут лишние — пусть сама разбирается со своими проблемами. У нас хватит средств и связей, чтобы она не доставила нам неудобств.» «Но у неё будет тройня», — не унимался Артём. «Сразу трое детей — как она одна с ними справится? Да ещё в деревне…» От громогласного восклицания звенели стёкла, и голос отца отдавался эхом из-за высоких потолков помещения. «Это не наше дело! Мне внуки от колхозницы не нужны! Посмотри на себя — молодой, умный, красивый. У тебя вся жизнь впереди. Да таких как она у тебя ещё сотни будут, и сами на тебя вешаться! Для тебя уже готово кресло в моей фирме — тебе остаётся только занять его и купаться в деньгах. Тебя столько всего ждёт! А ты хочешь поставить крест на своём будущем и связаться с какой-то дояркой?» «Анжела не доярка», — ответил сын. «Она училась на одном курсе со мной. Папа, ты не знаешь, о чём говоришь — ты даже ни разу не видел её! Она бы тебе обязательно понравилась. И что с того, что она из деревни? Я ведь знаю, что и у тебя в молодости были отношения с деревенской девушкой. Так почему же тебе можно, а мне нельзя?» «Я не видел и не хочу её видеть!» — отец начал переходить на визг. «Я не собираюсь тратить на неё своё время — моё время деньги! Встречаться ты можешь с кем угодно, но если жениться — то делать это нужно на подходящей девушке. Объясняю для дураков: подходящая — это та, которая с деньгами и связями, из хорошей семьи! Бросай свои глупости, берись наконец за ум! Что касается моей жизни… мало ещё чтобы меня обсуждать! Дорасти сначала!» «Но я люблю Анжелу», — выложил свой последний аргумент Артём. «Ах, так?!» — кричал отец. Его лицо приобрело бордовый цвет, глаза налились как у быка на корриде, и он размахивал тонкими руками, прикреплёнными к толстому туловищу, словно огромный жук. «Тогда можешь забыть о своей работе и наследстве! Ты от меня ничего не получишь — всё потрачу при жизни! Выберешь её, то я не хочу тебя больше знать! Ты больше не будешь пользоваться моими деньгами и жить в моём доме! Езжай к ней в деревню и живи там — выращивай коров или чем там она ещё занимается!» Артём твердо ответил: «Если ты ставишь такие условия — без проблем. Я поеду к ней. Ты думаешь, ради какой-то должности я брошу троих своих детей? Мы любим друг друга и хотим этих детей. Мы хотим семью и будем вместе, как бы ты к этому не относился.» «Ну, вперед! Ты мне больше не сын! Посмотрю я на тебя через несколько лет, когда ты прибежишь ко мне на коленях умолять принять обратно! Ты без меня ни на что не способен! С таким подходом как у тебя ты ничего в жизни не добьёшься! Иди, воспитывай свой выводок! Хорошо, что твоя мать не дожила до этого дня и не увидела, каким неудачником ты стал!» Артём развернулся и вышел, хлопнув дверью, оставив отца в одиночестве со всеми словами, которые тот ещё не успел высказать. Следующие три года Владимир Тимофеевич жил в своём трехэтажном городском особняке в гордом одиночестве. Конечно, он не был одинок и не скучал. Вдовец несколько лет назад, он почувствовал свободу без строгой жены и пустился во все тяжки, посвятив себя развлечениям. Гулянки, алкоголь, женщины, азартные игры стали его любимым времяпрепровождением. Лишь присутствие сына заставляло его держать себя в рамках приличия хотя бы дома. Теперь же и сына не было. Его фирма, главой которой он являлся, давно работала без его участия и приносила стабильный доход. Ему лишь приходилось пару раз в месяц появляться в офисе, чтобы поставить подписи в документах там, где рукой секретаря заботливо поставлены галочки — чтобы ему не пришлось самостоятельно искать нужное место. Он очень злился, когда приходилось делать это. Всю работу выполняли заместители, а он, директор, лишь раз в месяц выслушивал их отчёт и требовал, чтобы в следующем месяце доход был больше. Но это было так давно, что он уже и не помнит, как справлялся со всем. Теперь же, спустя много лет, можно позволить себе расслабиться и наслаждаться жизнью. Когда Владимир Тимофеевич пообещал потратить все деньги при жизни, он не шутил и тут же приступил к выполнению обещания. Впрочем, запас денег у него был не бесконечен. Для его пополнения приходилось прибегать к не совсем законным способам вывода средств из бюджета компании. Были задействованы и подставные фирмы, и липовые договоры, и всё, на что только хватало фантазии. Три года спустя Через три года Владимиру Тимофеевичу поступил звонок от его хорошего знакомого из налоговой службы. Он сообщил, что его махинациями заинтересовались и грядут крупные проверки. Проверять собирались не только компанию, но и лично директора — то есть Владимира Тимофеевича. Бизнесмен в задумчивости чесал лысеющую голову. «Что же делать? — думал он. А я как раз собирался кое-что из недвижимости приобрести… Да и "Мазерати" новенькую присмотрел. А ещё яхту неплохо было бы обновить. Если куплю на своё имя, могут возникнуть вопросы…» В поисках идей, как обезопасить имущество, Владимир Тимофеевич вдруг вспомнил о существовании сына. Других родственников не было, и он был единственным, на кого можно переписать эти объекты. «Интересно, как там этот… поживает?» — усмехнулся отец. «Сидит наверное в своей халупе и не знает, как выбраться из этой дыры. Вокруг трое детей бегают, верещат, а жена капает на мозги — где денег достать? А где он их в деревне достанет? Кому он там нужен со своим дипломом финансиста? Может, устроиться дрова рубить… Наверняка он уже десять раз пожалел, что не послушал меня, и мечтает оттуда сбежать. Пора спасать этого дурака и забирать домой из плена. Поеду мириться — заодно и посмеюсь над ним. Уж теперь-то он перестанет показывать характер и не будет делать глупостей.» Он открыл письмо, которое прислал Артём в первый год после своего отъезда и которое так и лежало нечитанное. Прочитав название деревни — «Хомяково», — он снова усмехнулся. «Надо же, какое дурацкое название. Уже одно это о многом говорит. Ничего глупее не слышал… Хотя… как будто бы оно мне знакомо.» Владимир Тимофеевич предупредил сына о своём приезде, сел в автомобиль и отправился в путь. Деревня находилась в часе езды Пoказать eще