Тбилиси - город мой родной

"Я ГОСУДАРСТВУ ДОЛЖЕН?!"

Задают вопрос: "В Советское время часто звучала фраза ....государство тебя учит, лечит, обеспечивает жильем, чистым небом над головой, безопасностью, стабильностью и т.д. Поэтому ты должен. Сейчас ничего из перечисленного нет и не предвидится. Крамольный вопрос - теперь тоже должен?". Постараюсь этот вопрос раскрыть. Дело в том, что отношения между людьми в социалистическом обществе, в корне стояли на другом фундаменте, в отличии от капитализма. Родившись, советский ребенок моментом своего рождения объявлялся юридически СОСОБСТВЕННИКОМ всех богатств своего государства - лесов, полей, заводов, пароходов и недр. А если он сособственник, он имел право на бесплатное жилье, здравоохранение, медицину и т.д. Этим самым общество гарантировало ему, что он не умрет от голодной смерти, да еще на социальный лифт с лихвой хватало. То есть, советский гражданин в полном праве мог заявить, что это ЕГО (!!!) государство, ему принадлежит. Это прекрасно понимали советские граждане первой половины СССР, и подтвердили массовым геройством на полях ВОВ. Так было в ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ (!!!), другое дело, что в голове уже позднесоветского гражданина эта истина (что СССР есть его государство) не всегда адекватно отражалось. Так вот, обязанность защищать собственное социалистическое государство , вытекало не из абстрактного "должно", неизвестно кем и как установленного, а из конкретной обязанности сособственника защищать свое общее имущество. Естественно, сообща, единым планом, желательно научным. Ибо только сообща можно защитить, восстановить и развить общее. Что касается отношений в капиталистическом обществе, тут все плохо. Заводы, фабрики и все ресурсы присвоены собственниками средств производства, которые и имеют права на все плюшки от собственности. Государство, в данном случае РФ, принадлежит классу буржуазии, где оно является "комитетом по делам буржуазии" (Ленин). Если ты не сособственник заводов и пароходов, то твое право на бесплатное здравоохранение, образование, пенсии и прочее, экономически ничем не закреплено, а если это так, то и юридически ничего не стоит тебя этого лишить. Что, собственно ползуче и происходит как уже 30 лет. Так вот, требование "должно" в буржуазном государстве вытекает не из социалистической обязанности сособственника охранять общую собственность, а из его положения собственника, как хозяина, эксплуататора. Иными словами, вы "должны и обязаны" в буржуазном государстве в той мере, в какой мере требуют интересы вашего хозяина, т.е . интересы получения им прибыли. Ну надо было в 90-е создать слой собственников в РФ, людей ввергли в нищету, заводы раздали барыгам. Надо было финансово бизнесу помочь, подняли пенсионный возраст. А у вас появилась обязанность работать еще несколько лет. Надо будет защищать интересы российской олигархии военным путем, у вас появится обязанность побриться и залезть в окопы, в качестве бесплатного пушечного мяса. Так что отвечаю, теперь вы тоже должны, только по другой причине))) Надеюсь, популярно мне удалось раскрыть природу "обязанности" в буржуазном государстве? В. Годяев

Эпоха Мао: Часть вторая

#КНР, #история
До «Большого скачка» стратегия КПК была понятна. Коммунизм — это единый исторический процесс, в котором разные страны проходят стадии перехода, ориентируясь на более развитый СССР. В этом смысле СССР воспринимался как образец, а сталинская модель индустриализации — как верный механизм модернизации, который нужно лишь адаптировать к местным условиям.
После антисталинского разворота КПСС логика международного коммунистического движения дала трещину. Если прежняя модель объявляется ошибочной, возникает вопрос: что считать правильным путём развития? Ответа на этот вопрос в политике КПСС не появилось. XXII съезд и третья программа КПСС не стали развитием марксистско-ленинской теории. Это создало идеологическую неопределённость.
Для Китая же это означало необходимость самостоятельной выработки пути к коммунизму. Возникает концепция опоры на собственные силы — не как лозунг, а как практическая необходимость.
Внутри Китая к этому времени уже существовал опыт быстрых экономических преобразований. После революции страна смогла значительно увеличить производство зерна и ликвидировать хронический голод. Промышленность развивалась высокими темпами, создавались основы индустриальной системы, формировалась инженерная, техническая и кадровая база. Казалось, что дальнейшее развитие возможно в виде скачка.
Мао выдвигает лозунг «Большого скачка». Его логика заключалась не просто в экономическом росте, а в попытке радикально изменить саму структуру общества, быстро миновать переходный период и сформировать общество первой фазы коммунизма за счёт мобилизационных, политических и экономических мероприятий.
Центральным элементом «Большого скачка» стали народные коммуны.
Коммуна представляла собой не просто хозяйственную единицу типа колхоза. Это была попытка объединить все стороны жизни в чём-то вроде прообраза Марксовой ассоциации тружеников — производство, управление, социальные функции, образование и даже элементы обороны — в единой систему. Производственные бригады внутри коммун занимались непосредственным трудом и распределением ресурсов. Почти всё сельское население страны оказалось включено в эту структуру. Коллективная организация труда и жизни должна была стать основой ускоренного перехода к новому общественному строю.
Первые результаты выглядели большим успехом. Как говорится, не читайте Яременко, почитайте для понимания «Очерки о Цилиине». Промышленное производство росло быстрыми темпами, особенно в тяжёлой индустрии (за два года более чем в три раза!). В рамках мобилизационной модели экономика демонстрировала, действительно, резкий скачок. Это укрепляло уверенность в правильности выбранного курса.
Но уже на этом этапе возникли внутренние противоречия. Быстрое перераспределение ресурсов в пользу промышленности неизбежно влияло на сельское хозяйство. Экономическая система теряла оптимальное соотношение между секторами, необходимое для её сбалансированного развития.
Дополнительным фактором стали природные катастрофы. Засухи, наводнения и тайфуны конца 1950-х — начала 1960-х годов нанесли серьёзный удар по сельскому хозяйству Китая. В условиях, когда народные коммуны только налаживались, это привело к серьёзным трудностям с продовольствием.
В итоге в конце 1960 года, то есть через два года, Мао свернул «Большой скачок», планы пятилетки были скорректированы, были признаны ошибки в оценке возможностей экономики.
Таким образом, «Большой скачок» оказался одновременно попыткой ускорения развития и источником структурных дисбалансов. Его оценка не может быть сведена ни к успеху, ни к провалу в чистом виде. Это была радикальная политика, которая показала как успехи, так и неготовность китайского сельского пролетария к подобным, довольно высоким, социальным формам коллективистской организации.
На этом фоне особенно важно, что к концу этого периода Китай завершил один из ключевых процессов — полную коллективизацию сельского хозяйства и национализацию промышленности. Это означало формирование новой системы собственности и управления, которая стала основой дальнейшего развития страны. И именно эта база, а не отдельные краткосрочные показатели, определила дальнейшую траекторию развития Китая.
«Большой скачок» — не изолированный эпизод. Он быстро перешёл в более широкую политико-идеологическую динамику, которая определила весь последующий период вплоть до конца эпохи Мао Цзэдуна. Речь идёт о внутреннем конфликте внутри самой партии и о том, как КПК пыталась заново определить суть первой фазы коммунизма.
После первого года «Большого скачка» стало очевидно, что мобилизационная модель имеет пределы роста. Экономика, основанная на массовом энтузиазме и административном объединении хозяйственных единиц, столкнулась с необходимостью корректировки. Одновременно усилилось давление внешних факторов — от разрыва с СССР до международной изоляции и экономической блокады. Однако важно, что даже в этот сложный период не произошло отказа от самой цели коммунистического строительства. Произошла не смена строя и концепции. Китай продолжал двигаться в рамках общественной собственности, но менял механизмы управления, масштаб административных единиц, способы распределения. Это выражалось, например, в переходе от чрезмерно крупных коммун к более мелким производственным структурам, что должно было повысить эффективность и снизить напряжение в системе распределения.
Эта корректировка показывает способность к самокритике и гибкости. Но даже признавая ошибки, руководство страны не отказывалось от исходной цели коммунизма. Такой подход отличал китайский путь от более резких политических поворотов, где изменения часто означали отказ от коммунизма.
Параллельно с этим усиливался политический конфликт внутри КПК. Спор о темпах и методах строительства коммунизма перерастал в борьбу за интерпретацию марксистской теории, тактики и стратегии. Одни группы настаивали на более постепенной модели развития, другие — на ускорении революционного процесса. Этот конфликт не был чисто теоретическим: он напрямую определял распределение власти и контроль над экономической политикой.
Именно в этой логике следует понимать дальнейшую радикализацию, которая привела к «Культурной революции». Она стала не отдельным событием, а продолжением попытки решить те же фундаментальные вопросы: насколько быстро можно менять общество и какие формы организации считаются допустимыми в переходный период.
Изучая период Мао Цзэдуна, мы должны помнить несколько моментов.
Во-первых, Мао Цзэдун — это не китайский Ленин или Сталин, КПК — это не ВКП(б), а Китай — это не Россия. Очень часто подобная мысленная параллель только путает. Мао Цзэдун — его стиль, авторитет и место в системе партийного руководства были совсем не похожи ни на ленинские, ни на сталинские. Мао был скорее мудрецом, вдохновителем, чем управленцем, руководителем, рулевым. По своему авторитету он безусловно стоял над партией, общался напрямую с народом и был им обожаем. КПК была во много раз более рыхлой и демократичной организацией, чем ВКП(б), а китайское общество — крайне отсталым. Китайский пролетариат был гораздо менее образованным, а про крестьянство и говорить нечего.
Во-вторых, читая буржуазные и советские тексты про «ужасы» Культурной революции и Большого скачка мы должны держать в голове не только желание авторов опорочить политику Мао, но и то, что социальные потрясения того периода для китайского общества того образца не были никакими потрясениями. Китайцы всегда жили очень тяжёлой жизнью, страдая от произвола, голода, крайней нищеты, поэтому те факты и недочёты политики Мао, которые преподносят современным обывателям как ужасы, для той эпохи были лишь огрехами и мелкими недостатками. Иными словами, даже если принять за чистую монету всё, что написано о Китае 1960 — 1970-х годов, то всё равно китайцы жили лучше и с меньшими потрясениями, чем в 1950-е и, тем более, до революции.
В-третьих, Мао как стратег и революционер пытался решить беспрецедентную историческую задачу: предотвратить перерождение коммунистического государства и не допустить реставрации капитализма. И ему это удалось!
Для понимания позиции Мао необходимо принять главный страх. Наблюдая за процессами в КПСС после XX съезда он пришел к выводу, что СССР предал идеалы марксизма и переродился в «социал-империалистическое» государство, партийная номенклатура оторвалась от народа и фактически реставрировала капиталистические отношения под вывеской социализма. Мао считал, что после победы революции классовая борьба не заканчивается. Главная угроза социализму исходит не извне, а изнутри — от людей, идущих по капиталистическому пути, засевших в самом партийном аппарате. Культурная революция задумывалась как массовое революционное движение, способ заставить партийную бюрократию подчиняться народу, который, в свою очередь, слушался самого вождя.
Ключевые тезисы «Культурной революции» состояли в следующем.
Внутри самой КПК сформировался слой людей, идущих по капиталистическому пути: партфункционеры, бюрократы, такие как Лю Шаоци и Дэн Сяопин. Культурная революция объявлялась превентивной войной против этой внутренней угрозы. Классовая борьба продолжается на первой фазе коммунизма. Отсюда лозунг «Не забывайте о классовой борьбе» был главным императивом эпохи. Мао призвал молодежь (хунвэйбинов) и рабочих к пробуждению в них беспрецедентной массовой демократии, когда народ сам, снизу, очищает партию от предателей.
Движение было направлено на уничтожение «старых идей, старой культуры, старых обычаев и старых привычек». Это оправдывалось необходимостью создания абсолютно нового, чистого пролетарского сознания.
Если рассматривать итоги периода Мао в целом, становится очевидно, что Китай сумел сформировать устойчивую индустриальную и научно-техническую базу. Были созданы ключевые отрасли тяжёлой промышленности, обеспечена энергетическая и транспортная инфраструктура, заложены основы оборонной и аэрокосмической промышленности. Страна, которая в середине XX века была отсталой аграрной, к концу жизни Мао Цзэдуна уже обладала признаками сильной индустриальной страны, стала космической и ядерной державой.
Особое значение имело развитие человеческого капитала. Ликвидация массовой неграмотности и подготовка миллионов специалистов стали фундаментом для дальнейшего экономического роста. Даже при всех внутренних противоречиях система образования и кадровой подготовки обеспечила стране способность к технологическому усложнению.
Мао Цзэдун рассматривал развитие как процесс проб и ошибок (что верно только для стихийного развития). Он не воспринимал ошибки как окончательное поражение, а скорее как часть движения вперёд. В этом проявлялась логика постоянного эксперимента, где политические решения часто принимались в условиях ограниченной теоретической определённости.
Эта особенность объясняет как масштаб достижений, так и глубину кризисов. С одной стороны, именно такая модель позволила быстро мобилизовать ресурсы и провести индустриализацию и коллективизацию. С другой — она же создавала риск перегибов, когда политическая воля опережала экономическую устойчивость.
Если же смотреть на долгосрочный результат, то именно маоистский период создал фундамент, на котором позже возник китайский экономический рост конца XX века и начало XXI века. Индустриальная база, система управления, образовательный потенциал и инфраструктура — всё это было сформировано именно в этот период.
Поворот, связанный с реформами Дэн Сяопина, не означал отрицания этого наследия. Он означал изменение метода развития при сохранении уже созданной базы. Китайская модель после Мао стала более рыночной по форме, но не возникла на пустом месте — она опиралась на структуру, созданную в предыдущие десятилетия.
В этом смысле весь маоистский период можно рассматривать как этап форсированного формирования государственно-индустриального каркаса страны. Его противоречивость не отменяет его системной роли и сегодня.
https://prorivists.org/china-revolution-stages/

О РАБАХ КАПИТАЛА

Заметил, что люди рассуждающие "как лучше", как нам спастись не выходя за рамки капиталистической парадигмы, совершают одну и ту же фатальную ошибку. Они предполагают за капиталистической элитой возможность свободного выбора пути развития, в то время, как политическая воля у буржуазных элит может проявляться тогда и только тогда, когда у них есть общий страшный враг - коммунизм. И направлена эта воля может быть только в одном направлении, на победу в противостоянии с этим главным врагом.
Во всех остальных случаях, капиталисты вынуждены безвольно и послушно следовать актуальным интересам капитала, которые заключаются в его безудержном росте. Здесь и сейчас, любой ценой. Когда придет время, то ради этого, они будут "плакать, колоться, но продолжать есть кактус", т.е. ужасы былых массовых убийств и любых других преступлений против человечества, просто померкнут, перед последствиями отчаяния капитала, достигшего пределов роста в глобальном масштабе.
Причем, даже если многие, а может и большинство буржуев вдруг ясно осознают жуткие последствия своей деятельности, в том числе и для самих себя, и захотят свернуть с гибельного пути, то все равно ничего не смогут с этим сделать, вынужденные следовать по прежнему маршруту, вместе с толпой себе подобных.
В последнее время, уже даже люди совсем не интересующиеся политикой, стали замечать, что наша власть не только старательно "косплеит" царскую РИ, но и столь же тщательно повторяет все ее ошибки, приведшие некогда к триумфальной победе народа в 1917 году.
Казалось бы, вся власть находится сейчас в руках буржуев и они могут позволить себе делать все, что только захотят. Но, они с упорством, достойным лучшего применения, радостно маршируют прямо в ад, и тащат туда за собой весь мир.
Ответ на эту загадку очень прост, все дело в том, что действия буржуев жестко запрограммированы самой природой капитала. Не столько капитал служит интересам буржуев, сколько буржуи вынуждены служить интересам капитала. Причем, чем больше капитал, тем он сильнее, тем меньше он служит буржуям, тем больше они служат ему, постепенно превращаясь в полных и окончательных рабов капитала.
Заканчивается этот процесс, естественным путем, неизбежным коллапсом капиталистического мира, проявляющегося, в его финальной стадии, тотальными войнами всех против всех, массовыми убийствами населения, в том числе и в своих собственных странах, и гибелью, в конечном счете, почти всех обитателей планеты Земля (при их пассивной позиции "лишь бы не было войны", конечно, а вот революция может многих спасти.

ПОЧЕМУ КАРЛ ЛИБКНЕХТ НЕ СТАЛ НЕМЕЦКИМ ЛЕНИНЫМ?

#история В городе Лейпциге 13 августа 1871 года родился Карл Пауль Фридрих Август Либкнехт… Говорят, что История не терпит сослагательного наклонения. И это верно — что толку во всех «если бы», коль скоро невозможно проверить, что последовало бы за их осуществлением. И тем не менее в процесс знакомства с его биографией, которая неотделима от истории левых движений Германии, это самое «если бы» настойчиво не то что приходит — бесцеремонно лезет в голову! Если бы сделать немного не так, если бы действовать чуть умнее, чуть быстрее, чуть настойчивее, чуть бескомпромисснее… Кто знает, как обернулась бы история, если бы ноябрьская революция 1918 года в Германии стала революцией социалистической? Ведь это же почти произошло: и Советы были, и красные флаги, и массы революционных рабочих, матросов, солдат, поднимающие эти флаги! А там, глядишь, и другие европейские страны пошли бы вслед за Россией и Германией. И не было бы Гитлера и ужасов нацизма, а Либкнехт стал бы немецким Лениным… Но нет. История не терпит сослагательного наклонения. Она лишь даёт уроки — тем, кто готов у неё учиться. И поражение может быть уроком даже более полезным, чем иная победа. Так чему же учит нас жизнь и смерть Карла Либкнехта? Попробуем понять. Итак, в городе Лейпциге 13 августа 1871 года родился Карл Либкнехт. Его отец, Вильгельм Либкнехт, тоже был известным в Германии деятелем рабочего движения, соратником и другом Карла Маркса. Собственно, именно в честь Маркса и был назван его сын Карл. По иронии судьбы Вильгельм Либкнехт был одним из основателей Социал-демократической партии Германии. Той самой партии, по приказу лидеров которой будет убит его сын… Но это случится гораздо позже, а тогда партия была основана как организация рабочая и, разумеется, марксистская. И само собой разумеется, что властям (а властью в Пруссии в то время был не столько ее король, впоследствии германский император Вильгельм I, сколько Отто фон Бисмарк) она не нравилась совершенно и абсолютно. Тем более что ее лидеры, Вильгельм Либкнехт и Август Бебель, еще и позволяли себе выступать с антивоенных (тогда речь шла о франко-прусской войне) позиций. За что и были обвинены в измене и отправлены в тюрьму, даром что оба были депутатами парламента. В общем, детство Карла Либкнехта вряд ли было спокойным, да и обеспеченным тоже. Тем более что в 1878 году, после двух покушений на императора Вильгельма, якобы связанных с деятельностью социал-демократов, партию запретили, издав закон под говорящим само за себя названием «Закон против вредных и опасных стремлений социал-демократии», и она перешла на нелегальное положение. Отмена закона против социалистов последовала лишь в 1890 году, и в этом же году Карл поступил на факультет права и экономики Лейпцигского университета. Уже в университете он стал членом марксистского кружка, посещал рабочие собрания, на которых выступал его отец. По окончании же учебного заведения — в связи с переездом семьи в Берлин это был уже один из берлинских университетов, получив степень кандидата юридических наук, был призван в армию. Сказать, что увиденное там ему не понравилось, означало бы изрядно приуменьшить степень возмущения молодого человека. Прусская, а затем германская армия всегда держалась на дисциплине, под которой понималось безоговорочное, бездумное и даже в какой-то степени механическое подчинение высшим чинам. Что, кстати, и тогда, и потом периодически выходило немцам боком — солдаты-то в итоге получались дисциплинированные, но и безынициативные. Понятно, что вколотить такое подчинение можно было исключительно жестокой и тупейшей муштрой… В общем, из армии Карл Либкнехт вышел убежденным антимилитаристом, уже не только в поддержку позиции своего отца, но и в силу собственного опыта. В 1900 году, на заре нового, XX века в жизни Карла случились три важных события. Во-первых, он вступил в Социал-демократическую партию. К тому времени она уже была широко представлена в парламенте, а значит, членство в ней стало не только не опасно, но и в какой-то степени даже полезно для карьеры. Да и многие старые ее члены «устали» от борьбы — надо же, дескать, и для себя когда-то пожить! В связи с этим в партии все шире распространялись идеи так называемого ревизионизма. Ревизии, то есть пересмотру, собирались подвергать ни много ни мало, а учение Маркса. Само по себе это криминалом не было ни тогда, ни сейчас — в конце концов, это же не Священное Писание, не религиозная догма, и новый опыт, полученный в новых исторических условиях, может и должен обогащать его — но ревизионисты во главе с Бернштейном пересматривали его таким образом, что искажался сам смысл марксизма. Классовая борьба объявлялась ненужной и устаревшей, революция — нежелательной, а всех целей якобы можно было достичь при помощи постепенных реформ. Карл Либкнехт сразу же по вступлении в партию повёл с этими воззрениями беспощадную борьбу. Кстати, именно за эту борьбу, в которой они были соратниками и единомышленниками, его очень ценил Владимир Ильич Ленин. В этом же году Карл женился, а 7 августа его и весь рабочий класс Германии постигла тяжелая утрата — умер его отец, Вильгельм Либкнехт. Хоронили «изменника родины» 150 тысяч человек, траурная процессия шла по берлинским улицам в течение пяти часов. В первые годы XX века Карл Либкнехт занимался партийной и адвокатской работой, но последняя также была подчинена интересам дела. Так, например, в 1904 году он был защитником на процессе в Кёнигсберге по обвинению девятерых немецких социал-демократов в действиях против «дружественного государства». Государством этим была Россия, нежная «дружба» с которой не помешает кайзеру через десять лет объявить ей войну, а действия заключались в помощи русским революционерам, живущим в германской эмиграции, в печати и доставке на родину нелегальной литературы. В результате блестящей защиты Либкнехта все девять по основному обвинению были оправданы. Кроме того, занимался он и созданием молодежной социал-демократической организации, справедливо полагая, что тем, за кем идет молодежь, принадлежит будущее. Ну и, разумеется, Либкнехт ни на минуту не прекращал антивоенной агитации. В 1907 году вышла его книга «Милитаризм и антимилитаризм», в которой он анализировал существо милитаризма с марксистских позиций и обосновывал необходимость борьбы с ним как одной из форм классовой борьбы. Примечательно, что противники книги нашлись, и в немалом количестве, и в самой Социал-демократической партии, которая со временем становилась всё менее революционной, все менее рабочей и все менее марксистской. В частности, был среди противников и некто Густав Носке. Запомним это имя… И, разумеется Либкнехт был обвинен за эту книгу в государственной измене, причем по инициативе германского военного министра. Судили его в родном для него Лейпциге, на том же самом месте, где когда-то судили за антивоенную пропаганду его отца. Приговор — полтора года заключения. И даже оставаясь в тюрьме, он был избран депутатом прусского ландтага — регионального парламента! А в 1912 году он стал и депутатом рейхстага. На тех выборах Социал-демократическая партия, декларировавшая антивоенную позицию, получила небывалый для себя результат — 110 мандатов из 397. Первая мировая война приближалась, и все это чувствовали. Именно в рейхстаге 18 апреля 1913 года Карл Либкнехт произнес речь, в которой обвинил компанию «пушечного короля» Круппа в подкупе правительственных чиновников, которые выдавали ему военные секреты, затем использовавшиеся в коммерческих целях, а также закупали продукцию крупповских заводов по завышенным ценам — даже более высоким, чем те, по которым она шла на экспорт. Разразился крупный скандал, последовал судебный процесс. Судили, разумеется, «стрелочников», сам Крупп был слишком крупной фигурой, чтобы предстать перед правосудием. Кроме того, момент общественного возмущения не был использован руководством социал-демократов для борьбы против военных приготовлений, которые шли уже в Германии полным ходом. 28 июля 1914 года война началась. 1 августа Германия, объявив войну России, вступила в нее. А 4 августа в рейхстаге шло голосование по вопросу о военных кредитах. Вопреки позиции Либкнехта и левого крыла партии было принято решение поддержать законопроект. В этот день Либкнехт, единственный раз в жизни, подчиняясь ложно понятой партийной дисциплине, отступил от своих убеждений: он, убежденный антимилитарист, отдал свой голос за милитаристский закон. И в этот же день тем в Социал-демократической партии Германии, кто еще не предал рабочее дело, стало ясно, что её как партии марксистской, как партии революционной более не существует. Но… другой-то левой партии, в отличии от России, где Ленин с 1903 года выковывал партию большевиков, в Германии не существовало! Либкнехт понял свою ошибку и развернул широкую антивоенную агитацию среди рабочих, а 2 декабря 1914-го он, один-единственный во всем рейхстаге, голосовал против военных кредитов. И в результате оказался исключен из социал-демократической фракции рейхстага. А в 1915 году он был призван в армию — незаконно, так как депутаты рейхстага призыву не подлежали. Впрочем, оружия он в руки всё же не взял — служил в рабочем батальоне, копал окопы и в промежутках умудрялся ездить в Берлин для участия в заседаниях парламента. Разумеется, и в армии Либкнехт продолжал антивоенную и революционную агитацию. Однако невыносимые условия подорвали здоровье уже немолодого человека, и вскоре он был по болезни отправлен в госпиталь в Берлине. В январе 1916 года Карл Либкнехт и Роза Люксембург создают — пока еще в составе Социал-демократической партии — группу «Спартак». Группу, которая могла и должна была стать немецким подобием партии большевиков в России. Должна была — но не успела. Слишком долго немецкие коммунисты пребывали в иллюзии единства с социал-демократами, слишком поздно пошли на размежевание… 1 мая 1916 года спартаковцы организовали в Берлине антивоенную демонстрацию. На ней Либкнехт был схвачен и обвинен — в очередной раз — в государственной измене. Приговор — два с половиной года в тюрьме. Несколько позже была арестована и Роза Люксембург. Пока они находились в заключении, Социал-демократическая партия раскололась: часть ее бывших низовых организаций составили новую партию под названием Независимая социал-демократическая партия Германии. Группа «Спартак» вошла в нее, поскольку в СДПГ в результате осталось только ее правое крыло, с которым спартаковцам было совсем уж не по пути. Но и в новой партии верховодили бывшие центристы во главе с Каутским. Германия проигрывала войну, в народе зрели революционные настроения. В попытке умиротворить недовольных была объявлена амнистия, и 23 октября 1918 года Либкнехт был освобожден. Впрочем, успокоить народ не удалось. Германская империя доживала последние дни. 29 октября 1918 года в портовом городе Киле вспыхнуло восстание матросов немецкого военного флота, который, чтобы выторговать лучшие условия мира, планировали отправить в самоубийственную атаку против англичан. Правительство отправило в Киль одного из лидеров социал-демократов Густава Носке как представителя «рабочей партии». Где он, как «товарищ из центра», благополучно возглавил местный Совет и сделал на этом посту всё, чтобы восставшие не смогли оказать действенного сопротивления посланным на подавление революционных выступлений войскам. И восстание в Киле захлебнулось в крови… Впрочем, революцию было уже не остановить: 9 ноября 1918 года массы берлинских рабочих вышли на улицы. Кайзер бежал в Голландию, Германия стала республикой. Вот только вопрос в том, какой именно республикой? Либкнехт и его сторонники утверждали, что социалистической. Социал-демократы — что «демократической»… в их понимании. Вот тогда-то и сказалось отсутствие в Германии собственно коммунистической партии: новое правительство сформировали правые социал-демократы из СДПГ и центристы из НСДПГ. От спартаковцев в него было предложено войти только Либкнехту. Понимая, что в этом правительстве он ничего решать не будет, тот отказался от предложенной «чести». Группа «Спартак» вышла из состава НСДПГ и была преобразована в «Союз Спартака», а 30 декабря 1918 года — в Коммунистическую партию Германии. Но момент для взятия власти был уже упущен. Созданное рабочими Советами правительство социал-демократа Эберта сговорилось с армейским командованием, к Берлину стягивались военные подразделения. Но они в тот момент не пригодились: 16 декабря Первый общегерманский съезд Советов, на котором большинство составляли делегаты от СДПГ, постановил созвать Национальное собрание и после выборов прекратить деятельность Советов. Советы в Германии покончили жизнь самоубийством. Впрочем, армия пригодилась позже… В январе 1919 года правительству социал-демократов, из которого к тому времени вышли представители НСДПГ, удалось спровоцировать берлинских рабочих на революционные выступления. Коммунисты понимали, что момент для восстания неудачен: не было оружия, почти не было сочувствующих в армии, но главное — не было организации, всё происходило стихийно, на волне народного возмущения контрреволюционными действиями «революционного» правительства. Но они не могли и бросить рабочих в решающий момент — им бы этого никогда не простили… Восстание было подавлено — вот когда пригодились заблаговременно стянутые к столице армейские части! Газета социал-демократов «Форвертс», главным редактором которой был когда-то Вильгельм Либкнехт, главный печатный орган партии социал-демократов, одним из основателей которой он был, напечатала объявления о награде за голову его сына — 100 тысяч марок. 15 января 1919 года Карл Либкнехт и Роза Люксембург были схвачены и убиты. Либкнехта сначала ударили прикладом по голове, а затем убили выстрелом в спину якобы при попытке к бегству. Организатором убийств стал всё тот же Густав Носке. Говорят, что, соглашаясь на это, он произнёс: «Должен же кто-то быть кровавой собакой». Так его и запомнила история — «кровавой собакой»… Однако дело было сделано: социалистическая революция в Германии не состоялась, Карл Либкнехт не стал немецким Лениным. В чём же уроки этой несостоявшейся революции? На мой взгляд, их три. Первый — невозможна никакая революция без дисциплинированной, организованной революционной партии. Любое стихийное, неорганизованное выступление или будет подавлено, или его результатами воспользуются совсем не так, как это видится самим выступающим. В лучшем случае выйдет переворот, в худшем — кровавая бойня. Второй — такая партия не может быть создана в краткий срок, это дело долгое и трудное, занимающее годы. Если ее нет или она слаба — от выступлений, тем более вооруженных, лучше воздержаться, а тот, кто на таковых настаивает, — или дурак, или провокатор. И третий — в создании такой партии нельзя идти на компромиссы по принципиальным вопросам. Если по такому вопросу есть или возникли разногласия — необходимо размежёвываться. В противном случае «союзники» в решающий момент могут перехватить управление и навязать ошибочные решения, ведущие к непоправимым последствиям. И сегодня эти уроки ничуть не менее актуальны, чем сто лет назад. https://regnum.ru/news/society/2463643.html

ЕДА НА ВЫБРОС

Вы когда-нибудь видели, как ночью к мусорным контейнерам у супермаркета подходят люди? Не бомжи — обычные люди. С пакетами в руках. Это происходит по всему миру: в Москве, Берлине, Нью-Йорке, Шанхае. Они достают из баков йогурты, хлеб, овощи — еще не просроченные, иногда с истекающим через два дня сроком. Уносят домой, оглядываясь по сторонам, будто совершают преступление.
Каждый день в мире выбрасываются тонны еды. Продукты с истекающим сроком, «некондиция» — кривые огурцы, слишком мелкие помидоры. «Пересортица». Магазины и сетевые гиганты предпочитают уничтожить, нежели отдать даром. Почему капитализм, который научился производить еду в невиданных доселе количествах, не может ее нормально распределить? Почему он предпочитает выбрасывать, а не кормить?
Ответ — в логике товара, прибыли и страха перед «халявой». Представьте себя менеджером крупного супермаркета. К вам приходит поставщик йогуртов. Срок годности — четырнадцать дней. На полке они стоят семь. На восьмой день вы обязаны их убрать — по закону, по внутренним правилам сети, по санитарным нормам. Дальше продавать нельзя. Что с ними делать? Вариант А: отдать бесплатно пенсионерам, волонтерам, приютам, просто прохожим. Вариант Б: выбросить.
Капиталист выбирает вариант Б. И вот почему.
Во-первых, страх перед «развращением» потребителя. Если люди узнают, что после восьмого дня йогурты можно получить бесплатно, они перестанут покупать их за деньги. Зачем платить сто рублей сегодня, если через неделю те же йогурты отдадут даром? Капиталист теряет прибыль. Причем теряет не на просрочке — ее он уже и так списал. Он теряет на текущих продажах. Потребитель, привыкший к бесплатному, перестает быть потребителем в рыночном смысле. Он выпадает из системы «деньги — товар». В некоторых европейских странах, где фудшеринг легализован, супермаркеты жалуются: покупатели специально ждут вечера, чтобы забрать бесплатный хлеб, вместо того чтобы платить за него утром. Капиталист видит в этом прямую угрозу.
Во-вторых, логистика и издержки. Отдать еду бесплатно — это не «просто поставить коробку у выхода». Нужно организовать хранение: просрочка не может лежать рядом со свежим товаром. Нужна сортировка. Нужна транспортировка. Нужно заключить договоры с благотворительными фондами. Нужно отвечать за безопасность: вдруг кто-то отравится продуктом, который простоял лишние сутки без холодильника? Уничтожение — проще и дешевле. Мусоровоз приезжает по расписанию. Никаких договоров, никакой ответственности, никаких дополнительных затрат. Раздача стоит денег. Выброс — ничего.
В-третьих, налоги и бухгалтерия. Во многих странах, включая Россию, списание просроченных продуктов позволяет компании уменьшать налогооблагаемую базу. Уничтоженный товар — это подтвержденный расход. А отданная бесплатно еда — это не расход, а упущенная выгода. Плюс еще и НДС нужно как-то учитывать: если товар передан безвозмездно, налоговая может посчитать это реализацией и доначислить налог. Бухгалтерам проще оформить акт уничтожения, чем связываться с благотворительностью и последующими проверками.
В-четвертых, защита от судов. Если вы отдадите бабушке йогурт, срок годности которого истекает через два дня, а она съест его на пятый и отравится, — кто виноват? Магазин. Даже если на йогурте был штамп с датой. Даже если бабушку предупредили. Адвокаты потерпевшей найдут, за что зацепиться. Репутационный ущерб, судебные издержки, компенсации — всё это ляжет на компанию. А если вы выбросили йогурт, а бабушка достала его из помойки и отравилась — магазин не при чем.
Так и получается: капитализм выстроил целую систему стимулов, в которой уничтожить — выгодно, а отдать — накладно и рискованно. Либеральные экономисты скажут: «Это просто несовершенство рынка. Надо принять законы, обязать магазины отдавать еду, и проблема решится». Но проблема не в «несовершенстве». Она в самой природе товарного производства. Капитализм производит не для того, чтобы накормить людей. Он производит для того, чтобы получить прибыль. Еда в супермаркете — это товар, а во вторую очередь продукт питания.
У товара две стороны. Потребительная стоимость — то, что можно съесть, надеть, использовать. И меновая стоимость — то, за сколько это можно продать, то есть количество общественно необходимого труда, овеществленного в товаре и выраженного в деньгах. И для капиталиста потребительная стоимость важна ровно постольку, поскольку она является носителем меновой стоимости. Если товар нельзя продать за деньги, его потребительная стоимость становится капиталисту не нужна. Он ее уничтожает.
Йогурт можно съесть. Хлебом можно накормить голодного. Но если за них не платят — они подлежат уничтожению. Не потому, что менеджер супермаркета — садист. А потому, что он действует в логике системы, где цель — не насыщение, а извлечение прибыли.
При социализме этот абсурд исчезает, потому что меняется цель производства. Цель капиталистического производства — прибыль. Цель социалистического производства — удовлетворение потребностей людей. Если цель — прибыль, то йогурт с истекающим сроком уничтожается, потому что его нельзя продать. Если цель — потребности, то йогурт с истекающим сроком съедается, потому что он может утолить голод. При социализме потребительная стоимость продукта не отменяется фактом истечения срока меновой стоимости. Продукт не перестает быть едой только потому, что его нельзя продать за деньги.
Капитализм расточителен по своей природе, потому что для него ресурсы — это издержки, которые нужно минимизировать, а не общее достояние, которое нужно беречь.