Учителя и школьники осаждённого города
енинградцы покидают свои дома, разрушенные бомбёжкой.
85 лет назад, 8 сентября 1941 года началась блока́да Ленинграда немецко-финскими войсками, их союзниками во время Великой Отечественной войны. Длившаяся по 27 января 1944 г. Собственно же блокадное кольцо было прорвано 18 января 1943 г. Блокада продолжалась 872 дня, в ряде источников 871 день. В литературе и на памятниках встречается округление — 900 дней и ночей.
Посвящаю эти статьи памяти моих коллег, настоящих героев, —
учителей блокадного Ленинграда с их учениками.
Радость от первых побед под Москвой была огромна, но, конечно же, не могла долго поддерживать дух измождённых ленинградцев и особенно детей. В конце декабря 1941 года учитель истории Александра Николаевна Миронова записала в своём дневнике: «Дети ничем не интересуются, ничего не говорят. Кроме вопроса: “Скоро ли мы будем кушать?” — ничего не спрашивали. В 5 часов дня нашла мальчика в духовке на кухне, плакал, кричал, не хотел выходить, — здесь тепло». Из дневника старшеклассника Юры Рябинкина: «Дома не только ни куска хлеба (хлеба дают теперь на человека 125 г. в день), но и ни одной хлебной крошки, ничего, что можно съесть. И холод, стынут руки, замерзают ноги…». Борясь с голодом и авитаминозом, блокадники настаивали сосновые иголки на воде, ведь цинга шла рука об руку с дистрофией, а настой был шансом получить целительный витамин С.
Лера Игошева писала, как один из знакомых помогал им «своим изобретательством химика»: следуя его советам, в семье Леры готовили лепешки из клея декстрина, который отец доставал на работе. Его смешивали с хлебом, полученным по карточкам, и готовили. По словам девочки, еда из клея получалась хорошая. У научных работников отец Леры получил рецепт супа из корма для рыбок, который ещё можно было купить в зоомагазине. Городские птицы, погибшие от морозов, также употреблялись в пищу. Галя Зимницкая вспоминала, как бабушке повезло: она нашла на улице замёрзшего воробья. Воробей был ощипан и сварен с лавровым листом. Другая девочка упоминает, что отец, вернувшись с работы, рассказывал, как подкрепился там на завтрак жареными воробьями
Посвящаю эти статьи памяти моих коллег, настоящих героев, —
учителей блокадного Ленинграда с их учениками.
Радость от первых побед под Москвой была огромна, но, конечно же, не могла долго поддерживать дух измождённых ленинградцев и особенно детей. В конце декабря 1941 года учитель истории Александра Николаевна Миронова записала в своём дневнике: «Дети ничем не интересуются, ничего не говорят. Кроме вопроса: “Скоро ли мы будем кушать?” — ничего не спрашивали. В 5 часов дня нашла мальчика в духовке на кухне, плакал, кричал, не хотел выходить, — здесь тепло». Из дневника старшеклассника Юры Рябинкина: «Дома не только ни куска хлеба (хлеба дают теперь на человека 125 г. в день), но и ни одной хлебной крошки, ничего, что можно съесть. И холод, стынут руки, замерзают ноги…». Борясь с голодом и авитаминозом, блокадники настаивали сосновые иголки на воде, ведь цинга шла рука об руку с дистрофией, а настой был шансом получить целительный витамин С.
Лера Игошева писала, как один из знакомых помогал им «своим изобретательством химика»: следуя его советам, в семье Леры готовили лепешки из клея декстрина, который отец доставал на работе. Его смешивали с хлебом, полученным по карточкам, и готовили. По словам девочки, еда из клея получалась хорошая. У научных работников отец Леры получил рецепт супа из корма для рыбок, который ещё можно было купить в зоомагазине. Городские птицы, погибшие от морозов, также употреблялись в пищу. Галя Зимницкая вспоминала, как бабушке повезло: она нашла на улице замёрзшего воробья. Воробей был ощипан и сварен с лавровым листом. Другая девочка упоминает, что отец, вернувшись с работы, рассказывал, как подкрепился там на завтрак жареными воробьями
Блокадный паёк
Качество выдаваемого хлеба было ужасным, со всевозможными малосъедобными добавками (гидроцеллюлоза, молотые березовые ветки и т.п.). В своём дневнике 14-летняя Маруся Еремина упоминая, что хлеб сейчас нельзя заменить даже золотом, пишет: «…хлеб пекут очень плохой, но едим его…стараясь не проронить ни одной крошки этого “навозного кома”». Ещё с начала войны в Ленинграде существовал запрет на продажу крепких алкогольных напитков. Пиво оставалось в продаже до ноября 1941 года. Потом его, в числе других продуктов, выдавали по карточкам, учитывая пищевую ценность. Во время блокады пиво использовалось даже для детского питания, и мы не раз встречаем упоминание употребления пива в подростковых дневниках.
Беготня и шумная болтовня детей в школе давно прекратились. Слово «дистрофия» стало повседневным. По всей стране дистрофию называли «ленинградской болезнью». Учить и учиться было крайне тяжело: кружилась голова, слабела память, многим становилось трудно говорить. Из дневника Маруси Ереминой: «Слабость чувствуется ужасная, сильное головокружение, на уроке сидим как глупые, путаемся во всех мелочах»… Из дневника Леры Игошевой: «На занятия сейчас наплевать — совсем не занимаюсь, да и ни к чему». Однако многие юные ленинградцы считали для себя долгом чести учиться настолько достойно, как только могли. Вспоминаются рассуждения Майи Бубновой, которая, сидя вечером вместе с подругой, готовит уроки: «Пыхтим над образом Собакевича». И как же им было трудно не обращать внимания на описания еды: баранины с кашей, щей. Многие школьники отмечают, что с мучительным, болезненным вниманием прочитывают описания обедов в художественной литературе. И Майе с подругой тяжело, но подготовка домашнего задания продолжается… Учителя голодали так же, как и их ученики, при этом многие педагоги и ученики ещё помогали в качестве медсестёр, дружинников. Вязали тёплые вещи для фронта. Сдавали кровь для раненых… Поражаешься силе человеческого духа…
Не всем удавалось держаться, сохраняя человеческое достоинство. Многие школьники в своих дневниках вспоминали, что старшие дома стали гневливы, раздражительны. придирчивы, тщательно следили за членами семьи, как делится еда, поднимался скандал или бросались в слёзы из-за каждого мизерного куска пищи. Юра Рябинкин пишет: «Кем я стал? ...Не будет эвакуации, и всё же какая-то тайная надежда в глубине моей души. Если бы не она, я бы воровал, грабил, я не знаю, до чего дошёл бы. Только до одного я бы не дошёл — не изменил бы. Это я знаю твёрдо».
Иногда близкие или даже совсем не близкие люди, например, соседи, раскрывали себя с глубоко человеческой стороны. Тот же Юра пишет, как молодая красивая женщина, которую он прежде терпеть не мог за сытое благополучное существование (её муж занимал видное начальственное положение), каждый день приносила голодающим соседям по восемь сухарей, иногда и другие продукты: кусочек конины или растительное масло. Лера Игошева, когда случилась беда (у них с мамой украли продовольственные карточки), говорит, что мы «лучше узнали людей». Их знакомые, сами живущие со своего крошечного пайка, урывали частичку и для них. А «родной» дядя оказался равнодушным и бессердечным. Верующие полагали, что посланное — наказание божье. Маруся Еремина, деревенская девочка, учившаяся в Ленинграде, заключает: «За все свои капризы я достойно наказана богом».
Беготня и шумная болтовня детей в школе давно прекратились. Слово «дистрофия» стало повседневным. По всей стране дистрофию называли «ленинградской болезнью». Учить и учиться было крайне тяжело: кружилась голова, слабела память, многим становилось трудно говорить. Из дневника Маруси Ереминой: «Слабость чувствуется ужасная, сильное головокружение, на уроке сидим как глупые, путаемся во всех мелочах»… Из дневника Леры Игошевой: «На занятия сейчас наплевать — совсем не занимаюсь, да и ни к чему». Однако многие юные ленинградцы считали для себя долгом чести учиться настолько достойно, как только могли. Вспоминаются рассуждения Майи Бубновой, которая, сидя вечером вместе с подругой, готовит уроки: «Пыхтим над образом Собакевича». И как же им было трудно не обращать внимания на описания еды: баранины с кашей, щей. Многие школьники отмечают, что с мучительным, болезненным вниманием прочитывают описания обедов в художественной литературе. И Майе с подругой тяжело, но подготовка домашнего задания продолжается… Учителя голодали так же, как и их ученики, при этом многие педагоги и ученики ещё помогали в качестве медсестёр, дружинников. Вязали тёплые вещи для фронта. Сдавали кровь для раненых… Поражаешься силе человеческого духа…
Не всем удавалось держаться, сохраняя человеческое достоинство. Многие школьники в своих дневниках вспоминали, что старшие дома стали гневливы, раздражительны. придирчивы, тщательно следили за членами семьи, как делится еда, поднимался скандал или бросались в слёзы из-за каждого мизерного куска пищи. Юра Рябинкин пишет: «Кем я стал? ...Не будет эвакуации, и всё же какая-то тайная надежда в глубине моей души. Если бы не она, я бы воровал, грабил, я не знаю, до чего дошёл бы. Только до одного я бы не дошёл — не изменил бы. Это я знаю твёрдо».
Иногда близкие или даже совсем не близкие люди, например, соседи, раскрывали себя с глубоко человеческой стороны. Тот же Юра пишет, как молодая красивая женщина, которую он прежде терпеть не мог за сытое благополучное существование (её муж занимал видное начальственное положение), каждый день приносила голодающим соседям по восемь сухарей, иногда и другие продукты: кусочек конины или растительное масло. Лера Игошева, когда случилась беда (у них с мамой украли продовольственные карточки), говорит, что мы «лучше узнали людей». Их знакомые, сами живущие со своего крошечного пайка, урывали частичку и для них. А «родной» дядя оказался равнодушным и бессердечным. Верующие полагали, что посланное — наказание божье. Маруся Еремина, деревенская девочка, учившаяся в Ленинграде, заключает: «За все свои капризы я достойно наказана богом».
Линии фронта на 21 сентября 1941 г.
Жители блокадного Ленинграда набирают воду в пробоинах асфальта на Невском проспекте, появившихся в результате артобстрелов, декабрь 1941 г.
Блокада срывала с каждого маску, выявляя истинную Человеческую или, напротив, убогонькую, низменную суть каждого. Галя Зимницкая вспоминала, как к ней зашла мать двух девчушек. Принесла хлебные карточки и попросила выкупить по ним хлеб. За стояние в очереди предложила съесть «довесочки», которые иногда выдавались. Объяснила, что её муж, отец девочек, отнимает у детей весь хлеб и съедает всё сам. Прятать не удаётся, он находит и всё съедает, так что малышки обречены. А до войны он был таким заботливым и внимательным к детям. Валя Петерсон с болью рассказала, как в день прибавки хлеба, 25 декабря, её отчим съел весь хлеб, и свой, и её, и мамы, для них не оставив ни крошки. А дядя Миша, отчим Гали Зимницкой, напротив, спорил с её матерью, уговаривая, что он не будет весь свой паек съедать сам, ибо Гале нужно расти. Через несколько месяцев дядя Миша умер, Галя осталась жить…
Детские дневники, написанные в этих суровых страшных условиях, очень разные. Младшие школьники пишут в основном о двух вещах: о смертях близких и о еде. В этом отношении очень показательны дневники Тани Савичевой и Юры Утехина. Дневники старших школьников (14-17 лет), конечно, гораздо богаче по содержанию. Подростки размышляют над работой над собой, над тем, с какими собственными чертами характера надо работать, как быть Человеком! Они рассматривают в дневниках философские вопросы, рассуждают о сущности жизни, о смысле жизненных испытаний…
В свои 14 лет Лера Игошева писала:
«Какая я нехорошая, неблагодарная, жесткая. Но неужели я не смогу переделаться?»
<…>
«Голод — одно из страшных физических страданий. Как и другие физические страдания, его нельзя передать полностью на словах или в письме — его надо испытать. Это страшное чувство: хочется есть… Остальные чувства и мысли притупляются…»
Юра Рябинкин:
«Я осознал цену хлебной крошки, которые подбирал пальцем по столу. И я понял, хотя, может быть, и не до конца, свой грубый эгоистичный характер… Несчастья не закалили, а только ослабили меня…»
Боря Капранов:
«Придётся пройти суровую жизненную школу. Между прочим, это даже полезно, потому что, попадая потом в трудную обстановку, будем лучше понимать настроения людей».
Настроения в городе были разные. В этом отношении очень красноречивы дневники Майи Бубновой, комсорга 221-й школы. В блокадную осень 1941 года она, как и многие школьники Ленинграда, отправилась работать на производство, а в ноябре, когда начался учебный год, вернулась за парту. Девочка отмечает, что, работая в цехе, очень часто слышала от женщин такие разговоры:
«Меня немец не тронет, я не еврейка, а муж мой не коммунист», «если немцы придут, то увидишь, что почти все перейдут к ним… Перейдут потому, что рабочему всё равно, какая власть: что при советской власти работать, что при немце. При немце даже лучше, т.к. можно будет заработать да и купить что захочешь, безо всякой очереди».
Услышав подобные рассуждения, Майя негодовала: «Нажраться да напялить на себя всякое барахло — вот за что они продают родину». Надо ли говорить, что весьма скоро те, кто считал, что «под немцем» будет хорошо, и что немец их не тронет, вынуждены были переменить своё мнение. Подростки размышляют о высоких чувствах, о человеческом достоинстве. Лену Мухину волнуют вопросы любви и дружбы с мальчиками: «Ведь любить можно только одного, а помимо любви можно дружить со многими мужчинами». И это вперемежку между рассказами о бомбёжках и обстрелах. И, конечно, о хлебе. Нет ни одного детского дневника, где подробно не писалось бы о еде, о том, как её недостает, об ужасных очередях за хлебом. О том, как мучительно хочется есть… Лена Мухина, 17 лет, пишет: «Сейчас я перечла опять весь свой дневник. Боже, как я измельчала. Думаю и пишу только о еде…» И о своём долге советского Ученика: «Вот в том-то и мог бы проявиться мой патриотизм, что я, несмотря на трудности, наперекор всему прилагала бы все усилия к тому, чтобы хорошо учиться». Пишут о первой встрече со смертью, лицом к лицу, на улице или дома, или в госпиталях, где девочки работали санитарками, они так близко впервые увидели погибших. Сколько же ещё потом они наблюдали смертей!
А ещё дети той поры чрезвычайно много читали! В подростковых дневниках упоминаются книги, которые прочитываются в перерывах между бомбёжками, прямо под обстрелом, когда где-то рядом вылетают стёкла, в холодные и голодные вечера при свете тусклой керосиновой лампы… Перечень этих книг впечатляет:
А. Дюма, «Три мушкетёра», «Графиня де Монсоро», «Сорок пять»,
В. Гюго, «Девяносто третий год»,
Л. Толстой, «Война и мир»,
К. Фибих, «Хлеб Насущный»,
А. Беляев, «Властелин мира»,
произведения О. Уайлда,
«Дым» И. Тургенева,
Гончаров, «Обрыв»…
Детские дневники, написанные в этих суровых страшных условиях, очень разные. Младшие школьники пишут в основном о двух вещах: о смертях близких и о еде. В этом отношении очень показательны дневники Тани Савичевой и Юры Утехина. Дневники старших школьников (14-17 лет), конечно, гораздо богаче по содержанию. Подростки размышляют над работой над собой, над тем, с какими собственными чертами характера надо работать, как быть Человеком! Они рассматривают в дневниках философские вопросы, рассуждают о сущности жизни, о смысле жизненных испытаний…
В свои 14 лет Лера Игошева писала:
«Какая я нехорошая, неблагодарная, жесткая. Но неужели я не смогу переделаться?»
<…>
«Голод — одно из страшных физических страданий. Как и другие физические страдания, его нельзя передать полностью на словах или в письме — его надо испытать. Это страшное чувство: хочется есть… Остальные чувства и мысли притупляются…»
Юра Рябинкин:
«Я осознал цену хлебной крошки, которые подбирал пальцем по столу. И я понял, хотя, может быть, и не до конца, свой грубый эгоистичный характер… Несчастья не закалили, а только ослабили меня…»
Боря Капранов:
«Придётся пройти суровую жизненную школу. Между прочим, это даже полезно, потому что, попадая потом в трудную обстановку, будем лучше понимать настроения людей».
Настроения в городе были разные. В этом отношении очень красноречивы дневники Майи Бубновой, комсорга 221-й школы. В блокадную осень 1941 года она, как и многие школьники Ленинграда, отправилась работать на производство, а в ноябре, когда начался учебный год, вернулась за парту. Девочка отмечает, что, работая в цехе, очень часто слышала от женщин такие разговоры:
«Меня немец не тронет, я не еврейка, а муж мой не коммунист», «если немцы придут, то увидишь, что почти все перейдут к ним… Перейдут потому, что рабочему всё равно, какая власть: что при советской власти работать, что при немце. При немце даже лучше, т.к. можно будет заработать да и купить что захочешь, безо всякой очереди».
Услышав подобные рассуждения, Майя негодовала: «Нажраться да напялить на себя всякое барахло — вот за что они продают родину». Надо ли говорить, что весьма скоро те, кто считал, что «под немцем» будет хорошо, и что немец их не тронет, вынуждены были переменить своё мнение. Подростки размышляют о высоких чувствах, о человеческом достоинстве. Лену Мухину волнуют вопросы любви и дружбы с мальчиками: «Ведь любить можно только одного, а помимо любви можно дружить со многими мужчинами». И это вперемежку между рассказами о бомбёжках и обстрелах. И, конечно, о хлебе. Нет ни одного детского дневника, где подробно не писалось бы о еде, о том, как её недостает, об ужасных очередях за хлебом. О том, как мучительно хочется есть… Лена Мухина, 17 лет, пишет: «Сейчас я перечла опять весь свой дневник. Боже, как я измельчала. Думаю и пишу только о еде…» И о своём долге советского Ученика: «Вот в том-то и мог бы проявиться мой патриотизм, что я, несмотря на трудности, наперекор всему прилагала бы все усилия к тому, чтобы хорошо учиться». Пишут о первой встрече со смертью, лицом к лицу, на улице или дома, или в госпиталях, где девочки работали санитарками, они так близко впервые увидели погибших. Сколько же ещё потом они наблюдали смертей!
А ещё дети той поры чрезвычайно много читали! В подростковых дневниках упоминаются книги, которые прочитываются в перерывах между бомбёжками, прямо под обстрелом, когда где-то рядом вылетают стёкла, в холодные и голодные вечера при свете тусклой керосиновой лампы… Перечень этих книг впечатляет:
А. Дюма, «Три мушкетёра», «Графиня де Монсоро», «Сорок пять»,
В. Гюго, «Девяносто третий год»,
Л. Толстой, «Война и мир»,
К. Фибих, «Хлеб Насущный»,
А. Беляев, «Властелин мира»,
произведения О. Уайлда,
«Дым» И. Тургенева,
Гончаров, «Обрыв»…
Воспитательница ленинградского детского сада уводит детей в бомбоубежище.
Хлебная карточка блокадника
В декабре 1941 года Миша Тихомиров, сын школьных учителей, с восторгом отмечает, как на свой 15-й день рождения получил прекрасный подарок от родных: альбом для рисования и отлично изданную книгу «Античное и новое искусство» с роскошными репродукциями. Как паренёк радуется этому подарку в голодном и стылом городе! И школьники ещё переживают о том, как учатся, какие у них успехи. Лена Мухина со стыдом отмечает в декабре 1941 года, что совсем запустила геометрию, черчение, по алгебре за контрольную получила «плохо», по химии почти единица. Только по немецкому языку у неё хорошие оценки, и по истории… по литературе сочинение написала плохо. Дети переживали за свою учёбу, имея по 125 г. хлеба в день…
25 декабря у всех ленинградцев случился праздник: благодаря работе Дороги жизни, трассы, шедшей по льду Ладожского озера, хлебный паёк увеличили на 75 граммов! Теперь норма для служащих, в том числе и для учителей, а также для детей и иждивенцев составляла 200 граммов хлеба в день. Это, как и прежде, были самые низкие нормы питания в блокадном городе, все остальные (рабочие и фронтовики) получали больше. Ксения Владимировна Ползикова-Рубец записала в своём дневнике: «Это огромная радость для всех ленинградцев. Настроение сразу у всех поднялось. Люди от радости чуть не плачут. Теперь уже ничего не страшно». Подумайте только, плюс 75 граммов хлеба, и люди плачут от радости, и ничего им не страшно... Воистину, всё в наших жизнях познаётся в сравнении…
Из дневника Майи Бубновой:
«Какое счастье! Прибавили хлеба. Вместо 125 г. в день теперь получаем по 200 г. Как поднялось настроение, люди прямо воспрянули… Радость! Радость! Теперь хоть понемножку будут вливать в нас жизнь».
Лена Мухина:
«Какое счастье! Какое счастье! Мне хочется кричать во всё горло. Боже мой, какое счастье! Прибавили хлеб!»
А ещё школьники ходили в театр в это страшное время, и артисты, оставшиеся в осаждённом городе, находили в себе силы выступать перед публикой! Лена Мухина пишет, как 27 декабря 1941 года она посетила театр, смотрела «Дворянское гнездо». Удовольствие было огромным, но больше зимой не пойдет, уж очень тяжёлым является возвращение домой.
Наступал новый, 1942 год. Некоторые ленинградцы пытались устроить праздник, как могли, для своих детей. Будущий знаменитый художник Илья Глазунов, а тогда обычный ленинградский мальчик, оставил свои воспоминания о том, как мама устраивала ему ёлку в блокадном городе в 1942 году. Мама, обернув бутылку белой тканью, поставила туда ветку, повесив на неё несколько ёлочных игрушек и прикрепив разделённую на несколько частей свечку. Из соседних комнат шли родственники, тепло закутанные, опиравшиеся от истощения на палки, с измождёнными неузнаваемыми лицами. Все они начали плакать, глядя, как угасает пламя кусочков свечи… У Ильи Глазунова в блокаду, как и у многих, от голода умерли отец, мать и все близкие, кто остался в осаждённом городе. Самого Илью в конце марта 1942 года спас брат отца, академик военной медицины, который сумел договориться и вывезти мальчика по льду Ладожского озера.
25 декабря у всех ленинградцев случился праздник: благодаря работе Дороги жизни, трассы, шедшей по льду Ладожского озера, хлебный паёк увеличили на 75 граммов! Теперь норма для служащих, в том числе и для учителей, а также для детей и иждивенцев составляла 200 граммов хлеба в день. Это, как и прежде, были самые низкие нормы питания в блокадном городе, все остальные (рабочие и фронтовики) получали больше. Ксения Владимировна Ползикова-Рубец записала в своём дневнике: «Это огромная радость для всех ленинградцев. Настроение сразу у всех поднялось. Люди от радости чуть не плачут. Теперь уже ничего не страшно». Подумайте только, плюс 75 граммов хлеба, и люди плачут от радости, и ничего им не страшно... Воистину, всё в наших жизнях познаётся в сравнении…
Из дневника Майи Бубновой:
«Какое счастье! Прибавили хлеба. Вместо 125 г. в день теперь получаем по 200 г. Как поднялось настроение, люди прямо воспрянули… Радость! Радость! Теперь хоть понемножку будут вливать в нас жизнь».
Лена Мухина:
«Какое счастье! Какое счастье! Мне хочется кричать во всё горло. Боже мой, какое счастье! Прибавили хлеб!»
А ещё школьники ходили в театр в это страшное время, и артисты, оставшиеся в осаждённом городе, находили в себе силы выступать перед публикой! Лена Мухина пишет, как 27 декабря 1941 года она посетила театр, смотрела «Дворянское гнездо». Удовольствие было огромным, но больше зимой не пойдет, уж очень тяжёлым является возвращение домой.
Наступал новый, 1942 год. Некоторые ленинградцы пытались устроить праздник, как могли, для своих детей. Будущий знаменитый художник Илья Глазунов, а тогда обычный ленинградский мальчик, оставил свои воспоминания о том, как мама устраивала ему ёлку в блокадном городе в 1942 году. Мама, обернув бутылку белой тканью, поставила туда ветку, повесив на неё несколько ёлочных игрушек и прикрепив разделённую на несколько частей свечку. Из соседних комнат шли родственники, тепло закутанные, опиравшиеся от истощения на палки, с измождёнными неузнаваемыми лицами. Все они начали плакать, глядя, как угасает пламя кусочков свечи… У Ильи Глазунова в блокаду, как и у многих, от голода умерли отец, мать и все близкие, кто остался в осаждённом городе. Самого Илью в конце марта 1942 года спас брат отца, академик военной медицины, который сумел договориться и вывезти мальчика по льду Ладожского озера.
Жертва «Ленинградской болезни» — дистрофии
Вспоминала 14-летняя Галя Зимницкая своё маленькое домашнее чудо, случившееся в новый, 1942 год. Вначале ничто чудес не предвещало. Домашние выпили горячей воды и съели по крошечному кусочку хлеба, потом тихо разошлись по своим комнатам. Галя лежала в кровати и думала о довоенных новогодних радостях и хлопотах, о том, как на ёлку прежде вешали игрушки и сладости в ярких обёртках. На память пришли красивые длинные конфеты, которые вешали на ёлку из-за их эффектных фантиков. И эти конфеты с пастилой должны были лежать на шкафу в коробе с ёлочными игрушками! Галя вскочила… Бесценных, прекрасных конфет обнаружилось целых 15 штук. Каждому досталось по три конфеты! Удивление и радость старших были неописуемы. Все оделись и вновь сели праздновать, заварив последний чай. Пастила в конфетах совершенно высохла, превратившись в сухарики, но как же это казалось вкусно... Как было по-праздничному. И главным пожеланием друг другу были победы на фронте.
В оставшихся 39 ленинградских школах в январе 1942 года были каникулы. Январь стоял лютый, в иные дни термометр опускался ниже 30 градусов. Центрального отопления, воды и электричества в домах и учебных заведениях давно уже не было. Канализация не работала в подавляющем большинстве зданий. На весь огромный город лишь в 85 жилых домах ещё каким-то чудом действовал водопровод. Холод усиливался тем, что во многих помещениях давно повылетали стёкла, и окна были забиты фанерой, которая, естественно, плохо держала тепло. Предприятия, кроме оборонных и хлебопекарен, были остановлены. И теперь представьте, что в блокадном городе-фронте, где каждый день люди тысячами умирали от истощения (в декабре, например, погиб 52 881 человек, а за январь-февраль 1942 года — 199 187 человек), для детишек нашли возможность устроить… ёлки! Не все верили, что и дома будет хоть какое-то празднование Нового года. Юра Рябинкин пишет: «В эту новогоднюю ночь осиротеют новогодние игрушки… не будет для них ёлки, негде им будет показаться во всём своём блеске и наряде. Не до ёлки будет каждому человеку в Ленинграде в эту ночь». Однако город нашёл возможность создать детям праздник! Валя Петерсон записала 6 января 1942 года: «Сегодня была ёлка. И какая шикарная».
Вот о чём вспоминали школьники — участники одного из таких праздников: посередине зала была поставлена большая ёлка, красивая и пушистая, правда, без огней, электричества не было. Но ребята ею мало интересовались… Все ждали сладости и обед. Валя Петерсон рассказывала, как им показывали постановку «Овода», правда, было очень холодно, так что окоченели пальцы. Трудно было сосредоточиться на спектакле, всё время думалось об обеде. Температура воздуха в театре была минусовая, а артисты играли в летней одежде! Обед пришлось ждать, стоя на лестнице, где было ещё холоднее. Выдавали пакетики со сладостями по 250 граммов: печенье, курага и одна конфета или печенье, или же соевая конфета, два кусочка шоколада, миндаль. Подарок со сладким полагался только младшим школьникам, но для всех, и младших, и старших устраивался праздничный обед. Вот варианты меню из разных школ и для разных возрастов:
суп, мясной биточек, три ложки лапши;
суп, каша, хлеб;
суп с гречкой, котлета с макаронами;
суп, немного хлеба, маленькая котлетка, гарнир из пшена.
И для всех возрастов — десерт! Да, настоящий десерт, желе с двумя ягодками! Но представьте также, что билетов на ёлку на всех желающих не хватало. Билеты распределялись не только среди тех, кто ещё находил силы посещать школу, но также среди тех, кто уже не мог или не хотел этого делать. Какова же была боль ребят, кому билетов не хватило, и надежды, связанные с продуктовым подарком, были разрушены… Для старших ёлки устраивались в театре. Сначала спектакль, потом обед. Подумайте, спектакли для детей в блокадном городе-фронте! Дети и сами готовили к ёлкам спектакли и концерты. На каникулах можно было получить тарелку супа в школе, поэтому ученики приходили в школу за едой, заодно и репетировали. Что было очень ценно, за эти школьные супы не вырезали талон из продуктовой карточки, как и в учебные дни. Однако не всем ёлка принесла радость. Лера Игошева написала: «7-го была “ёлка”. “Додумались” — показали “Дворянское гнездо” — по Тургеневу. Морозили нас с 11 до 5, потом дали по тарелочке супа, чуть-чуть пшеничной каши с котлетой да немножко желе»...
В детских больницах также устраивались ёлки, и детям выдавали дополнительное угощение. В детских садиках воспитатели тоже старались, как могли, доставить детишкам радость. И не только в день новогодних ёлок. Из воспоминаний Людмилы Коротеевой-Мельниковой: на территории садика, в который она ходила во время блокады, была красивая аллея, вдоль которой росли жасмин и жимолость. Их украсили самодельными шарами, которые вылепили из снега сами детки под руководством воспитателей. Шары лепили прямо на улице. Затем их окунали в разведённые в воде акварельные краски разных цветов и клали замораживаться на террасе. Потом воспитатели раскладывали их на ветках кустов, и шарики ярко блестели на солнце, радуя глаз. Так как морозы стояли сильные, и зима была без оттепелей, самодельные игрушки не таяли… Из дневника пятнадцатилетнего Миши Тихомирова: «Люди по городу ходят как тени, большинство еле волочат ноги; на “больших дорогах” к кладбищам масса гробов и трупов без гробов, трупы, просто лежащие на улицах, — не редкость. Они обычно без шапок и обуви…»
Однако голодали в осажденном городе не все. Вспоминается рассказ одной из девочек о том, что им с мамой очень повезло. Мать договорилась с какой-то женщиной об обмене: на хлеб удалось обменять четыре хрустальных бокала, и женщина обещала ещё обменять оставшиеся четыре. Согласитесь, хрустальные бокалы не являлись предметом первой необходимости в блокадном городе, однако у кого-то находилась возможность делать подобный обмен… Видимо, владельцы хлеба не очень-то страдали от голода, раз выменивали его на хрусталь…
Людмила Коротеева-Мельникова вспоминала, что на рынке, где шла меновая торговля, можно было одежду выменять на еду, но это было опасно: жулики нередко обманывали. Она вспоминает, как отец принёс с толкучки кулёк с мукой, около 200 грамм. Оказалось, что мука была только сверху, а под ней — истолчённые в порошок кости… Лена Мухина пишет в своём дневнике 10 января: «Конец первой декады. А в магазинах по-прежнему, пусто. Люди не получили ещё продукты за вторую и третью декаду за прошлый год». Лена с восторгом описывает, как мама научилась у подруги варить студень из столярного клея. Высший сорт такого клея изготавливали тогда из натурального сырья: рогов и копыт домашнего скота. Теперь этот студень казался необычайно вкусным и питательным. Лена с мамой были просто счастливы! Лена воплощает свои кулинарные фантазии: если добавить в студень, например, вино или повидло, которые иногда выдавали по карточкам, то получится что-то вроде мармелада, и этот десерт из столярного клея будет так чудесно кушать с чаем.
15 января возобновились уроки после каникул для 7-10 классов. Для младших обучение уже не проводилось. Уроки стали начинать в 11 утра, так как многие дети должны были брести пешком по ледяному городу, транспорт не ходил, и освещения не было, надо было ждать, когда развиднеется световой день. Естественно, учителя приходили гораздо раньше… Ксения Владимировна Ползикова-Рубец отмечает, что приходила к 8 утра. Она вспоминает, что в школу после каникул явилось 79 человек. Пришло и 12 детей из 6-го класса. На вопрос, зачем пришли, ведь уроки будут только для старших, шестиклассники ответили: «А почему нам не заниматься? Смотрите, нас в классе больше, чем в девятом! Мы все, все хотим учиться!». Им разрешили продолжить учебу, и все 12 проходили героически, как один, на протяжении всей зимы.
Большой проблемой являлось отсутствие освещённости. Ещё в сентябре 1941 года город лишился двух третьих необходимой электроэнергии, прежде поступавшей с территории, теперь захваченной врагом. Вырабатываемого в самом городе электричества катастрофически не хватало. Городским электростанциям недоставало топлива. Миша Морозов записал, как три дня пришлось сидеть в темноте. Освещать комнату было нечем. Потом дед сходил в церковь, где удалось достать три свечки. Отыскалось несколько кусков воска, какой-то состав со стеарином, изобрели вдвоём с дедом «светильню». По Дороге жизни продолжали вывозить детей из города. Из воспоминаний Элины Ракколайнен, эвакуированной зимой по льду Ладожского озера:
«Дорогу жизни мне не забыть никогда. Свистели пули. Рвались снаряды. Я сидела в кабине с шофером — хороший был такой дяденька — всё уговаривал меня, что это немец хочет нас уничтожить, но нас он не догонит! И жал на газ». — За две зимы 1941—1943 гг. из 4.5 тысяч машин, курсировавших по Дороге жизни, пошла на дно каждая четвёртая…
При эвакуации водным, воздушным, ледовым путём погибло по разным подсчётам от 120 до 160 тысяч детей… Но многие тогда мечтали об эвакуации. Юра Рябинкин писал:
«Вырваться бы из этих чудовищных объятий смертельного голода, вырваться бы из-под вечного страха за свою жизнь, начать бы новую мирную жизнь где-нибудь в небольшой деревушке среди природы… забыть пережитые страдания… вот она, моя мечта на сегодня».
Юре, как и многим, отправиться в эвакуацию было не суждено. Он умер в блокадную зиму 1942 года. Миша Тихомиров: «Хочется удрать из Ленинграда. Слишком отощал и обессилел организм». Миша погиб в мае 1942 года во время артобстрела. Боря Капранов: «Жизнь уже не мила. Не видать бы мне тебя, Ленинград, никогда… Выживу ли я в этом аду?». Выжить Боря не смог: он погиб на Дороге жизни в феврале 1942 года, когда, пытаясь спастись, ушёл с группой товарищей из блокадного города.
Ленинград голодал, а на Дороге жизни милиция боролась с хищениями. За 5 месяцев работы трассы у преступников было изъято 33.4 тонны продуктов, которые они пытались присвоить, не довезя спасительную пищу до голодающих людей! Были привлечены к уголовной ответственности и некоторые водители, которые, вывозя эвакуируемых, преимущественно, женщин с детьми, забирали у них ценные вещи и деньги.
Несмотря на прибавку хлеба, смертность в январе в городе растёт. О том, как шёл учебный процесс, сообщает в своём отчёте один из директоров ленинградских школ: из более чем 200 учеников, которые начали занятия в ноябре, постоянно посещали уроки лишь 55 детей. За период с декабря по январь умерло 11 мальчиков, остальные мальчики уже не в силах были ходить в школу, так как могли только лежать. Остались лишь девочки, еле-еле ходившие…
Росту смертности способствовала остановка транспорта. Ещё в ноябре встали троллейбусы, в декабре ходила лишь часть трамваев, но 3 января 1942 года, из-за прекращения подачи электричества, все трамваи встали. Теперь многим приходилось брести несколько часов по ледяному городу на работу и столько же обратно. Истощённые люди расходовали последние силы и нередко замерзали в пути. Майя Бубнова писала:
«Люди ходят на работу пешком, ходят по несколько десятков километров, закусив предварительно кусочком хлеба в 75 г да чашкой кипятку (счастье, если он есть), конечно, без сахара, которого не дают уже целую декаду».
Людмила Коротеева-Мельникова вспоминала, что каждому ленинградцу было выдано специфическое «зеркальце», чтобы можно было передвигаться в темноте по неосвещённым улицам. Оно было покрыто фосфоресцирующей краской и отсвечивало сиреневым светом. «Зеркальце» прикреплялось к одежде, и в темноте вы могли видеть, как навстречу движется другой человек. Бывало, что отсвет внезапно исчезал. Это означало только одно: человек шёл и упал. Если помощь не подоспела вовремя, прохожий был обречён: если он и был ещё жив, то очень быстро замерзал…
Всё больше становится детей, оставшихся без родителей. Матери и бабушки, пытаясь спасти малышей, отдавали им свой паёк и погибали от голода. Многие из этих детишек были совсем крохами. Выжить самостоятельно они не могли. Иногда таких детей спасали просто чужие люди. Нина Сизова вспоминала, что у нее сначала ушли старшие братья: один от туберкулёза, который страшно тяжело протекал в блокадных условиях, другой пропал без вести. Потом умер от голода отец, работавший на оборонном производстве, потом мама, работавшая в госпитале, по пути домой попала под бомбежку, была ранена в голову осколком снаряда и вскоре умерла. Нина осталась абсолютно одна. Она сидела у дороги, по которой ехали грузовые машины, крытые брезентом, из-под брезента видны были части людских тел — трупы везли для захоронения в братских могилах. Мучимая голодом, девочка пыталась есть траву пополам с песком, росшую вдоль дороги. К ней подошла какая-то женщина и после нескольких вопросов отвела Нину в приёмник-распределитель. Слава Богу, что находились неравнодушные люди, готовые хоть чем-то помочь! Ведь эта незнакомая женщина спасла малышке жизнь…
Нина была вывезена летом 1942 года водным путем по Ладожскому озеру. Она вспоминала, как сидела с другими детьми в трюме на досках. Они сидели тихо-тихо, наблюдая в иллюминатор, как мимо проплывали обломки шедшего впереди и подорванного гитлеровцами судна, останки погибших людей, их вещи… Нина выжила. И сама потом стала учителем.
В оставшихся 39 ленинградских школах в январе 1942 года были каникулы. Январь стоял лютый, в иные дни термометр опускался ниже 30 градусов. Центрального отопления, воды и электричества в домах и учебных заведениях давно уже не было. Канализация не работала в подавляющем большинстве зданий. На весь огромный город лишь в 85 жилых домах ещё каким-то чудом действовал водопровод. Холод усиливался тем, что во многих помещениях давно повылетали стёкла, и окна были забиты фанерой, которая, естественно, плохо держала тепло. Предприятия, кроме оборонных и хлебопекарен, были остановлены. И теперь представьте, что в блокадном городе-фронте, где каждый день люди тысячами умирали от истощения (в декабре, например, погиб 52 881 человек, а за январь-февраль 1942 года — 199 187 человек), для детишек нашли возможность устроить… ёлки! Не все верили, что и дома будет хоть какое-то празднование Нового года. Юра Рябинкин пишет: «В эту новогоднюю ночь осиротеют новогодние игрушки… не будет для них ёлки, негде им будет показаться во всём своём блеске и наряде. Не до ёлки будет каждому человеку в Ленинграде в эту ночь». Однако город нашёл возможность создать детям праздник! Валя Петерсон записала 6 января 1942 года: «Сегодня была ёлка. И какая шикарная».
Вот о чём вспоминали школьники — участники одного из таких праздников: посередине зала была поставлена большая ёлка, красивая и пушистая, правда, без огней, электричества не было. Но ребята ею мало интересовались… Все ждали сладости и обед. Валя Петерсон рассказывала, как им показывали постановку «Овода», правда, было очень холодно, так что окоченели пальцы. Трудно было сосредоточиться на спектакле, всё время думалось об обеде. Температура воздуха в театре была минусовая, а артисты играли в летней одежде! Обед пришлось ждать, стоя на лестнице, где было ещё холоднее. Выдавали пакетики со сладостями по 250 граммов: печенье, курага и одна конфета или печенье, или же соевая конфета, два кусочка шоколада, миндаль. Подарок со сладким полагался только младшим школьникам, но для всех, и младших, и старших устраивался праздничный обед. Вот варианты меню из разных школ и для разных возрастов:
суп, мясной биточек, три ложки лапши;
суп, каша, хлеб;
суп с гречкой, котлета с макаронами;
суп, немного хлеба, маленькая котлетка, гарнир из пшена.
И для всех возрастов — десерт! Да, настоящий десерт, желе с двумя ягодками! Но представьте также, что билетов на ёлку на всех желающих не хватало. Билеты распределялись не только среди тех, кто ещё находил силы посещать школу, но также среди тех, кто уже не мог или не хотел этого делать. Какова же была боль ребят, кому билетов не хватило, и надежды, связанные с продуктовым подарком, были разрушены… Для старших ёлки устраивались в театре. Сначала спектакль, потом обед. Подумайте, спектакли для детей в блокадном городе-фронте! Дети и сами готовили к ёлкам спектакли и концерты. На каникулах можно было получить тарелку супа в школе, поэтому ученики приходили в школу за едой, заодно и репетировали. Что было очень ценно, за эти школьные супы не вырезали талон из продуктовой карточки, как и в учебные дни. Однако не всем ёлка принесла радость. Лера Игошева написала: «7-го была “ёлка”. “Додумались” — показали “Дворянское гнездо” — по Тургеневу. Морозили нас с 11 до 5, потом дали по тарелочке супа, чуть-чуть пшеничной каши с котлетой да немножко желе»...
В детских больницах также устраивались ёлки, и детям выдавали дополнительное угощение. В детских садиках воспитатели тоже старались, как могли, доставить детишкам радость. И не только в день новогодних ёлок. Из воспоминаний Людмилы Коротеевой-Мельниковой: на территории садика, в который она ходила во время блокады, была красивая аллея, вдоль которой росли жасмин и жимолость. Их украсили самодельными шарами, которые вылепили из снега сами детки под руководством воспитателей. Шары лепили прямо на улице. Затем их окунали в разведённые в воде акварельные краски разных цветов и клали замораживаться на террасе. Потом воспитатели раскладывали их на ветках кустов, и шарики ярко блестели на солнце, радуя глаз. Так как морозы стояли сильные, и зима была без оттепелей, самодельные игрушки не таяли… Из дневника пятнадцатилетнего Миши Тихомирова: «Люди по городу ходят как тени, большинство еле волочат ноги; на “больших дорогах” к кладбищам масса гробов и трупов без гробов, трупы, просто лежащие на улицах, — не редкость. Они обычно без шапок и обуви…»
Однако голодали в осажденном городе не все. Вспоминается рассказ одной из девочек о том, что им с мамой очень повезло. Мать договорилась с какой-то женщиной об обмене: на хлеб удалось обменять четыре хрустальных бокала, и женщина обещала ещё обменять оставшиеся четыре. Согласитесь, хрустальные бокалы не являлись предметом первой необходимости в блокадном городе, однако у кого-то находилась возможность делать подобный обмен… Видимо, владельцы хлеба не очень-то страдали от голода, раз выменивали его на хрусталь…
Людмила Коротеева-Мельникова вспоминала, что на рынке, где шла меновая торговля, можно было одежду выменять на еду, но это было опасно: жулики нередко обманывали. Она вспоминает, как отец принёс с толкучки кулёк с мукой, около 200 грамм. Оказалось, что мука была только сверху, а под ней — истолчённые в порошок кости… Лена Мухина пишет в своём дневнике 10 января: «Конец первой декады. А в магазинах по-прежнему, пусто. Люди не получили ещё продукты за вторую и третью декаду за прошлый год». Лена с восторгом описывает, как мама научилась у подруги варить студень из столярного клея. Высший сорт такого клея изготавливали тогда из натурального сырья: рогов и копыт домашнего скота. Теперь этот студень казался необычайно вкусным и питательным. Лена с мамой были просто счастливы! Лена воплощает свои кулинарные фантазии: если добавить в студень, например, вино или повидло, которые иногда выдавали по карточкам, то получится что-то вроде мармелада, и этот десерт из столярного клея будет так чудесно кушать с чаем.
15 января возобновились уроки после каникул для 7-10 классов. Для младших обучение уже не проводилось. Уроки стали начинать в 11 утра, так как многие дети должны были брести пешком по ледяному городу, транспорт не ходил, и освещения не было, надо было ждать, когда развиднеется световой день. Естественно, учителя приходили гораздо раньше… Ксения Владимировна Ползикова-Рубец отмечает, что приходила к 8 утра. Она вспоминает, что в школу после каникул явилось 79 человек. Пришло и 12 детей из 6-го класса. На вопрос, зачем пришли, ведь уроки будут только для старших, шестиклассники ответили: «А почему нам не заниматься? Смотрите, нас в классе больше, чем в девятом! Мы все, все хотим учиться!». Им разрешили продолжить учебу, и все 12 проходили героически, как один, на протяжении всей зимы.
Большой проблемой являлось отсутствие освещённости. Ещё в сентябре 1941 года город лишился двух третьих необходимой электроэнергии, прежде поступавшей с территории, теперь захваченной врагом. Вырабатываемого в самом городе электричества катастрофически не хватало. Городским электростанциям недоставало топлива. Миша Морозов записал, как три дня пришлось сидеть в темноте. Освещать комнату было нечем. Потом дед сходил в церковь, где удалось достать три свечки. Отыскалось несколько кусков воска, какой-то состав со стеарином, изобрели вдвоём с дедом «светильню». По Дороге жизни продолжали вывозить детей из города. Из воспоминаний Элины Ракколайнен, эвакуированной зимой по льду Ладожского озера:
«Дорогу жизни мне не забыть никогда. Свистели пули. Рвались снаряды. Я сидела в кабине с шофером — хороший был такой дяденька — всё уговаривал меня, что это немец хочет нас уничтожить, но нас он не догонит! И жал на газ». — За две зимы 1941—1943 гг. из 4.5 тысяч машин, курсировавших по Дороге жизни, пошла на дно каждая четвёртая…
При эвакуации водным, воздушным, ледовым путём погибло по разным подсчётам от 120 до 160 тысяч детей… Но многие тогда мечтали об эвакуации. Юра Рябинкин писал:
«Вырваться бы из этих чудовищных объятий смертельного голода, вырваться бы из-под вечного страха за свою жизнь, начать бы новую мирную жизнь где-нибудь в небольшой деревушке среди природы… забыть пережитые страдания… вот она, моя мечта на сегодня».
Юре, как и многим, отправиться в эвакуацию было не суждено. Он умер в блокадную зиму 1942 года. Миша Тихомиров: «Хочется удрать из Ленинграда. Слишком отощал и обессилел организм». Миша погиб в мае 1942 года во время артобстрела. Боря Капранов: «Жизнь уже не мила. Не видать бы мне тебя, Ленинград, никогда… Выживу ли я в этом аду?». Выжить Боря не смог: он погиб на Дороге жизни в феврале 1942 года, когда, пытаясь спастись, ушёл с группой товарищей из блокадного города.
Ленинград голодал, а на Дороге жизни милиция боролась с хищениями. За 5 месяцев работы трассы у преступников было изъято 33.4 тонны продуктов, которые они пытались присвоить, не довезя спасительную пищу до голодающих людей! Были привлечены к уголовной ответственности и некоторые водители, которые, вывозя эвакуируемых, преимущественно, женщин с детьми, забирали у них ценные вещи и деньги.
Несмотря на прибавку хлеба, смертность в январе в городе растёт. О том, как шёл учебный процесс, сообщает в своём отчёте один из директоров ленинградских школ: из более чем 200 учеников, которые начали занятия в ноябре, постоянно посещали уроки лишь 55 детей. За период с декабря по январь умерло 11 мальчиков, остальные мальчики уже не в силах были ходить в школу, так как могли только лежать. Остались лишь девочки, еле-еле ходившие…
Росту смертности способствовала остановка транспорта. Ещё в ноябре встали троллейбусы, в декабре ходила лишь часть трамваев, но 3 января 1942 года, из-за прекращения подачи электричества, все трамваи встали. Теперь многим приходилось брести несколько часов по ледяному городу на работу и столько же обратно. Истощённые люди расходовали последние силы и нередко замерзали в пути. Майя Бубнова писала:
«Люди ходят на работу пешком, ходят по несколько десятков километров, закусив предварительно кусочком хлеба в 75 г да чашкой кипятку (счастье, если он есть), конечно, без сахара, которого не дают уже целую декаду».
Людмила Коротеева-Мельникова вспоминала, что каждому ленинградцу было выдано специфическое «зеркальце», чтобы можно было передвигаться в темноте по неосвещённым улицам. Оно было покрыто фосфоресцирующей краской и отсвечивало сиреневым светом. «Зеркальце» прикреплялось к одежде, и в темноте вы могли видеть, как навстречу движется другой человек. Бывало, что отсвет внезапно исчезал. Это означало только одно: человек шёл и упал. Если помощь не подоспела вовремя, прохожий был обречён: если он и был ещё жив, то очень быстро замерзал…
Всё больше становится детей, оставшихся без родителей. Матери и бабушки, пытаясь спасти малышей, отдавали им свой паёк и погибали от голода. Многие из этих детишек были совсем крохами. Выжить самостоятельно они не могли. Иногда таких детей спасали просто чужие люди. Нина Сизова вспоминала, что у нее сначала ушли старшие братья: один от туберкулёза, который страшно тяжело протекал в блокадных условиях, другой пропал без вести. Потом умер от голода отец, работавший на оборонном производстве, потом мама, работавшая в госпитале, по пути домой попала под бомбежку, была ранена в голову осколком снаряда и вскоре умерла. Нина осталась абсолютно одна. Она сидела у дороги, по которой ехали грузовые машины, крытые брезентом, из-под брезента видны были части людских тел — трупы везли для захоронения в братских могилах. Мучимая голодом, девочка пыталась есть траву пополам с песком, росшую вдоль дороги. К ней подошла какая-то женщина и после нескольких вопросов отвела Нину в приёмник-распределитель. Слава Богу, что находились неравнодушные люди, готовые хоть чем-то помочь! Ведь эта незнакомая женщина спасла малышке жизнь…
Нина была вывезена летом 1942 года водным путем по Ладожскому озеру. Она вспоминала, как сидела с другими детьми в трюме на досках. Они сидели тихо-тихо, наблюдая в иллюминатор, как мимо проплывали обломки шедшего впереди и подорванного гитлеровцами судна, останки погибших людей, их вещи… Нина выжила. И сама потом стала учителем.
Нет комментариев