Душевные истории

Кира прислушивалась к доносящимся с лестничной клетки звукам. Судя по неравномерному топоту, поднимался не очень трезвый человек. Женщина устало вздохнула: -Паша… Повернувшись к маленькому Роме, которому недавно исполнилось семь лет, вполголоса скомандовала: -Сынок, иди к себе в комнату и закройся. Свет не включай, хорошо? -Опять папа...? –ребенок не договорил, но понимающе кивнул и отправился в детскую. Там он старался сидеть, почти не шевелясь –так боялся привлечь внимание отца. Тот, будучи поддатым, любил задавать разные каверзные вопросы и на каждый ответ сына давал издевательский комментарий: -Ну, чего еще от тебя ждать, тихоня? Весь в мамашу, гы-гы-гы! Рома боялся, когда отец приходил в таком состоянии, и старался стать как можно незаметнее. Он понял, что, если отец его не видит, то велика вероятность того, что и не вспомнит про существование сына. Значит, и доставать не станет. Поэтому Кира предупреждала мальчика, чтобы тот как можно скорее ушел к себе. Через минуту щелкнул замок на двери, и на пороге появился Паша. Сразу же до женщины донесся запах перегара. Паша не сразу смогу снять обувь и стоял какое-то время в ступоре, матерясь вполголоса. Потом рявкнул: -Есть кто живой в доме? Кира, черт, помоги снять туфли. Сделав глубокий вдох-выдох, женщина вышла в прихожую и подошла к мужу. Она не стала скрывать, что ее раздражает увиденное, и Паше это не понравилось. -Вот зараза, -процедил он сквозь зубы, -никакого уважения к мужчине. Стоит с кислой миной и строит из себя барыню-сударыню. Ты хоть пожрать приготовила или опять давиться твоей сухой пиццей? Вот ведь придумали- называть это едой. Не по-нашему это… Я борщ люблю, чтобы понаваристей, пожирнее. И чтобы мяса побольше… а ты… тебе насыпь мешок травы, ты и рада. Жвачное животное. Продолжая бормотать ругательства и оскорбления в адрес жены, Паша наконец-то снял туфли и шатающейся походкой направился к ванной. Про мытье рук и смену одежды он никогда не забывал. Привык за годы семейной жизни, что супруга всегда к его приходу держит наготове чистую домашнюю одежду. Переодевшись и помыв руки, протопал на кухню, едва не споткнувшись о порог. -Вот блин, что за порядки? Нормальная баба бы давно убрала этот чертов порог, чтобы любимый муж не падал. А ты специально его оставила, чтобы я быстрее покалечился… Кира с каменным лицом прошла на кухню вслед за мужем, налила горячий ароматный суп и поставила тарелку перед Пашей. Потянув носом, мужчина дурашливо захихикал: -Вот умора! Сделай лицо попроще, а? А то стоишь с таким видом, словно я тебе должен медаль дать за то, что ужин приготовила. Ты –баба, и это твоя прямая обязанность. Иначе зачем ты мне нужна? Ты же родилась… - Паша задумался – с единственной извилиной, и то, между... – он икнул. - А все остальное – это как сломанный конструктор. Что ни деталь, то брак. Кира тем временем достала пару котлет, порцию риса, сбоку от гарнира наложила свежий салат. Паша, умяв суп в один присест, принялся за второе. Киру в последнее время стало выворачивать от отвращения при виде того, как супруг ест. Причмокивает, почавкивает, издает громкую отрыжку, облизывает губы, кряхтит. И смотрит исподлобья, чтобы потом на каждый ее жест или слово выдать очередную непотребщину. Так было и в этот раз. Наевшись, Паша издал глумливый смех. -Как посмотрю на твое лицо, прямо смех разбирает. Куда я только смотрел, когда замуж тебя звал? Даже мой зад выглядит лучше, тем твоя физиономия. Кира гневно засопела, а Паша залился визгливым смехом. -Ой, не могу. Корова строит из себя боевого хомячка… какой ты опасный зверь, однако, аж дрожу от страха! -Иди спать, -напряженным голосом обратилась к нему Кира. -Ты что там промычала? –издевательски поинтересовался Паша. Поймав на себе яростный взгляд жены, поднялся и почесал живот. -Ты это… как закончишь с посудой, сделай мне массаж. Я устал. Кира закусила губу: -Массаж… Она возненавидела это слово с того дня, как пьяный Паша начал вспоминать, что у него в детстве были проблемы с ногами. Поэтому он при каждой возможности, обычно –подшофе, требовал у жены сделать ему массаж. На все возражения начинал орать и угрожать физической расправой, из-за чего Кира, не привыкшая в родительской семье к такому отношению, соглашалась: лишь бы брюзжание и скандал прекратились. Паша понял, как добиваться желаемого от жены, и порой намеренно действовал той на нервы. Кира была не из тех, кто получает удовольствие от скандалов, и старалась как можно скорее утихомирить мужа. Чем он и пользовался без малейшего зазрения совести. А после рождения сына – и подавно. Кира не могла допустить, чтобы малыш слышал их разборки с мужем, и действовала по принципу «чем бы дитя ни тешилось». Свекровь, Пашина мама – Полина Ивановна, с первого дня совместной жизни супругов невзлюбила Киру. Дескать, та отвратительная хозяйка, жена и мать, на которой пробы негде ставить. Потому как перебывала в постелях у всех лиц мужского пола в городе. Откуда у нее такая информация, женщина не уточняла, но наставительно говорила сыну: -Не послушался меня – терпи свою тихоню. За твоей спиной рога тебе километровые нарастит, и ходи потом по проводам на работу. Помимо барских замашек, Киру в немалой степени бесили пьянки мужа. Он считал своим долгом расслабляться по пятницам, а в чьей компании – было неважно. Кире доставалась роль бессловесного принеси-подай, который должен был и на стол накрыть, и гостей обслуживать. Паша хвастался перед случайными и старыми знакомыми: -Вот как жену надо выбирать, с умом. Чтобы могла из ничего царский пир сообразить и лишний раз не вякала. Я свою воспитал так, что она для меня Луну с неба достанет. Потому что я – самое главное и самое лучшее, что случилось в ее жизни. Без меня она была бы никем, и она сама это понимает. Кира принужденно и сдержанно улыбалась, но мужа это мало волновало. Когда он входил в раж, то начинал нести такую пургу, что уже гости не выдерживали и старались поставить не в меру разошедшегося хозяина на место. Иногда Кира задавала себе вопрос – надолго ли ее хватит. Хотелось поплакаться кому-нибудь, выговориться, но женщина не смела. Считала, что надо было думать о таких вещах до того, как согласилась выйти замуж. Теперь же оставалось только бессмысленное терпение, но ради чего? Однажды Паша приполз домой, что называется, на бровях. И с порога набросился на жену, обвинив ее в распутстве, лени, нечистоплотности и много чем другом. Кира помалкивала, рассчитывая, что муж скоро устанет, и пойдет спать. Однако в тот день на Пашу нашло состояние странной, возбужденной агрессивности. Он ворвался в комнату, где спал Рома, схватил его на руки и понес на балкон. - Если ты не скажешь правду, от кого ты его родила, я сейчас выброшу вниз! – его безумный взгляд напугал Киру до полуобморока. Но еще больше она испугалась за сына. Расстояние между ней и мужем было около трех метров, от спины мужа до балкона составляло какой-то метр. Не соображая, что делает, Кира схватила с пола упругий каучуковый мяч, которым обычно разминала себе стопы, и изо всех сил запустила им в лоб мужу. Удар вышел на славу: полуоглушенный мужчина закатил глаза и на несколько секунд потерял сознание. Едва он мешком повалился на пол, Кира в два прыжка оказалась рядом и выхватила плачущего Рому из рук Паши. Убрав ребенка на безопасное расстояние от папаши, Кира в ярости повернулась к супругу, который толком не понимал, что происходит. Глядя мутными глазами на Киру, Паша пробормотал: -Блин… что это было? Кирюха, это ты? -Да, - прошипела в ярости женщина и замахнулась на мужа длинной скалкой. – Ты действительно собирался выбросить нашего сына? Отвечай, мерзавец! Или я тебе ноги переломаю! Паша смертельно испугался. Как же так, растерянно думал он, лихорадочно пытаясь подняться. Ноги не слушались, в голове как будто была вата. Жена и слова раньше пикнуть не смела, и что это на нее нашло? -Ты на кого посмела голос повысить? –пытался хорохориться Паша. – Сейчас как дам… -Ох, как же долго я этого ждала… - Кира стояла напротив, закатывая рукава и явно готовясь атаковать. По ее движениям Паша понял одно –сейчас жена его порвет. Ноги мужчины сами собой перешли в движение, и он стал отступать спиной вперед к выходу из комнаты, стараясь говорить тихим, спокойным голосом, разительно отличавшимся от его обычного хамского тона: -Роднуля, ты напугаешь мальчика… это же наш единственный, наш любимый сын… Не надо! –закричал он, когда Кира замахнулась. Не разбирая дороги, Паша, сломя голову, босиком выбежал из квартиры и завопил во весь голос: -Помогите, убивают! Кира выскочила за ним на площадку, но муж улепетывал с такой скоростью, что женщина махнула рукой: -Беги, трус. Вернувшись к Роме, Кира прижала кроху к себе и ласково прошептала: -Не бойся, маленький… тебя никто не обидит. Я больше никому этого не позволю… Кира сама не понимала, что с ней произошло. Она столько лет безропотно сносила издевательства мужа над ней самой, потом – над сыном. Ревела тайком по ночам в подушку, зато утром приводила себя в порядок и шла на работу, как ни в чем не бывало. Никому в голову не приходило, что ей приходится терпеть дома, оставаясь наедине с любимым, как ей тогда казалось, мужем. Когда у Паши начинались приступы жалости к себе, он уходил с головой в пьянку. Несколько дней подряд, не просыхая, не обращая внимания на семью, мужчина с лихорадочно горящими глазами выпивал весь алкоголь, который только был дома. Обычно это была батарея из нескольких упаковок крепкого пива и водки. Запасливый Паша запирал свои припасы в особом шкафчике, откуда вынимал по мере необходимости новую бутыль. Для первого раза ему требовалась пара бутылок, затем в нем просыпался аппетит. Мужчина поглощал огромное количество еды и запивал таким же внушительным количеством спиртного. После этого начинал звонить всем подряд и звать к себе в гости прямо сейчас. И так продолжалось до тех пор, пока сборище не разгоняла полиция. Порой вмешивались соседи, из-за чего потом Паша вымещал свою обиду за испорченное веселье на жене, обвиняя ее в том, что она ничего не сделала, не стала вступаться за супруга. Мысли Киры обычно в такие моменты обращались к сыну, из-за чего Паша начинал беситься еще сильнее и оскорблял супругу, выливая на нее ушат словесных помоев. -Родила какого-то жалкого мальчишку, который вообще на меня не похож! –кричал мужчина. – Почему он такой, ни рыба, ни мясо? Смотреть тошно. Вон, у Грини пацан растет, он всех мальчишек в садике рвет, как Тузик грелку. Или взять Саню Иванцова- у него дочка любого мальчишку сломает, потому что боевая, никого не боится. А это мелкое не пойми что даже дышать боится при мне, что за мужик из него вырастет? -Ты сам пугаешь ребенка, что ты от него хочешь? –Кира старалась уйти от конфликта, но супруг лишь еще больше распалялся. Устав кричать, заваливался на диван и погружался в тяжелый, беспокойный сон. Однажды он проснулся от сильной боли в животе. Испугавшись, мужчина начал звать к себе жену: -Кира, срочно вызывай врача, мне плохо… Напуганная супруга мгновенно набрала номер станции скорой помощи, подсела рядом с Пашей. -Милый, где болит? Сильно? – она старалась облегчить его состояние, но Паша закатил истерику. -Ты глухая, конечно, сильно болит! –орал он, держась за живот. –Что за глупые вопросы? Это все, на что тебя хватает? Он был готов кататься от боли по полу, но в это время позвонили в дверь. Кира метнулась к выходу, через минуту в комнату вошел представительный пожилой мужчина с чемоданчиком в руках. Незнакомец, учуяв запах перегара, едва заметно поморщился. -Ну что? –спокойно спросил он, ловкими движениями ощупывая живот Паши. – Когда начались боли? Что пили-ели? Когда? Что принимали из лекарств? Выяснив, что никаких таблеток не давали, врач одобрительно кивнул головой: -Ну и правильно, незачем самолечением заниматься. А вам, голубчик, нечего в лошадиных дозах принимать внутрь столько алкоголя. Это не шутки, понимаете? Вы убиваете поджелудочную железу, печень, желудок, кишечник. Куда столько жирного и мясного? Накроет так, что небо с овчинку покажется. И виноваты будете только вы сами. -Почему я? –слабым голосом прошептал Паша. –Это жена мне готовит… -Она не вливает вам спиртное в рот силой, -усмехнулся врач. – А готовить ей приходится, потому что такие пациенты, как вы, вынесут мозг даже ангелу, если не получат своего. Или я не прав? Паша возмущенно засопел. -Если бы жена нормальная была, мне бы и пить не пришлось. С горя ведь, доктор. А вы не понимаете. -Я больше не намерен это обсуждать, -холодно ответил врач, приготовив иглу для пациента. –Сейчас поставлю вам капельницу, она промоет вам печень и все остальное. Хотите жить –завязывайте с привычкой столько есть и пить, да еще валить все на собственную супругу. Паша понял, что врач не собирается выслушивать его жалобы на жену и прочих, кто входил его окружение. Он еле дождался, когда капельница закончится, и наорал на Киру: -Где ты нашла этого ворчуна? Он пришел сюда пациента спасать или нотацию мне читать? Или это твой бывший хахаль? Старикам теперь глазки строишь? -Хватит, пожалуйста, - устало попросила его Кира. –Ты сам понимаешь, какую чушь несешь? Я этого человека тоже видела впервые в жизни. На следующий день ей снова пришлось вызывать медиков ставить капельницу. На этот раз дало знать о себе сердце, и Паша испугался. -Если помру, эта гуляка пойдет плясать на моей могиле, -думал он, упиваясь жалостью к себе. –Нельзя так Павел Александрович, нельзя… Ты должен жить, чтобы показать этой заразе, что значит - знать свое место. А место любой бабы – на поводке, у ноги. Чтобы дернуть за шею и сказать ей: «Цыц!». Воодушевляя себя подобными фантазиями, Паша довольно быстро пришел в себя. Маленький Рома боялся лишний раз показаться отцу на глаза, и Кира с горечью думала, как она сама себя обманывала все эти годы. -Ему никто и не нужен. Лишь бы пиво и закуска были рядом, для полного счастья –толпа таких же выпивох. Ничего не хочет, ни к чему не стремится. Хватает только на то, чтобы измываться надо мной и Ромочкой. Где выход, Господи? Почему я позволила себе быть такой слепой? Почему подумала, что рождение сына его изменит? Он ведь стал еще хуже… Затем вспомнила, сколько раз ей приходилось мотаться к мужу в наркологическую клинику, потому что Паша истерил и требовал ее присутствия рядом с ним. -Рому куда мне девать? –чуть не плакала Кира. –Твоя мать не собирается с ним сидеть. Как придет, так ребенка постоянно наказывает. За что, спрашивается? -Ты у меня поговоришь, зараза, -погрозил ей кулаком Паша. – Не смей рот открывать и поливать помоями мою маму. Она, в отличие от тебя, святая женщина, которой при жизни надо памятник ставить. Ты даже ногтя ее не стоишь, поняла? -Ага, -безразличным тоном ответила жена, и Паше не понравилось, как она это сказала. -Что ты там поняла? Повтори, -грозно потребовал он, и Кира с отсутствующим видом проговорила: -Твоя мать –святая женщина, которой при жизни надо памятник ставить и ногтя которой я не стою. Запомнила, дорогой. Паша нахмурился. Ему показалось, что жена говорит эти важные для него слова чуть не ли с издевкой, но при этом сохраняет покорное выражение лица. «Вот и пойми после этого баб», - озадаченно подумал Паша. Подумав, он решил сменить гнев на милость. -Я же для тебя и мелкого стараюсь, -примирительным тоном проговорил он, беря Киру за руку. – Если бы ты проявляла больше уважения ко мне и моей матери, не выносила бы мне мозг, советовалась со мной – ты жила бы в шоколаде. Я хочу, чтобы мой сын вырос настоящим мужиком. Вот мой батя гонял меня до двадцати лет, но я же вытерпел, стал человеком. И Ромка тоже должен пройти через это. А то мужиком не будет. Что ты с ним сюсюкаешься? -Он еще маленький, -ответила было Кира, и лицо мужа перекосилось от гнева. -Лучше тогда обрежь ему кое-что, пусть бабой по праву будет, -прошипел он. Вырвав руку, Паша ушел к себе в палату. Он ждал, что Кира побежит за ним, начнет просить прощения за то, что довела его до такого состояния. Но этого не произошло. Через окно мужчина увидел, как Кира быстрым шагом шла в сторону ворот, на ходу вытирая слезы. Паша ощутил нечто похожее на уколы совести. -Да, любая баба будет за своего ребенка переживать, -сделал он выводы в пользу жены. –Моя мать тоже не позволила бы, чтобы со мной что-то случилось… Но просить прощения за сказанное мужчина не собирался, потому что считал это ниже своего достоинства. Подумаешь, жена обиделась. «На ней все заживет, как на собаке», - насмешливо думал он, прихлебывая пиво из горлышка, которым поделились соседи по палате. После той истории с мячом, запущенным в лоб пьяного мужа, Киру словно подменили. Когда протрезвевший Паша набрался смелости и заявился домой, словно ничего и не было, жена встретила его со скалкой в руках. Холодный, жесткий взгляд женщины не сулил ничего хорошего. -Впусти, я уже успокоился, -пробормотал Паша, переминаясь с ноги на ногу. – Есть что поесть? -Да, конечно, -возле рта Киры залегли жесткие складки. – Пара оплеух и с десяток ремней. На десерт – скалка. -Что?! –брови Паши поползли вверх. –Ты рехнулась, что ли? Или настолько поверила в себя? Да я тебе сейчас живо покажу, кто в доме хозяин. Открывай давай! -Только попробуй, -женщина поудобнее взялась за скалку и приняла удобную для атаки позу. –Я умею с этим обращаться, будь уверен. Сразу пойдешь в космос звездочки считать. -Ты с ума сошла? Что за дешевый спектакль? –возмутился Паша, который в глубине души очень даже сильно напрягся. -Да, я действительно сошла с ума, когда увидела, что ты мог сделать с моим мальчиком, - в глазах Киры мелькнуло не знакомое прежде выражение, которого Паша порядком испугался. – Я тебя впущу, но только для того, чтобы ты забрал свое барахло. Выметайся отсюда. Чтобы я твою вечно пьяную рожу больше не видела. Паша хотел было возразить, что имеет право расслабляться, но при виде скалки в руках Киры молча вошел, чтобы вынести на площадку пару чемоданов и дорожную сумку. Аккуратная супруга собрала все его вещи и загодя упаковала, после чего села дожидаться мужа. Как только он пришел, после короткого предупреждения выставила его наружу. Паша ехал на такси в дом матери и думал, что где-то допустил серьезную ошибку. Он-то рассчитывал, что Кира хлопнется на колени и будет умолять его пощадить ребенка, но она вместо этого отправила его в нокдаун обычным мячиком… На лбу вскочила приличных размеров шишка, привлекая к ее обладателю всеобщее внимание, что порядком раздражало Пашу. Надвинув кепку на глаза, мужчина с мрачным видом оглядывался по сторонам из салона машины. «Вот и доехал», - подумал он, при виде знакомого трехэтажного дома с темно-синими дверями. Дом был старый, его никак не могли признать непригодным для жилья. Полина Ивановна слышала, что в их районе ходят агенты по недвижимости, которые предлагают хозяевам квартир старых домов заманчивые условия, чтобы перекупить у них недвижимость. Но расставаться со своей квартирой не спешила, ожидая, что ей предложат варианты получше. Позже агенты объявили, что были готовы предложить всем самые шикарные квартиры – по одной квартире в новом доме, - но выгодное дело испортила Полина Ивановна. Она заявила, что хочет себе квартиру площадью не меньше ста квадратов, да еще и с дорогим ремонтом. -Она совсем того, что ли? –судачили соседи. –За свою халупу в пятьдесят квадратов захотела хоромы на сто? Губа не дура, однако… Полина до сих пор верит, что найдется тот, кто отвалит за ее скромное жилище небывалую для их района сумму. Ремонта в квартире не было сто лет, выглядит она более чем непрезентабельно, но это ничуть не смущает алчную владелицу. Полина пыталась также устроить личную жизнь, но не преуспела. Слава о ее склочном характере убежала далеко вперед, и, сколько бы женщина не старалась показаться всем милой и душевной особой, желающих испробовать на себе все прелести ее нрава не находилось. Полина была уверена, что к этому приложила руку ее невестка –Кира. -Никогда не доверяла тихоням, -цедила женщина сквозь зубы. – Она не заслуживает такого мужа, как мой Павлуша. Скорей бы он от нее ушел… Словно отвечая на ее слова, в дверь постучали. На пороге был Паша, перед которым стояли чемоданы и сумка. -Что случилось на ночь глядя? Ты ушел от жены? –уточнила Полина, на что сын угрюмо ответил: -Не я ушел. Она меня выгнала. -Да как она посмела? –немедленно завелась любящая мать. – Я всегда тебе говорила, что надо жену вот где держать! –она показала сжатый кулак. Паша криво усмехнулся: -Я всегда следовал твоим советам, и вот чем это обернулось. Если ты не против, я хочу принять душ и лечь спать. Когда он проходил мимо Полины, та учуяла явственный запах спиртного, и разъярилась: -Как ты посмел прийти ко мне домой в таком виде? От тебя же разит, как будто неделю не просыхал! -Так и было, -насмешливо ответил сын и посмотрел матери прямо в глаза. –Ты же сама говорила, что я имею полное право бухать, когда и где мне вздумается. Полина прикусила язык. Она-то говорила все это назло невестке, чтобы той жизнь малиной не казалась. А теперь - поддатый сын будет жить у нее, что в планы Полины никак не вписывалось. Теперь из-за этого великовозрастного детины придется менять привычный уклад жизни. Например, почаще готовить, причем – с мясом. Полина давно перестала заморачиваться с готовкой –куда проще было позвонить в службу доставки и наслаждаться вкусным ужином, не стоя у плиты несколько часов. Однако появление сына меняло если не все, то многое… Полина не привыкла себе в чем-то отказывать, хотя всегда твердила, как мантру, что ради своей единственной кровиночки в лице Паши ночами не спала, недоедала, работала по 12 часов в сутки. Подтвердить или опровергнуть ее слова было некому, а Кира не горела желанием выяснять правду. Чертыхаясь про себя, женщина слащаво улыбнулась: -Да разве родная мать прогонит свое единственное дитя из дома? Располагайся, сынок, сам знаешь, где и что находится. А я пойду, сделаю нам чаёк. Паша пропал в ванной на полчаса. Полина вся извелась, представляя, сколько ей набежало на счетчик. Мать и сын сели за стол к чаю, когда перевалило за полночь. Паша, заглянув в холодильник, остался разочарован увиденным. -Мам, разве дома больше ничего нет поинтереснее? –спросил он, показывая на сиротливо валявшийся контейнер с кусками жареного ломтиками картофеля. -Прости, я не имела понятия, что твоя краля погонит тебя из дома на ночь глядя, -ледяным тоном ответила женщина. – Что произошло? Паша мог навешать лапшу на уши кому угодно, кроме Полины. Потому что мать – это все, и он привык за столько лет думать, что только она может принимать единственно верные решения. Поэтому и доверился выложить правду о семье. Рассказал, как хотел припугнуть Киру, и как она отключила его при помощи самого обычного мячика. И как потом встретила у порога со скалкой в руках, пообещав покалечить. -Она белены объелась? –это было первой мыслью Полины после слов сына. – Надо же, вообще от нее не ожидала. Она же тихоня, ни на что не способна. -Я бы так не сказал, -вздохнул Паша и неожиданно залился слезами. –Да на что я такой и кому дался? Никто не понимает и не уважает, одни завистники и нахлебники кругом… все хотят знаться со мной только ради выгоды… Мать ничего не ответила. Она с трудом сдерживалась, чтобы не послать собственного отпрыска. Однако не хотела признаваться, что прекрасно понимает невестку. Мало кто способен с невозмутимым лицом выслушивать подобный бред каждый день. А в том, что такое происходило ежедневно, женщина была уверена. Потому что слишком хорошо знала характер Паши: -Моя копия. Такой же умный, успешный, пробивной. При этом она забывала, что сын унаследовал ее негативные черты – занудство, истеричность, склонность к преувеличениям и откровенной лжи ради собственной выгоды. Кира вскоре сообщила, что собралась подавать на развод. У Полины в ушах зазвенело – неужели? Только последствия этого развода оказались бы им с сыном не по карману… -Давай тогда просто раздельно поживем, -умолял супругу Паша, который раньше по любому поводу пугал ее разводом и обещал уничтожить ее доброе имя. – Не надо рубить сгоряча, дай мне еще шанс показать себя хорошим мужем и отцом. Кира сжалилась и согласилась. Но при условии, что муж будет приходить только в оговоренные дни и часы, не станет доставать ее через мессенджер или социальные сети. Паша вел себя безупречно несколько недель подряд, так что даже Рома сказал: -Жалко, что мы не вместе. Папа сильно изменился, стал хорошим… Кира решила дать мужу и себе еще один шанс. Но предупредила –первая же выходка, как в прежние времена, дает ей полное право выбросить из своей жизни Пашу. Мужчина согласился и в тот же день вернулся к супруге. Идиллия царила еще несколько недель, пока Паша не решил, что пора садиться на прежнего любимого конька. Когда он напомнил Кире про массаж и обозвал сына ругательным словом, женщина вызвала наряд полиции. Возмущенный Паша кричал: -Да как ты можешь? Я отец твоего сына, ты не должна так со мной поступать! -Почему не должна? –устало ответила Кира. –Не ты ли обвинял меня в том, что я родила Рому от другого мужчины? Свекровь не отставала: - Так нельзя, ты лишаешь мальчика родного отца. Что люди скажут, если узнают, что ты выставила собственного мужа за дверь? Думаешь, разведенная женщина с ребенком будет кому-то интересна? Надо же проявлять женскую мудрость, быть похитрее. -Меня мало интересует, кто и что обо мне подумает, - ответила Кира. –Люди думают только о себе, а не о других. Зря вы так беспокоитесь. Меня больше беспокоит, что мой сын будет видеть ту дичь, которую творит ваш сын. Как вы думаете, это будет для него полезным опытом? Супруги развелись, несмотря на старания бывшей свекрови снова свести их вместе. Кира была счастлива, что Рома отныне спит спокойно и чувствует себя в полной безопасности. Конец. Автор: Ольга Брюс.

Антип ростом не отличался, но и мелким не был, так, среднего росточка, с широкой спиной и крепкими кулаками - он в работе первый, да и сам пригож. А выбрал Марфу, прозванную "каланчей" за ее высокий рост. Выше Антипа на пол-головы. Макар закряхтел неодобрительно, когда услышал про невесту, жена Мария жалостливо взглянула на сына - уж больно хорош для Марфушки.Макар очистил варёную картошку, подсолил и продолжал молча есть - Батя, ну чего думаешь-то? Когда сватать? - Ишь ты, прыткий, разогнался... погодь до осени, там и решим. - Ну, так значит женюсь я осенью? Макар переглянулся с женой. - Говорят, Аверьян дочке приданого не пожалеет, да и Марфа - девка работящая... надобно брать, Антипу нашему по душе она, хоть и "каланча". - Ну, чего ты, батя , сразу... "каланча"... - Антипушка, так ведь она как сосна, выше всех. - Мария прикидывала в уме, подойдёт ли сыну такая невеста. - А пущай, - согласился вдруг Макар, - ежели что, лестницу приставит, - и он, посмеиваясь, продолжал есть. Приглядевшись, Макар и Мария, со временем одобрили выбор сына. Марфа, хоть и высокая, но девка ладная, хороша собой. Брови темные, коса до самого пояса, глаза - как небо - голубые. И в работе ей равных нет, так же как и Антипу. И вот теперь стоит Макар и "глотает" обидные слова от Ермошки про будущую невестку. Неужели Антип ошибся, впустил себе в душу "гулену"? - Говори, Ермоха, кто слух пустил про Марфу? - потребовал он. Ермолай спрятал усмешку в седую бороду. - А ты на ворота глянь, с утра чернущие, вымазали Марфушке ворота, не отмыть теперь. Поторопил Макар коня, затарахтела телега, торопится взглянуть на ворота Сапроновых, с которыми намеревался породниться. Глянул - и в самом деле, замыта грязь. Охнул Макар: - Стыд-то какой, вот тебе и "каланча". --------- - Говори, кобыла, с кем путалась? - Аверьян замахнулся вожжами, готов с силой ударить по белому телу дочери. - Ни с кем я не гуляла, кроме Антипа никто не нужен! - Оставь ее, Аверьян, - умоляет Глафира, - оставь, не гневайся, дитё ведь это наше. - Тятя, клянусь ни с кем, - плачет Марфа. От страха, что отцовский гнев выльется на ее спину, она сжалась на кровати, казалось, даже ростом меньше стала. - А кто же тогда озлобился на тебя, коль не виновата? Как мне теперь в глаза Макару смотреть? - Тятя, помилуй, не виновата, сама хочу дознаться, кто опорочить меня хотел. А если узнаю, не сдобровать тому. Аверьян бросил вожжи, сел на сундук, опустив голову. - Опозорили, как есть опозорили. Антип, ежели прознал, то десятой дорогой тебя обойдет. - Ну уж нет, не позволю надо мной смеяться, - Марфа встала с кровати, распрямилась, глаза блеснули злостью, - не позволю злыдням украсть у меня Антипа. ----------- - А вот пусть она мне сама скажет, тогда и поверю! - Антип сжал кулаки, услышав слова отца о неверности невесты. - А ежели правда, женишься что ли? Опозорить себя и нас хочешь? Эх, жалко, ежели девка порченая оказалась, мы уж с Аверьяном почти породнились. Марфа, убрав растрепавшиеся косы, плеснув холодной воды в лицо, побежала в другой конец села, где вечером у старой изгороди собирались девчата, поджидая парней. Увидев Марфу хихикнули. Кто-то отвернулся, кто-то перешептывался. - А что, Стешка, не ты ли насмехалась над Антипом? Не ты ли говорила, что у него нос картошкой? - Я?! Да ты перегрелась, Марфа! Чего выдумываешь? - Девчата, а ну скажите, было такое?- спросила Марфа подружек. - Ведь насмехалась Стешка? - Было такое, - согласились девчата. - А когда Антип меня выбрал, сватов обещал прислать, так тебе сразу шлея под хвост попала - уж не хотелось упускать Антипа. А покажи-ка руки, вон грязь на них осталась, когда ворота мне вымазала. Марфа хотела схватить ее за руку, но Стеша спрятала руки, испугавшись. - На воре и шапка горит! - крикнула Марфа. - Если не ты, то и руки не боялась бы показать - Да вот смотри, чистые, - Стешка показала руки. - А кто нынче жаловался, что не выспался, видно всю ночь чужие ворота портила, - догадались девчата. - А Марфу ты возненавидела, как только Антип ее своей невестой назвал. Смеялась, что "каланчу" выбрал, а не тебя. - И сейчас смеюсь, не такая ему невеста нужна, - призналась Стеша. Марфа схватила прут, валявшийся возле изгороди и замахнулась. - Это тебе за честь мою поруганную! За ворота измазанные, чтобы напраслину не говорила! А ещё всем расскажу про твой навет на честных людей, отмойся теперь попробуй! - Не поверит тебе Антип, - крикнула Стеша, - все знают теперь, что ты порченая. - А это мы ещё посмотрим! - Остановись, Марфа, оставь ее, - просили девчата . Марфа, бросив прут, побрела домой. Летнее солнышко ласково касалось ее лица, пытаясь высушить девичьи слезы . И ведь права Стешка, не поверит Антип, после такого грязный след долго тянется. А вот и Антип навстречу, остановил скакуна, привязал под деревом, идёт навстречу, а у самого в глазах огонь. Кинулась она к нему, упала на колени в шелковистую траву, смотрит ему в глаза, не отводит взгляда. - Не верь, Антипушка, нет моей вины, чиста я как вода в роднике. А если не веришь, то сам убедись... после свадьбы точно поверишь. Поднял ее Антип, смотрит в глаза, хоть она и выше ростом, а кажется, будто на равных. - Верю, Марфуша, знаю, кто честь твою хотел в грязи вывалять, Стешкины проделки... видели ее, зададут ей дома трепку. Дуреха эта Стешка, думала, если тебя опорочит, так я к ней сватов зашлю. Не бывать этому, ты мой цветок лазоревый, ты мне одна люба. ---------------- Осенью свадьба Антипа и Марфы собрала почти все село. И сидели молодые за столом, боясь пошевелиться и переглянуться. Макар с Аверьяном, уже давно навеселе, никак не могли решить, где молодым дом строить - то ли ближе к дому Макара, то ли ближе к усадьбе Аверьяна. Так и не договорились. А молодых проводили вскоре в горницу, где возвышались на пышной кровати подушки, прикрытые накидкой. И обнял Антип свою "каланчу", а потом вспомнил, как хотели разлучить их, и снова сжал кулаки, но ничего не сказал молодой жене. А что говорить? Чиста она. И верна будет всю жизнь. Автор: Татьяна Викторова.

Я вышла замуж год назад за прекрасного моего однокурсника Витю. Когда моя мама знакомилась с Витиной семьей, она со смехом сказала мне. -Надо же, какой у Витиных родителей забавный мезальянс! Мать моя - врач из династии врачей. Сама по характеру демократичная, отцу тоже не позволила запихать меня в медицинский. И папа у меня врач. В общем, вся семья - сплошная династия. А про меня мама сказала папе: -Да зачем она тоже пойдет людей пользовать? Надо идти туда, куда душа лежит. Вот нас с тобой заставили, Миш, чего? -Чего, Рит? Всё отлично у меня. Я - хороший хирург! -А хотел стать музыкантом! -Ань, ты хочешь стать музыкантом? - спросил у меня папа. Я тогда засмеялась. Поцеловала мою добрую и мудрую маму и пошла учиться на менеджмент. Вот там и познакомилась со своим будущим мужем. У Вити дома я бывала часто и свою будущую свекровь, Елизавету, очень любила. Она была доброй, как моя мать. Умной. И какой-то утончённо красивой. Но сказать, что её муж, Григорий, ей не подходил, у меня язык бы не повернулся. Мне кажется, они были самой настоящей идеальной парой. А вот моя мама что-то там такое разглядела… Они не слишком сблизились - мои и Витины родители. Но вполне нормально общались. И свадьба прошла в дружной и веселой атмосфере. Ночевать мы поехали в шикарный отель, а жить собирались пока с Витиными предками. -Или мы можем все дружно скидываться и помогать вам снимать, - предложила Лиза. -Елизавета Алексеевна, если мы вас стесним… -Не нужно ничего выдумывать! Не стесните. Просто я подумала, вам самим отдельно захочется. И зови меня по имени. Зачем эта Алексеевна? Мы жили у Вити дома, свекровь очень помогала мне в быту. Помогала всему научиться. Мы так тесно общались с ней, что однажды я не выдержала. Спросила: -Моя мама сказала про вас с Гришей, что вы… что у вас… Я чуть не укусила себя за длинный язык. Сначала начала говорить, а потом подумала, что не хочу называть брак свекрови мезальянсом. Но она сама произнесла это слово. С усмешкой. -Вы тоже думаете, что у вас мезальянс? -Я - нет. Гриша - моя судьба, Анечка. Моя единственная любовь с четырнадцати лет. Но мои родители считают именно так. Они и по сей день мой выбор не приняли. На лицо Лизы набежала тучка. Я вскочила - мы лепили пирожки - и принялась извиняться. -Да ты чего? Ерунда. Хочешь, расскажу? Я, конечно, хотела! -Расскажите, Лиза! Если только вы не расстроитесь еще больше. -А ты знаешь, кем Гриша работает? - вдруг спросила она. Я тут зависла. А ведь и правда, никто никогда не говорил о том, чем занимается Григорий. Я лично только знала, что он часто бывает в командировках. -Не знаю. А кем? -Гриша - водитель. Дальнобойщик. Возит грузы на дальние расстояния. Образования он так и не получил, да и не предусматривалось, что получит. А вот я в институте училась уже после тридцати лет. И то не собиралась. Гриша уговорил, что всё-таки надо. Я пошла. И своим родителям сообщила, и сказала, что муж уговорил. Но и после этого их отношение к ситуации не изменилось. -Витя и с бабушкой, ну, с вашей мамой, не общается? -Нет, - развела руками Лиза. -Ого! Я-то думала, их в живых нет. -Слава Богу, живы-здоровы. И мама, и папа. Если что случится, брат обещал сообщить. -Брат… это Володя? На свадьбе был? Ну как тоже - был? Высокий седеющий мужчина заехал, поздравил Витю. Подарил подарок. На меня и на остальных он едва взглянул. -Да, Володя - мой двоюродный брат. Мы хотя бы разговариваем. С ним, и с его мамой, Машей. С родителями так до сих пор и нет. И это тяжелая для меня тема, конечно… но я расскажу. В далеком тысяча девятьсот девяносто первом году тётка Лизы собралась навестить какую-то свою бывшую однокурсницу в далекой деревне. И попросила у сестры взять с собой племянницу для компании. Её собственный сын летом уехал жить к отцу - Маша с мужем была в разводе. Лизе на тот момент было четырнадцать лет. На море они уже съездили с родителями, а все друзья еще где-то гостили по бабушкам и дедушкам. Лиза, прочитавшая уже все книги дома и в библиотеке, взмолилась: -Можно, я поеду?! Если бы её родители знали итог этого самого «поеду», то никогда и ни за что бы не отпустили дочку. Но, как говорится, знал бы, где упадешь… Они с тётей Машей приехали в эту самую деревню в Тобольском районе. У Машиной однокурсницы сын был на год старше Лизы. Пока дамы предавались ностальгическим воспоминаниям, Гриша катал Лизу на батином мотоцикле, поил парным молоком, кормил ягодами с куста. Влюбились детки друг в друга безумно, однако ничего себе не позволили. А потом, когда Лиза с тёткой уезжали, Гриша потребовал адрес, чтобы письма писать. -Или ты не хочешь? - спросил он, глядя в сторону. Лиза поцеловала Гришу в щёку и адрес оставила. И началась переписка. Они обменивались всей информацией от и до. Что происходит в их жизнях. Делились своими эмоциями. Тогда-то Гриша и написал, что полюбил Лизу всей душой и надеется, что это - взаимно и навсегда. А так оно и было. Эпистолярное общение длилось три года. Все эти три года регулярно, дважды в неделю, они писали друг другу письма. Мать посмеивалась над Лизой, разумеется, не думая, что происходит что-то серьезное. А могла бы и задуматься. Все Лизины подружки уже обзавелись парнями, только она жила от письма до письма. Скандал разгорелся, когда мать вскрыла одно из писем. Видимо, всё-таки начала что-то подозревать. А там почти всё письмо о любви. Нет, сначала приветственная и событийная мелочь, а потом всё о ней. О любви. Тогда-то мать Лизы и спохватилась. -Ты же не серьезно? - спрашивала Лизу её мама, дочь профессоров, интеллигентка в Бог знает каком поколении. - Ты же не собираешься отвечать ему взаимностью? Этому деревенскому Ване. -Он - Гриша! - выкрикнула Лиза. - И жить с ним мне! Почему вы лезете? Как можно вообще было вскрыть чужое письмо? -Лёша! - заблажила её всегда спокойная мать. - Лёша, посмотри, что она вытворяет? Она хочет уехать в деревню и жить там с коровами! -Лида, ну с какими еще коровами? Что ты придумываешь? - вздохнул папа. - Она пойдет в институт. У неё же медаль наклевывается. -А я что-то уже не уверена в этом! Мама еще и учительнице позвонила. Узнала, правда, что у дочери всё в порядке. Медаль будет. И с поведением полный порядок - идеальное поведение. Даже с мальчиками не встречается. -Да лучше бы встречалась! - с досадой сказала Лида. Она заявила, что все равно не позволит своей дочери выйти замуж за деревенского дурачка. Напрасно Лиза пыталась сказать, что Гриша - умный. И добрый. И вообще, лучше него еще пойти поискать - не найдешь! Родители сделали свое дело. Получать письма от любимого Лиза больше не могла. Мать сходила на почту, с кем-то там поговорила, договорилась. Повод был существенный: дочь сбивают с пути истинного. Совращают. Лиза написала Грише, чтобы отправлял письма на адрес её подруги, Тани. По поводу адреса Татьяны на почте вето наложено не было, и переписка продолжилась. Писала Лиза теперь в школе, так как дома за ней неусыпно следили. Писала в школе, в ящик забрасывала по пути домой. Брала письма, полученные от Тани, читала и жгла. У Тани хранить не хотела, домой теперь нести их было нельзя. А тайник какой-то сделать на улице Лиза не догадалась. Да и опасно было делать такой тайник. Тут родная мать прочла, и сколько последствий негативных. А если кто-то чужой найдет и прочтет, и что будет тогда? Гриша писал, что хочет забрать Лизу в деревню. Она отвечала, что хочет к нему, быть с ним. Но мама умрет от сердечного приступа, она уже пообещала. Лиза и правда думала, получить аттестат и уехать к Григорию. С ним - она знала - будет счастье и в деревне. Но тут были обстоятельства. У него впереди армия, у неё - институт. Надо бы закончить важные дела. Выплатить долги, как говорится. Кстати, Лида испортила отношения с сестрой Марией, обвинив её во всех смертных грехах. -Ты повезла ее в эту Тмутаракань! Кто тебя просил? Ну кто? Ехала бы сама к своим убогим друзьям! При чем тут моя дочь? Заверения, что семья у Гриши не убогая, а самая, что ни на есть, прекрасная и хорошая семья, на Лиду не произвели ровным счетом никакого впечатления. Маша плюнула и перестала общаться с сестрой. К слову, не только с сестрой. Она перестала общаться со всей их семьей, и руку помощи Лизе не протянула. Правда, Лиза и не просила… Потом сразу случились два события. Танина мать узнала про письма, отругала её и запретила писать на их адрес. Сказала, что в такие истории вмешиваться нельзя. Неизвестно, куда это всё повернет, а виновата будет Таня, как посредник. И Таня, извинившись перед Лизой, письма от Гриши получать отказалась. А Гришу призвали в армию. Это случилось в то время, когда Лиза сдавала экзамены в школе. Она тогда написала ему, что пока не знает, на какой адрес получать его письма, а на Танин больше писать не нужно. Но от него пришла весточка, что он уходит в армию. И переписка прервалась. Лиза надеялась, что это случилось, потому что он успел получить предупреждение. Пока переписывались эти три года, Гриша звал Лизу в гости. Но Маша к подруге больше не собиралась, а Лизу бы точно одну никуда не отпустили. Сам он в тот период приехать не мог - у него болел отец. Гриша был в доме за старшего. Отец, слава Богу, поправился, а тут и в армию пришла пора идти. И вот, когда Гришу призвали, и переписка прекратилась, Лиза и подумала, что это всё. Точка. Конец. Лиза была так удручена, что провалила экзамены в институт. Тогда еще не было ЕГЭ, и в институт нужно было поступать полноценно. Ах, да! Медаль она тоже не получила. Точнее, получила только серебряную. Со всей этой нервотрепкой Лиза съехала по учебе. Мать была в бешенстве, но утешала себя тем, что дочь не поедет в деревню. Не загубит окончательно свою жизнь. Когда Лиза провалилась в институт, Лида уже не знала, чем дальше утешаться. Она сначала долго скандалила, а потом наняла Лизе репетиторов по профильным предметам. Но у Лизы ничего не получалось и с репетиторами. Одна из них, честная женщина. Светлана Иосифовна, сказала: -Покажите девочку врачу. У нее что-то с нервами. Она не сможет учиться в таком состоянии. Поверьте, вы зря тратите деньги. А со здоровьем у Лизочки… как бы хуже не стало! Сначала Лидия снова устроила скандал, но вдруг осеклась. Лиза полулежала на диване, глядя в стену, и понятно было, что именно со стеной мать и разговаривает. Дочь её не слышит. Батюшки! Лизу повели по врачам. Назначили лекарства. Лекарства помогали успокоиться, но сердце не заживало. Где сейчас Гриша? Где служит? Там какие-то ужасы начались в Чечне… может, его туда даже и отправили? Так вяло текли её мысли под таблетками, и она думала совершенно отстраненно, что никогда не увидит Гришу, а ведь другой-то ей никто не нужен! С институтом Лизу пока оставили в покое. Когда ей стало чуть лучше, папа устроил её в свой институт, лаборанткой. Она ходила на работу, получала зарплату. Или не получала? Вроде, были какие-то задержки. У родителей были деньги, они могли её прокормить. Хотя, Лиза так ела, что птицу было бы сложнее прокормить, чем её. В тысяча девятьсот девяносто шестом мама снова подняла вопрос о поступлении в институт. -Хорошо, - равнодушно сказала Лиза. - Начну готовиться. -Тебе Толик звонил! -Угу. Толик был сыном маминой коллеги. Мама решила, что Лизе понравится умный интеллигентный Анатолий. Он учился на инженера, был начитан, вежлив. Вполне хорош собой. Но для Лизы принципиальной разницы не было, сходить с Толей в кино, или посмотреть дома телевизор. Совершенно одинаковые развлечения. Она сходила на первый экзамен в институте. Сдала, или не сдала - Лизе было неважно. Она всё равно всю жизнь будет несчастной. Без Гриши… -Лиза? - услышала она голос, который не забывала ни на минуту. Она разжала руки. Сумка и какой-то пакет - вроде, Лиза заходила в магазин, - упали в пыль. Она повернулась и посмотрела на него. Такого… повзрослевшего! -Гриша! - Лиза всхлипнула. - Что ты делаешь в нашем дворе? -Ну у тебя дома, думаю, мне не обрадуются… вот я и жду тебя тут. Привет, любимая. Последние слова он сказал совершенно охрипшим голосом. Лиза бросилась ему на шею. Больше они не расставались. Лиза даже вещи забирать не стала. Только паспорт взяла и вышла из дома. Они тогда сели на поезд и уехали к Грише в деревню. Маме она, правда, позвонила с вокзала. -Если ты уедешь сейчас, то знай: дочери у меня больше нет! - отчеканила Лидия. Лиза уехала. А как она могла иначе? Позже они вернулись в город. И всё с нуля - работали много. Им помогали родители Гриши. Так и квартиру купили. Потихоньку. Витя родился еще в съемном жилье. Тогда приехала мать Гриши, очень много помогала. Огорчалась, что мама Лизы заняла такую позицию. -Ну как же так можно? В семье ведь, как в дереве, всё очень важно. И корни, и веточки. И листочки. Да, листик ты мой, сладкий малиновый?! - говорила Юлия, целуя маленького Витю… Я сидела под впечатлением от истории. Потом встала, подошла к своей свекрови и поцеловала её. -Чего ты? - улыбнулась она. -Вы такие крутые! Оба! Надо же… и вы ни разу не посмотрели даже на других парней за все те годы? -Нет. Зачем? Я Гришу любила. -А он? -Вот уж я не знаю, - засмеялась свекровь. - Но надеюсь, что нет. А я была рада, что попала в такую семью. Подумаешь, мезальянс? Это вон для Витиной бабушки Лиды, которую он знать-не знает, мезальянс. Мне же лично кажется, что такая любовь стирает все границы и условности. Любовь-то ведь придумали не люди… Автор: Ирина Малаховская-Пен.

Успевала увидеть их округлившиеся глаза, словно при виде чего-то неприятного, страшного.

Аня взяла бланк, присела на соседний стул. — Ну, что ты тянешь время?! Заполняй, и всё. Мне на работу пора! И что ты меня сюда притащила? Сама не могла закорючки свои поставить? Дел невпроворот, мне еще мебель вывезти надо! Ну еще поплачь, пореви! — зашипел Олег, стараясь пообиднее разговаривать с женой. Он зыркая то на работника суда, то на сидящую рядом с Аней женщину. На миг их глаза встретились. Олег осёкся, замер, потом, сглотнув, отвернулся, боясь, что Аня заметит его замешательство. Хотя… Что такого? Да, он смотрит на другую женщину, да, он увлечён ею, наблюдает, подмечает всё то, чего нет и никогда не было у Ани – фигура, черты лица, манера вот так закусывать краешек нижней губы, когда задумывается. У Аньки ничего этого нет. Её точно неумёха–скульптор лепил, тяп–ляп, кое–как и сбоку бантик. Олег горько усмехнулся. А бантик–то в наличии, вон, на сумке болтается. Сумка кожаная, какая–то там с Дольчей и Габаной, дорогущая и бестолковая. Анька в неё вечно ничего засунуть не может, таскает еще пакетик, а в нём еще пакетик, папочка и Бог знает что ещё. Нет, Аня его точно бесит! Аж клокочет всё внутри! Хорошо, что развестись решили. — Я думаю, нам стоит… — сквозь слёзы, бормотала Аня накануне. — Да пожалуйста! — кивал ей муж. — Думаешь, так делай, чего тянуть! Плюнула ему в душу, растоптала, оттолкнула!.. Только наличие Кольки всё усложняет. Здорово было бы его забрать к себе, но суд, как водится, на стороне матери, Анька, истеричка, еще и слезу уронит, начнет пузыри пускать, говорить, что он, Олег, – и муж, и отец никудышный. Тоже мне, оценщица!.. Да другие с руками бы его оторвали! Надо только найти этих других. Светочка вот с работы, вроде бы к нему неровно дышит, надо, надо подружиться! И в соцсети фоточки залить, пусть Анька понервничает! А тетка–судья, конечно, тоже разведёнка, все вокруг, похоже, разведенки, вон их сколько понатыкались по углам этого богоугодного заведения, так вот, судья будет сочувствовать, жалеть Аню, крыть последними словами мужа–изверга, и Аниного, и своего до кучи, потом вынесет вердикт, мол, Коленька остаётся с матерью, а папка только пусть деньги платит. С него станется. Ну, иногда пусть приходит, на чадо своё посмотреть, поговорить, узнать, достаточно ли денег платит, не нуждается ли чадо в чём… Да… Дела… Всё у нас против мужиков! Они плохие, но с них и деньги, и ласка, и поездки там всякие. А баба, она что? Сядет на кухне, кастрюльки на плите расставит и ноет, что муж опять норковую шубку не купил. Булькают кастрюльки, булькают слезки, капают, как вода из крана. Все в прибыли, один мужик в убыли! Олег взрыкнул, наблюдая, как Анна медленно, по сто раз перепроверяя, заполняет данные своего паспорта. О боги!» Ошиблась, чиркает, нет! Нет! Встаёт за другим бланком, опять сначала… — Всё, извини, я больше ждать не могу. Отметим в другой раз, — усмехнулся Олег. — Копия моего паспорта у тебя есть. Перепишешь сама. Всё, я сказал! Что ты на меня так смотришь, как кролик? Всё обсудили, решили, что теперь смотреть–то?! Глаза выкатила, еще ресницы эти… Длиннющие, веером, и ведь не накладные, свои! Сколько раз, пока женихались, Олег ей, Аньке, комплементы про эти ресницы говорил… И сейчас, честно говоря, они ей очень идут… Нет! Стоп. Вчера всё решили. Они теперь друг другу чужие люди, Аня и он, а значит, и ресницы чужие, его вообще не касаются. Вон та, в углу, сидит себе, зеркальце вытащила, губы красит, она–то в бланках, поди, ошибок не делает, сразу видно, уверенная в себе, с такой не стыдно на людях показаться!.. — Олег… Олег, может… — Аня смотрит на мужа жалостливо, растерянно, просяще. Так смотрела, когда сапоги ездили покупать. Она выбрала за двадцатку, а Олег как раз тогда на мели был. А эта смотрит умоляюще, прошлось купить, зато пол декабря на летней резине прокатался, всё никак не мог купить зимние шины… Противный, одним словом, взгляд, душу всю по чайной ложке выскребает! — Да иди ты! Ничего уже не может. Ты ясно вчера описала своё решение. Пока! Позвони и, да, пришли мне фото документа, ну, этого заявления, выясни дальше, как и что, когда суд, когда что. Как на алименты подавать. Ну не сиди ты статуей! — Может, всё же… — опять запнулась Аня. — Не может. Ничего уже не может быть. Не беси меня! Он дернул плечами, так, что даже куртка хрустнула, поправил на плече лямку от сумки, оглядел еще раз комнату женской скорби, как про себя прозвал приёмную разбитых сердец, повязал на могучую шею шарф и ушёл. И дверью хлопнул, доводчик сломал. А пусть! Пусть чинят! Нет, виданное ли дело, он еще должен будет этой курице возмещать затраты на пошлину. Женишься – плати! Разводишься – опять плати! Сплошные поборы! А должно быть как? Женился, ладно, тут тебе и оркестр, и тётенька в костюме, по бумажке речь читает, и зал, – пусть это по пошлине будет. А развод, уж извините! Развод – это стресс, травма, как там еще в книжках пишут, это разлом! За стресс пусть государство нам еще доплачивает! Хотя бы в размере уплаченной за брак суммы!.. Компенсация пусть будет такая, за бесцельно прожитые годы! Эх, ничего никто не умеет, ничего не понимает и не знает. Олега бы спросили, он бы дел навертел… Мужчина, злой на себя и весь мир, втиснулся в переполненный салон автобуса, толкнул стоящую впереди женщину то ли с аккордеоном, то ли с баяном, кто их разберет! Ездит она тут, смотрите–ка! Пол автобуса из–за неё должны в лепешку превратиться! Дальше стоял амбал в коричневой дублёнке, его Олег трогать не стал, хотя висеть, одним пальцем еле дотягиваясь до перил, было сложновато. Надо пробивать баянистку! — Женщина! А ну подвиньтесь! Перед вами еще много места, слон встанет! Давайте, чего раскорячились?! Вперед, ну! А мне плевать, что у вас инструмент! За него, между прочим, отдельно платить надо, слыхали? Двигаемся! Ну что ты смотришь на меня своими рыбьими глазами? — Олег был на взводе, утро ему испортили, завтрак Анька ему в портфель не положила, значит, надо будет стоять в очереди в буфете. А там студентов тьма! Из института по–соседству с Олеговой работой в столовую прибегают, толпятся… В куртке еще вот жарко, рубашка опять вся будет пахнуть… А Анька сказала, что стирать больше не будет. Сегодня надел последнюю, остальные постирал вчера, но погладить уж сил не хватило… И теперь еще этот баян! — Эй, ты! — вдруг развернулся амбал в дублёнке. — Тебе жить что ли надоело?! Галочка, не слушай его. У тебя самые прекрасные глаза, какие только есть на земле. Давай инструмент! Да не буду я им этого слизняка бить. Давай, родная! — амбал переложил сумки с продуктами в одну руку, второй подхватил чехол с инструментом. Галочка благодарно улыбнулась. — Ой, милота! — подумал с усмешкой Олег. — А мужик и растаял! Тащит всё на себе – сумки, кнопки эти с мехами, вбухивает в неё, Галочку свою, всю зарплату и радуется. Глупые, однако, люди! Так, Светку с работы надо сегодня повидать. Хорошо она всегда смотрит, призывно. Знаки, так сказать, подаёт. Не упустить бы! Через две остановки баянистка и амбал вышли, долго топтались, перекладывали сумки, смеялись. Олег смотрел им вслед, потом вдруг замер. А ведь эти, с баяном, женились в один день с ним. Они были первыми в очереди. Олег еще тогда подумал, что в их–то возрасте женятся только совершенно глупые люди… Да, точно. Она была не в свадебном платье, а в обычном костюме. Баяна тогда не было и гостей тоже. Они одни пришли… И до сих пор ходят за ручку, улыбаются… «Галочка–Галочка»…Да ну и пусть катятся со своими инструментом! Метро! Пора выходить. Кто там опять застрял? — Да вытолкните вы её уже! — закричал Олег на медленно спускающуюся со ступенек автобуса женщину. — Все опаздывают, а она тут ленивца изображает! Пропустите! Да пропустите же! Олег протолкнулся вперед, сам себе удивляясь, как он сегодня груб; проскочил мимо медлительной пассажирки, зацепился рукавом за какой–то болт. Кожа треснула, на рукаве появилась некрасивая дыра. — Ой, Олег! Жуков! — спустившаяся на тротуар женщина удивленно вскинула брови. — Узнала! Ох ну и деловым ты стал! Теперь и Олег понял, что перед ним не просто флегматичная бабка, а его учительница по чистописанию. К ней его водила мать в восемь лет, когда решили, что Олег не курица, и у него не лапа, значит, надо переделать его почерк. Мать так решила, А эта Вероника Львовна поддержала. Плохо ли – она чай пьет и денежки считает, Олег, закусив губу, буквы выводит. Водили его к Веронике полтора года, а потом перестали. У матери закончились деньги, а у Вероники Львовны терпение. — Извините, — сказала тогда эта милая женщина, преградив матери путь в квартиру, — но ваш мальчик безнадёжен. Дальнейшее наше сотрудничество возможно только за двойную плату. Мама тогда растерянно похлопала глазами, взяла Олежика за руку и увела домой, тихо ругаясь… — Ну как почерк? Исправился? — Вероника Львовна, схватившись за руку мужчины, стояла и шумно втягивала воздух. Сдала… Такая была шустрая, сильная, поражала всегда Олега своей мощью, а теперь состарилась. И ведь не замужем. Прожила старой девой. Неужели Аня такой же станет?! Развод, говорят, кого–то молодит, а кого–то превращает в старика… — Исправился. Извините, мне некогда. До свидания! — Олег высвободился из её окутанной ароматом жасмина хватки и зашагал прочь. — Как был невоспитанным, так и остался! — покачала головой Вероника. Олег всё слышал. Стало вдруг стыдно, неприятно. Но он только ускорил шаг, некогда ему ковыряться со своим прошлым! А ведь в день свадьбы Вероника Львовна подарила им с Анькой букет ландышей. Она жила в соседнем подъезде, о бракосочетании узнала от Олеговой матери, подловила Аню, когда та уже выходила из машины, сунула ей букет и пожелала счастья. Те ландыши еще долго стояли в вазочке, белыми юбчонками цветов отражаясь в лакированной поверхности стола. Было красиво… И Аня тогда была очень красивая… Она, уже переодевшись в обычное платьице, хлопотала на кухне, так сказать, окружала мужа заботой и вниманием… Глупо сейчас это вспоминать, ни ко времени! И Вероника эта Львовна совсем не к месту вынырнула из прошлого! Некогда сейчас! Олег нырнул в метро, протолкался по эскалатору вниз, забился в вагон поезда и, схватившись за перила, повис, закрыв глаза. Было душно, хотелось есть, ведь даже толком не позавтракали, Коля только свою кашу поковырял, да бутерброды Аня на стол поставила. А Олег их есть не стал, потому что от чужой теперь уже женщины он брать ничего не будет! Ладно, через три станции выходить, а там, на работе, Светочка, с ней и пойдёт Олег в столовую, угостит борщом и солянкой. Ей будет приятно!.. … — Извините! — Аня, растерянно вытирая испачканные в чернилах пальцы, оглянулась на сидящую в уголке женщину. — У вас не будет запасной ручки? — Признаться, нет. Но я сейчас уже заканчиваю, дам вам свою. Подождите! — незнакомка спокойно продолжила заполнять заявление. Аня даже удивилась, у неё–то самой руки дрожали, ведь такой сложный шаг, трагический, рушится семья, столько всего позади, а впереди только сожаления… — Вот, всё! — незнакомка довольно улыбнулась и протянула Ане ручку. — Прошу! Сделаем это и пойдем отметим в кафе. Вы как? — Да я даже не знаю?.. — замялась Аня. Что тут отмечать–то?! Ужас какой–то! — Бросьте, вы сидите тут уже час, испортили пять бланков, вам никто не звонит, значит, вы либо безработная, либо взяли отгул. Раз не спешите, значит, чашка кофе и пирожное вам не помешают. Ну, смелее! Разрубите уже этот Гордиев узел на своей шее! — Что простите? Ах, да… — Аня залилась краской, схватила ручку и уткнулась взглядом в листок. Буквы плыли перед глазами, рука дрожала. Данные мужа, жены, всякие другие факты… Вроде бы всё правильно. Теперь точно ошибок нет… — Ну, заполнили? Несите, сдавайте. Нам еще в банк, пошлину платить. Последняя дань ради свободы! А меня Леной зовут, — тараторила женщина, беря Аню за руку и подводя к даме, что принимала заполненные заявления. — Всё, Катюша, мы побежали! — кивнула она. Та в ответ улыбнулась. — Искать новое счастье? — спросила она Лену. — Почему нет?! Благо, не в тайге живём! — улыбнулась Елена и, схватив Аню покрепче, повела её к выходу. Женщины спустились с крыльца, обрамленного колоннами, Лена надела берет, Аня вязаную шапку с меховым помпоном. — Нет, жизнь определенно заиграла новыми красками, не правда ли?! — счастливо пролепетала Елена, обводя рукой серые здания, заляпанные грязью машины и лужу прямо перед собой. — Даже дышится легче! Такой груз с себя сняли! Ой, Аня, да вы бледная совсем, ну не надо так убиваться! Дышите, еще! Ещё! У Аньки даже голова закружилась. А Лена уже вела её узкими тротуарами, как и обещала, в кафе. — Вот здесь и посидим, — распахнула она наконец дверь и втащила полуобморочную Аню в темный зальчик. Пахло кофе, табаком и свежей выпечкой. Женщины сели за столик, к ним сразу подошел официант. — Жорик, нам, пожалуй, эклеры, салатик легкий, как обычно, по бокалу вина и кофе. Аня, вы какой пьете? — Капучино, как и Олег… — пролепетала новая Ленина знакомая. — Как Олег, меня не интересует. Что ты сама будешь? Жорик, давай нам латте со взбитыми сливками. — Но я… — попыталась отказаться Аня. Ей было неудобно, она так не привыкла. Когда они с Олегом приходили в ресторан, заказ делал он, Аня только кивала. А теперь на месте Олега сидит эта странная, счастливая дамочка и решает всё за Аньку… — Вы только что подали заявление на развод! — подняла вверх указательный палец Лена. — Это, согласитесь, само по себе нестандартно и ново. Так почему бы не продолжить сегодня чудить? Жорик, милый! — подозвала она официанта еще раз. — Еще шашлычка, как я люблю. — Хорошо, Елена Романовна. Парень кивнул и побежал на кухню передавать заказ повару. — Вы здесь часто бываете? — решали начать разговор Аня. Она то и дело проверяла телефон, не написал ли муж, но от него сообщений не было. Зато три сразу пришло от матери. Она умоляла одуматься и не ломать жизнь внуку. «Иначе я заберу Коленьку к себе!» — угрожала она. Аня совсем растерялась. — Да. Когда прихожу разводиться, я обязательно посещаю это место. Какое–то оно атмосферное. Я открыла это кафе десять лет назад. И процветаю. Да, не удивляйтесь, это моё детище. Лена рассмеялась, легко и весело, как будто пришла сюда отмечать годовщину окончания института или день рождения, а уж никак не развод. — А вы часто разводитесь? — удивленно переспросила Аня. — Признаться, да. Когда я замечаю, что мы не понимаем друг друга с полуслова, что привычки и взгляды у меня и мужа разные, я не тяну, сразу иду разводиться. А поскольку вторая половина всегда не согласна с моим решением, то приходится действовать через суд. Принесли салат. Аня ни на миг не отвлеклась от удручающих мыслей. Теперь ведь она одна… Коля на ней, проблемы на ней, незаконченный ремонт и то, как объяснить Коле, что папа с ними больше жить не будет… Всё это надо решить самой… — Сколько же у вас было мужей? — наконец решилась спросить Аня. — Так, — Лена прикинула что–то на пальцах, потом вынула из сумки паспорт и стала считать там, по записям. — Шесть. Я думаю, что с седьмым повезёт. Всё–таки волшебное число… Аня даже подавилась, закашлялась, кинулась запивать водой. Лена спокойно ждала, пока у её спутницы пройдет первый шок. — Анечка, ну а что такого?! Мир полон ярких и удивительных людей! Они нравятся тебе, ты нравишься им, так что же не попробовать?! Но у меня правило – жить только с мужем, вот я и выхожу замуж. А там – как пойдет. — Но можно же сначала просто повстречаться, узнать друг друга… — Аня пожала плечами. — Сколько вы встречались со своим будущим мужем? — Лена плеснула себе и спутнице еще вина. Молодое божоле было восхитительно. — Три с половиной года, — подумав, ответила Аня. — Отлично. Много вам это дало? Нет, ну месячишко я тоже не против погулять, поболтать в ресторанчике, сходить к друзьям, и всякое такое, но больше – извините. Я верю, что дальше ты узнаешь мужчину, только если будешь его женой. Сожительство я не рассматриваю по соображениям морали. Бабушка у меня была строгих нравов женщина, уж так ругалась, когда жили во грехе, что до сих пор её слова в ушах звенят, поэтому я не живу, я выхожу замуж. И статус сразу, и права с обязанностями – всё четко. Вот вы три с половиной года гуляли, узнала ты его? Помогло? Да не говори мне ерунды! — не дожидаясь ответа, махнула рукой Лена. — Никогда не узнаешь ты машину, пока не попробуешь её. Мужчины – это те же автомобили. Пока в салоне не посидишь, толком и не разберешься, кто они и что. — Но ведь это же любовь… Как же так просто вы её… Ну, душите, что ли?! — Аня подняла глаза с длинными, густыми ресницами на Лену, затаила дыхание. Вот сейчас она услышит рецепт убиения любви от мастера своего дела. — Анечка, когда ты приняла вчера решение о разводе, ты уже её задушила. Всё, раз такая мысль обрела очертания, раз ты открыла ноутбук, нашла адрес суда, притащила мужа, документы из ящика выудила, значит уже всё, любви пришёл конец, расслабься! Это сначала трудно, потом проще. Ты научишься отпускать, я тебе помогу! Лена счастливо засмеялась. Она уже отпустила очередную свою половинку на просторы этого мира, пусть пасется без неё, бегает в полях и мнет траву своими сильными, сорок пятого размера ногами. И она сама порезвится, понежится на солнышке у ручья вольной жизни. А там, глядишь, новая половинка прибьется, можно опять выходить замуж. — Нет! Олег же такой хороший! Он просто устал, и я устала, мы поругались, мы поспешили, наверное! Нет, я не убивала ничего, просто сдали нервы!.. — Аня нервно мяла в руках салфетку. — Глупости ты говоришь! Ой, не могу! — Лена опьянела, ей стало жарко. — Слушай, ну вот сколько раз вы ссорились? Много же? Не отвечай, я знаю, что много. Но решили всё же подать на развод сейчас? Решили. Всё, курок спущен. Грянуло, свершилось. — Но я думала, он будет уговаривать меня не делать этого… — поникла Аня. — Надеялась, что начнет уговаривать, просить прощения, говорить, что не хочет рушить… — Да ты знатная манипуляторша! Жорик! Освежи! — Лена вскинула руку, официант послушно принес еще одну бутылку. — Так можно не со всеми… Некоторые не ведутся, соглашаются, и дело с концом. — Значит, не любят, — надулась Аня. — Как можно вот так всё убить, а сын?! У него же есть сын! — Сын никуда не денется. Ну, будет тебе платить за него. То ещё унижение, конечно… На работу бумага придёт, все узнают. Но всё равно сын с ним не разводился. А потом можно еще ему, кровиночке, рассказать, что это ты такая плохая, жизнь вашу семейную разрушила. Да не заморачивайся ты! Сказала, сделала. Подождешь немного, и свобода. Нового найдешь. Ты смотри, сколько их, мужиков–то! Может, кого из моих примешь, вдруг сложится?!.. А если нет, так и недолго еще одно заявление написать. Искать и не сдаваться, Аня! Только так! Включили музыку. Аня прислушалась, замерла. Под эту мелодию они с Олегом танцевали на прошлый Новый Год. Коля тогда уже спал, в гостиной супруги были одни, а музыка всё лилась и лилась из динамиков, кружила и волновала, заставляя теснее прижаться друг к другу… — Нет, я передумала! — Аня вскочила и ринулась к выходу. — Нам рано разводиться, мы просто поругались, мы… — Анюта, брось заниматься ерундой! Зачем тебе такие сложности, Аня! Я тебе другого найду, лучше! — кричала ей Лена, ничуть не стесняясь других посетителей. Аня даже не обернулась. Через минуту она уже стучала в запертую дверь кабинета в суде. — Верните мне моё заявление! Верните сию же минуту! Я передумала! Никто ей не открывал. Служащие ушли на обед, вернутся только через час. А Анино заявление вместе с документами уложено в папочку, должным образом зарегистрировано и ждёт своего часа… …Олег влетел в фойе бизнес–центра, юркнул в лифт и увидел вдруг рядом с собой Светлану. — Доброе утро, Олег Николаевич. Что–то вы опаздываете! — пожурила его девушка. — Да в суде был. С женой, – ответил Олег и внимательно поглядел на реакцию Светочки. Та и бровью не повела. — Что же вы там делали? — вежливо поинтересовалась она, рассматривая свои ногти. — На развод подавали. Ох, и морока всё это! — хотел пожаловаться Олег, но Света его перебила. — Развод? Жалко… Я видела вашу жену, Аня, кажется? Олег кивнул. — Такая милая… И сын у вас же? Его теперь куда? Бедный мальчик… Я сама росла в неполной семье… Скучала очень по папе… — Ох, Света! Это всё стереотипы. Если не можешь жить вместе, проще развестись! Запомните это, у вас еще вся жизнь впереди! Может, пообедаем сегодня вместе? — закинул удочку Олег, но тут почувствовал, что разучился звать на свидания, стало как–то неловко, будто Аню предаёт. — Нет, простите, я с девочками обедаю. А вот насчет «проще» – это вы правы. Проще развестись. Говорят, сейчас это можно сделать даже по интернету. Вот только мне от этого простого решения выть хотелось. Потом попустило, но жалею о том, что случилось, до сих пор. Извините, мой этаж. До скорой встречи, Олег Николаевич… Она выпорхнула из кабины лифта и застучала каблучками по ковролину коридора. А Олег поехал еще выше. — Ну вот… Светка его отшила! Нет, вы только подумайте, дала от ворот поворот! — Олег машинально ругался, но это было теперь трудно. На столе, задетая бумагами, упала фотография в рамке. Олег, Аня и маленький Коля на фоне заката. Красивое фото, но теперь как–то ни к чему… Мужчина сел за стол, включил компьютер и уставился в одну точку. Пищал телефон на столе, коллеги что–то говорили ему, но Олег будто окаменел, оглох и ослеп. — Олежка! Да проснись ты! — кто–то стоял напротив стола и размахивал руками. — А… Это ты, Ден… Что надо? — протянул Олег. — Ничего, зашел поздороваться. Как делишки? — Аня на развод подала. Сегодня ездили в суд, — тихо сказал Олег и пожал плечами. — Сначала я обрадовался, вот, думаю, пусть и выплывает, как хочет, а теперь… — Да ты из–за Светки что ли расстроился? — хохотнул Денис. — Она рассказала, что ты разводишься, приглашал её на обед, а она тебе отказала. Ну, не мне рассказала, девочкам своим. Но я узнал. Брось! Как только получишь штамп о разводе, жизнь забурлит! Свободен, крылья отрастишь, будем опять кутить с тобой! Денис мечтательно уставился на девушек из соседнего офиса, снующих по коридору туда–сюда. — Ты погляди, какой цветник! — махнул он рукой в сторону двери. — Ден, мне сорок два, у меня сын. Какой цветник?! Какой кутёж?! Ты когда за ум возьмешься? — Дык я умнее тебя оказался. Сейчас живу и радуюсь, а ты сам себя ешь без хлеба. Анька твоя – та еще крыска! Помню, был я у вас в гостях… — Чего?! — Олег вскочил, выбежал из–за стола, схватил товарища за пиджак. — Кто Аня?! — Да никто! Отказалась она от тебя, Олежек, она теперь тебе никто! Ну не грусти, достойную замену Аньке мы всегда найдем! Олег потом и не помнил, как он заорал на Дениса, как врезал ему, как тот отлетел к двери, как, схватив куртку, Олег выбежал из офиса, пытаясь дозвониться Ане. Та не брала трубку. Олег быстро шёл по улице, поскальзывался, чуть сбавлял шаг, потом опять переходил на бег. Только бы Анька еще не отдала заявление! Она же копуша, сто ошибок наделает, будет исправлять, переделывать… Может, Олег еще успеет… Он влетел в здание суда, поднялся по лестнице на второй этаж, замер на минутку, услышав голос жены. — Да послушайте же! Вы не имеет права не отдавать заявление! Я передумала, я… — Женщина, суд – это серьезное заведение, тут каждая бумага регистрируется и особым образом считается. Мы не можем просто так взять и отменить ваше решение! Вы волнуетесь, идите домой, попейте чай, поспите, а потом ждите, вас вызовут, — вкрадчиво объясняла Ольга Андреевна. — Перестаньте шуметь. — А мы будем шуметь! — встал за Аниной спиной Олег. — Бюрократия какая–то! Дайте сюда жалобную книгу и позовите главного судью! Вы рушите семью, вы это понимаете?! Ольга Андреевна, прищурившись, усмехнулась. — Извините, но вы ошибаетесь. Вы сами разрушили её сегодня утром. С чем я вас и поздравляю. Всё, идите, пока не приехала полиция. Через месяц вас вызовут. — Олег! Олег, ты только не кричи, а! Ну не кричи, пожалуйста! — Аня хватала за руки раскрасневшегося мужа. — И что же теперь, а? Олежек, как теперь–то?.. — Ничего, Аня! Ничего, прорвёмся! Да мы такую семью соорудим, да мы так жить будем, они вообще постесняются нас разводить! Ух, чего придумали! Он всё грозил кулаком в сторону суда, потом успокоился немного, взял Аню под руку. — Я даже проголодался от всех этих волнений. Ань, давай так больше не делать, а?! — Олег остановился, развернул жену к себе. — Не игрушки же! — Прости, я думала… Вернее, я не думала… Ты же не уйдешь от нас, правда? Олег отрицательно покачал головой… Ольга Андреевна, чуть отогнув штору, смотрела вслед удаляющейся паре. — Лена, зайдите ко мне! — сказала она в переговорное устройство. — Да, я тут. Лена только недавно вернулась из кафе, нетвердой походкой дошла до окошка, встала рядом с начальницей. — Хорошо, Леночка! Я уж не знаю, что ты там говорила, но Анна вернулась, передумала. Не зря я тебя на работу приняла! — кивнула Ольга Андреевна. — Только ты бы поменьше пила! — Ой, извините. Просто мои шесть разводов нужно было залить как–то… — Сколько?! Шесть?! Лена, ты фантазёрка! — Ладно, мам, просто так придумалось. Я могу идти домой? — Нет. Рабочий день ещё не закончился. В зале полно народа. Иди, наблюдай. Статистика разводов должна наконец уменьшиться!.. — Как скажешь, мама. Отец где сегодня? — Лена взяла со стола матери конфету, развернула фантик, спрятала угощение за щёку. — В магазине, кажется. Конфликты на кассе отрабатывает. Никогда он эту тему хорошо сдать не мог… А ведь что там сложного, мири всех, да и всё! — Ольга Андреевна изобразила жест рукопожатия. — Да… наша служба и опасна, и трудна… — Ох, та права, мамуль. Там все злые, попробуй их помири! Еще в поликлиниках сложно… Ладно, пойду в зал. Кто там у нас еще передумал разводиться?! — Лена ушла, прикрыв за собой дверь. А Ольга Андреевна все смотрела в окно, отдыхала, глядя во дворик у здания районного суда. На сложную точку ее поставили… Жизни людские разделять не всегда легко. Главное, не допустить ошибок самой и не позволить совершить их другим. Не в этот раз! Аня с Олегом остановились. Надолго ли? Вдруг вернутся? Ну, тогда точно надо разводить, значит, судьба… Но они не вернулись. Ольга Андреевна встречала их иногда в городе, любовалась подросшим Колей и его младшей сестрёнкой, видела в глазах Ани и Олега то, что ценнее всяких слов. В них была зрелая, прошедшая многое любовь, та, что зреет вместе с годами супругов, становится мудрее и терпеливее вместе с ними, согревает и хранит, даже если трудно сделать шаг к примирению… Автор: Зюзинские истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях👇

– А я мужа свово не любила. Собеседница повернула голову, заинтересовалась: – А прожили сколько? – Прожили-то... Так вот и считай, в семьдесят первом поженились. – И как это – не любила, когда столько лет вместе ... – Назло за него пошла. Нравился мне парень, а он к подружке переметнулся, вот я и решила – выскочу-ка замуж вперёд их. А тут Юрка–мямля. Он следом ходил всё, нравилась я ему, вот и... – И чего? – Ох! Чуть со свадьбы своей не убегла. Деревня гуляет, а я плачу. Кончилась, думаю, молодость. А на жениха гляну – хошь волком вой. Плюгавый, маленький, с залысинами уж, и уши торчком. Костюм на нем сидит, как на корове седло. Улыбается, счастливый, зиньки свои с меня не спускает... Тьфу ты, думаю... Сама ж виновата. – А дальше? – А что дальше. Жить начали у его родителей. Они, как он – пылинки с меня сдувают. Я, знаешь, дородная была, глаза сливовые, коса, грудь платье рвет по швам. Все ж понимали, что не пара он мне. Утром встану, а у меня и обувь вся помыта – мать Юрика заставляла. А я ещё фыркала, командовала там у них, орала даже на мать. А всё потому, что сама себя жалела. Не любила же... Ну, и не заладилось – кому ж понравится, когда сноха такая? Вот Юрик и говорит: а поехали, мол, на БАМ, подзаработаем. И от родителей отделимся, сами будем. А мне чего? Мне лишь бы куда! Ветер в голове. А тогда как раз на комсомольцев давили – БАМ, БАМ! Я б сама не смогла, а Юрка смог, пробился, включили нас в отряд, поехали мы сначала в Пермь, а уж оттуда дальше, в края амурские. И поехали врозь: тогда женщин в один вагон погрузили, а мужиков – в другой. Юрка остался без харчей, у меня сумка-то, а сквозь вагоны прохода не было тогда. А мне и дела нет, подружилась сразу, веселье у нас, всё – на стол, всё – общее. Думаю – найдет он чего-нибудь там. Все пироги, что мать его на дорогу напекла, девкам раздала. А он на станции прибежал, спрашивает еды – стыдно мне стало. Говорю, дескать, поели, нету ничего, загоревала. А он видит, что мне стыдно, так успокаивать начал. Вот и хорошо, говорит, что поели, – радостно так говорит: "Как раз у нас там полно всего, все тоже угощают. Я уж вон с полным животом" И побежал к своему вагону. А я ж понимаю – врёт. Не компанейский он, замкнутый, стеснительный. Куска хлеба у людей не возьмет, где уж – чужим угощаться. Меня просто успокаивает...Через минуту уж и забыла о нем. И туда приехали – радость – расселили нас. В гостинице барачной поселили – тридцать пять бабенок и девок в одной комнате, а мужчин – отдельно. Временно – сказали, обещали семейным комнаты дать. А мне и не больно надо. Где не подойдёт ко мне он, я все нос ворочу, делаю вид, что занята, что спешу, что некогда. Меня уж бабы даже упрекали: муж ведь, а ты... Бывало стоит под окнами, ждёт, когда выгляну. А у нас марь в сопках-то, сырость, а я и носом не веду. Решила уж я тогда – разведуся. Детей бог не дал, хошь и два года отжили, а любви – как не было, так и нет. Правда несколько раз все ж ночевала с ним в отдельном бараке – из жалости. А потом на горизонте Гриша замаячил – чернявый, большой, чуб волной. Мы хошь и много работали там, с ног валились, я ж бетонщицей была, но жили весело. И снабжение было хорошее, и пиво чешское, и апельсины, и колбаса, которой мы дома с роду не видывали. Концерты к нам приезжали, танцы устраивали в клубе на наши бараки только. Вот с Гришей мы и столкнулись там – девчонки познакомили. Сами на него уж глаз положили, а он – на меня. Влюби-илась... Страсть! Юрка подваливает, стыдит, уговаривает. Какое там – у меня голова от любви крУгом. – Развожусь я с тобой, – говорю. Нам тогда и комнату отдельную в бараке давали. Перегородки тонкие, но все ж. Так я не пошла уж... А Юрка все равно где-то рядом был. Иду с Гришей, а чувствую – Юрик следом. Но где уж о нем думать ... Любовь у нас. Женщина в черном платке слушала, не отрываясь .. – И как же он это стерпел-то? – Стерпе-ел... Любил потому что. А потом Гришка с Катькой загулял, бухгалтершей, и меня по боку. Как сказала, что беременная, так и ... Да ещё при всех грязью обливать начал. Дескать – сама я ему на шею повесилась, не оторвать, потому как муж – слабак. Юрке передали, добрые ж люди-то. А у него, видать, любовь ко мне весь ум высосала. Он драться с Гришей полез. За станцией это случилось, мы и не ведали. Мне уж сообщили, что в больницу Юру свезли. Я – туда. Ругаю по дороге его Сашке, водителю ... Ну не дурак? Какой Гриша, и какой – он. Неуж справишься? А Сашка молчит – осуждает меня. Видно же. А в больницу как приехала – в слезы кинулась. Лежит, лицо синее, опухшее, как и не он, а нога с гирею. – Зачем? Зачем полез, – говорю. А он... – Да я за тебя ...!!! А мне и себя тогда жалко было. Ох, жалко... Беременных-то отсылали со стройки. Дети там не приветствовались. Это значит – в деревню ехать, а там объяснять, что не Юркин сын... Кем посчитают? Ясно кем... А я, если честно-то, до конца и уверена не была – чей ребятенок. С Юркой-то ведь тоже было... Ходила я тогда в больницу, передачи носила. Но не из любви, из ответственности простой. Помню, на костыли он только встал, пришла я, стоим у окна, он в пижаме стариковской больничной, прям, как дед старый, пожух весь с горя. Смотрит в окно и говорит: – Не разводись, уедем отсюда, мой ребенок будет и ничей больше. А я – нет бы спасибо сказать, говорю: – Зачем тебе? – Люблю, – отвечает. А я ему: – Ну, как хошь. Повернулась да и пошла по коридору, чувствую смотрит мне вслед, ждёт, что обернусь, а не обернулась я, хоть у самой от радости бабочки в животе заиграли – не возвращаться в деревню, радость, вместе-то ведь легче с ребенком. Переехали мы тогда в Забайкалье. Юрка-то тихий-тихий, а на работе его заметили. Он ведь техникум закончил машиностроительный, так сразу и пригодилось образованье. Бригадиром стал по каким-то гидроэлеваторам, ездил с места на место, а как домой возвращался, так всегда с подарками – все вкусное сам не съест, мне везёт. – У меня жена, – говорит, – Беременная. Он хвастается, а я глаза прячу. Нам тогда комнату в доме дали, меня учетчицей поставили. В роддоме уж поняла – Гришкин сын, чернявый. А Юрка и виду не подал, смотрел на него, улыбался, чуть слезу не пустил, когда из роддома забирал. Максюшка тяжёлый был...с рождения тяжёлый. Ещё бы – во грехе зачат. Болел, орал. Юрка тоже извелся весь, засыпал на ходу. Но хоть бы слово... А через год я Машу родила от Юрки. Назвали в честь матери его. Тогда уж поняла я, что насолила крепко его родителям, но отец-то помер, хоть матери приятное сделать. А к Юрке я тогда вообще ничего не чувствовала. Ни любви, ни ненависти. Когда дети погодки маленькие, уж и не до чего. Ждала только, чтоб помог. А он и простирает, и приберет, и выспаться мне даст. Как-то полоскать белье собрался, так еле таз отобрала. Что мужики-то скажут: начальник, а трусы бабские полощет. А он: – Вода ледяная. Лучше что ли, если жена заболеет? Пусть чего хошь говорят! Еле отобрала тогда таз у него, злилась – как баба себя ведет. И эта любовь его чрезмерная со временем ещё больше раздражать начала. А сын, Максимка, лет в тринадцать уж на учёте стоял в детской комнате милиции. Я пока туда бегала с ответственным по делам несовершеннолетних познакомилась. Хороший мужик, неженатый, понравился. И с Максимкой общий язык находил. Отца-то он не слушал, подальше посылал. Слабохарактерный Юрка ведь. Ни наказать не может, ни пристрожить. Я – за ремень бывало. Ну, как ещё, коли он по ларькам ворует? А отец не даёт, ремень выхватывает. А Юру тогда на учебу направляли. Мы уж в Новосибирске жили, квартиру получили хорошую. А его, значит, в Москву на учебу посылают. Говорит: "Скажешь – не ехать, так и не поеду." Чувствовал уже, что худо у нас. Отвечаю: "Поезжай." С горечью уехал тогда. А Сергей этот, милиционер, сразу ко мне – бросай, говорит, мужа, разводись, не любишь ведь... А я... Женщина замолчала, стряхнула листву со столика. – А ты? – собеседница уж перешла на "ты", рассказ сблизил. Рассказчица посмотрела на нее, меж бровями – складка. Видать, тяжелы воспоминания. – А я все думала–думала... Тут и Юрий письмо прислал, до сих пор его храню. Никто не знает, а я храню. Писал, что понял – жизнь мне испортил, потому как не любила я его никогда, а только терпела. Писал, что решил так: коли напишу, что не нужен, так и не вернётся уж. Писал, что детей не оставит – половину зарплаты мне присылать будет, что все мне остается. Счастья желал и устройства всех дел. Хорошее письмо было. Нет там обиды, нет укора. Всю боль себе оставил, а мне – живи да радуйся. С березы посыпалась листва, опять на столике листья. День был теплый осенний, небо голубое. Женщина в черном платке утирала кончиком платка слезы. – Чего плачете-то? – спросила рассказчица. – Да-а... Плачется что-то. Жизнь такая штука, как вспомнишь – слезу вышибает. Говори говори... Ушла ты? К милиционеру-то ушла? – Ох! Ночи не спала тогда. И Максим от рук отбивается, и сама запуталась в жизни своей. Письмо это теребила. На заводе у нас мастером женщина работала, подружились, постарше она была. Говорит: "Дура ты, Лидка! Таких мужиков на руках носить надо." И однажды утром встала, как охолонуло – думаю, да что ж я такое делаю-то! Мужик ради меня, считай, всю жизнь живёт, а я... Вспоминала всё. Как ходил за мной, как помогал. Однажды в больницу я попала – по женской части оперировали, да неудачно. В общем, думала уж всё. И врачи, похоже, так думали. Шептались в реанимации, слышала я. В палату перевели – жёлтую, никакущую. А там уж Юрка ждет. И вот тихий-тихий, а тут всех на ноги поднял, сам не уходил, сидел, все руку мою гладил, и санитарку нанял, и лекарства достал. В общем, если б не он тогда... А ещё как-то случайно посылку мы не свою себе забрали. Вертолёт к нам из райцентра прилетал, привозил продукты, почту. А тут вьюга, а посылки в снег побросали, ну и напутали. Уж дома заметили, что не наша. Так он по пурге такой в соседний поселок ее потащил. Как я отговаривала – не послушал. Люди, говорит, ждали, надеялись, а мы... Вернулся тогда – щеки отморозил, заболел потом... И вот поняла я, что никогошеньки не надо мне, кроме него. Письмо написать? Так разве поймет? Столько лет я ему доказывала, что ни во что не ставлю. Разве напишешь чувства свои? А ведь понимаю – решил он там уж уходить от меня, решил, что другого люблю. Осень шла. Вот такая же – теплая. Хорошо помню. Детей определила, с работой уладила, и – на вокзал. Сама к нему в Москву поехала. Еду, а поезд мед-лен-ный, хоть впереди беги, до чего хочу увидеть его. Взгляд его перед глазами – родной такой, спасительный. И лысину люблю, и уши, и брюшко, и всего его люблю... В общежитии по адресу сказали, что на занятиях они, указали куда ехать. Я еду в метро и кругом его глазами ищу. Внутрь-то не пустили, в учреждение. Ждала на лестнице высокой, все глаза просмотрела. И не узнала – вышел с группой он своей – представительный такой, в кепке, в плаще коротком, с папкой под мышкой, а я оцепенела будто. И чудно так – от любви к собственному мужу оцепенела. Они мимо идут, а я молчу. Он и не заметил. Уж прошли они по аллее, тогда окликнула. Оглянулся, остановился, смотрит на меня, глазам не верит. Так и стоим, смотрим друг на друга, а листья, вот как сейчас ... сыпятся. Друзья его глядят, понять ничего не могут. А мы как рванем друг к другу одновременно. Папка его выпала, тетрадки в разные стороны, а мы обнялись и сказать ничего не можем оба. Чего тут скажешь? А те смеются, сокурсники его: "Вот это, говорят, любовь! Сто лет живут, а так встретились." Платок слушательницы промок насквозь. Она высморкалась. – Так до конца в любви и дожили, да? – До какого конца? – Ну, так ведь, – женщина махнула на ту могилку, где убиралась собеседница, – Это ж у него ты...? – Ааа... Не-ет. Это Максюша наш тут лежит, сынок. Помер он рано. И сорока не было. С пути-дорожки плохой не сошел. В тюрьме сидел даже. Настрадались мы с Юрой. Потом пил, вот и... – Так муж жив? – обрадовалась женщина. – Жи-ив, – женщина перекрестилась, – Слава Богу! Он меня завез тут управиться, да и по делам поехал. Дочке помогаем, – она оглянулась, – А вон и он. Уж за мною. Заболтались мы. Может подвезти Вас куда? – Нет, я ещё тут по могилкам своих пройдусь. Спасибо. К ним подошёл немолодой полноватый мужчина. Одет он был в черную куртку, кожаную кепку. Довольно симпатичный, круглолицый и мягкий. Поздоровался дружелюбно. – Устал, Юрочка? Чай, убегался там? – жена стряхивала с плеча мужа соринки. Он сам собрал весь инвентарь с могилы сына, но жена забрала у него тяжёлый мусор, переживая за больную его спину, отнесла сама. И пошли они вдвоем под руку по жёлтой кладбищенской аллее мимо захоронений. Перед поворотом женщина в сером берете оглянулась и махнула собеседнице рукой, вслед за ней махнул рукой и муж. А женщина смотрела на портрет своего мужа на памятнике и думала о том, что счастье человека не живёт само по себе, оно существует лишь тогда, когда ты принял его в свое сердце. И одно оно, счастье это – любить и быть любимым. (Автор Рассеянный хореограф)

Даше было пятнадцать, когда она его встретила.

📏 🌠☀☑

- Все взяли!

ПИРОЖКИ ПОЛУЧИЛИСЬ МЯГКИЕ, НЕЖНЫЕ И ОЧЕНЬ СОЧНЫЕ. ТЕСТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАЕТ ВО РТУ И ГОТОВИТСЯ БЕЗ ЛИШНИХ ХЛОПОТ. СЕМЬЯ СЪЕЛА ВСЁ ЕЩЁ ГОРЯЧИМИ. ПИРОЖКИ НА КЕФИРЕ БЕЗ ДРОЖЖЕЙ ИНГРЕДИЕНТЫ: ТЕСТО: ✅ Мука — 600 г ✅ Кефир — 250 мл Полный список ингредиентов