Жена очень часто меняла трусы, когда меня нет дома. Я установил камеры по всему дому, чтобы убедиться в её измене. Но когда я увидел что она делает на самом деле…
Николай Артемьевич Громов, полковник в отставке, привык доверять своим чувствам. В Туле его знали как человека прямого и дисциплинированного. Сорок один год он прожил с Татьяной Сергеевной, тихой и мудрой учительницей математики. Их брак казался обоим нерушимой крепостью, но полгода назад в этой крепости появилась трещина.
Все началось с мелочей. Разведчик внутри Николая фиксировал аномалии: едва уловимый, но явно чужой аромат дорогого мужского парфюма в прихожей; две чашки из-под кофе в раковине, хотя он был на прогулке; странная нервозность Татьяны по средам и пятницам. Когда он спрашивал напрямую, она отводила взгляд и говорила о «дополнительных часах в школе» или «затянувшемся педсовете». Но Николай знал, как выглядит ложь — она не имеет математической точности, в ней всегда есть лишние переменные.
Последней каплей стал разговор с соседом, вездесущим Семеном Игнатьевичем.
— Артемьевич, а что за кавалер к вашей Тане на черном «БМВ» приезжает, как только ты за порог? — прошипел он, прильнув к заборчику…
читать продолжение
Её ВЫГНАЛИ из дома в 13 ЛЕТ из-за БЕРЕМЕННОСТИ. Но она вернулась спустя годы и все обомлели увидев..
Зима в том году выдалась лютая. Мороз сковал землю так, что даже старые сосны трещали по ночам. В доме на окраине небольшого городка было натоплено, пахло пирогами и хвойным маслом, которым Надежда Петровна растирала больную спину мужу. Жизнь текла размеренно, по накатанной колее, пока в калитку не постучали.
Надежда Петровна, кряхтя, поднялась с кресла. На пороге, в облаке морозного пара, стояла высокая стройная женщина в дорогом пальто. Красивое, ухоженное лицо, но глаза… Глаза были чужие, колючие, полные той особой силы, которая куется только годами борьбы.
— Здравствуй, мама, — сказала женщина.
У Надежды Петровны подкосились ноги. Она схватилась за косяк. В этом лице, в этом надменном развороте плеч она с трудом узнала ту затравленную, заплаканную девочку, которую двадцать лет назад вышвырнула за порог…
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ
— Я вас содержу, а вы мне будете указывать, что делать в доме, который я же и оплачиваю?
Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Было уже одиннадцать вечера — Лена знала это даже не глядя на часы. Её внутренний таймер безжалостно отсчитывал минуты, часы, дни бесконечного бега по кругу: офис, метро, продуктовый, метро, дом. И снова. И снова.
Она сбросила туфли прямо у порога, не дойдя до обувной полки. Пакеты с продуктами оттягивали руки — молоко, хлеб, что-то на завтрак, овощи на салат. Всё по списку, который она составила ещё утром между двумя совещаниями.
— Леночка, ты опять так поздно, — голос свекрови донёсся из гостиной раньше, чем Лена успела дойти до кухни. — Я же говорила, нельзя так допоздна на работе сидеть. Здоровье угробишь.
Лена сжала челюсти, стараясь не огрызаться. Раиса Петровна сидела в своём любимом кресле перед телевизором, укутанная в шаль, с вязанием на коленях. Картина домашнего уюта и покоя — всё, чего так отчаянно не хватало Лене.
— Работы много, Раиса Петровна, — выдавила она из себя, проходя мимо в кухню.
— Работы всегда много будет! — не унималась свекровь. — А здоровье одно. И дом без хозяйки пустеет. Вот я в твои годы…
Лена перестала слушать. Она слышала эти истории уже сотни раз. Как Раиса Петровна в её годы успевала и дом вести, и мужа обихаживать, и на работе показывать результаты. Но тогда были другие времена. Другая экономика. Другая жизнь.
Продукты отправились в холодильник почти автоматически. Лена машинально отметила, что молоко заканчивается — значит, завтра снова нужно забежать в магазин. И оплатить коммуналку, чёрт, совсем забыла. И ещё интернет висит неоплаченный. Мысленный список расходов разрастался, как снежный ком, давил на виски.
— Лен, ты дома? — в кухню заглянул Антон. Помятый, в старых домашних штанах и футболке. Волосы взъерошены — видимо, сидел за компьютером, готовился к очередному экзамену.
— Как видишь, — она попыталась улыбнуться, но получилось скорее кривой гримасой.
Он обнял её со спины, уткнулся носом в шею.
— Прости, что не встретил. Завис в учебнике, не заметил, как время прошло.
— Ничего, — Лена накрыла его руки своими. Тёплые, знакомые. Когда-то она представляла их совместные вечера совсем иначе. Не на этой тесной кухне с протёртым линолеумом и старыми шкафчиками, которые Раиса Петровна отказывалась менять, потому что «и так нормальные, чего деньги зря тратить».
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ
На семейном обеде в честь приезда деда он улыбнулся и спросил: «Солнышко, как тебе живётся в квартире, что я тебе купил?»
— Настенька, иди сюда, милая! — дед встал из-за стола, распахнул руки. — Ну, рассказывай — как тебе живётся в квартире, что я тебе купил? Кабинет свой открыла уже?
Настя замерла с бокалом в руке. Ресторан «Уральский Хребет», юбилей деда, вся семья за столом. Пётр Алексеевич вернулся из Германии после десяти лет, загорелый, седой, счастливый. А она стоит и не понимает, о чём он говорит.
— Какую квартиру, дедушка?
— Ну как какую? — он удивлённо посмотрел на Александра. — Я же давал тебе деньги пять лет назад, Саша. На старт для Насти. Ты сам просил — мол, она колледж заканчивает, хочет ветеринарный кабинет открыть, помоги. Я и помог.
Александр, отец Насти, побледнел. Попытался улыбнуться:
— Пап, ты что-то путаешь…
— Ничего я не путаю. Я перевёл тебе деньги. Серьёзные. Для дочери. На её дело.
Настя почувствовала, как стол под руками становится единственной опорой. Голос её прозвучал тихо, но все услышали:
— Я живу в общежитии. В комнате на двоих. С соседкой, которая включает музыку в три ночи. Я работаю на две ставки, чтобы платить за эту комнату и откладывать хоть копейки на мечту.
Лариса, мать, вскочила так резко, что бокал опрокинулся, красное сухое потекло по скатерти.
— Саша, что она говорит?! Что это значит?!
— Она сама не хотела помощи! — Александр повысил голос. — Гордая больно, всё сама, всё сама…
— Ты врёшь, — Настя развернулась к отцу, и в её голосе появилась сталь. — Ты ни разу не предложил мне ничего. Ты говорил, что денег нет. Что ветеринария — это баловство. Что я должна сама выкручиваться, как взрослая.
— Настя, не выдумывай!
— Я не выдумываю. Я пять лет жила в комнате шесть метров и считала, сколько мне осталось до зарплаты. А ты мне каждый раз говорил, какая я неблагодарная. Какая бестолковая. Что из меня ничего не выйдет.
Пётр Алексеевич медленно сел. Лицо его стало каменным. Он посмотрел на зятя долгим, тяжёлым взглядом.
— Александр. Выходим. Сейчас.
— Пап, давай потом, не при всех же…
— Сейчас, я сказал.
Дед взял Настю за руку и повёл к выходу. Лариса кинулась следом, но он остановил её коротко:
— Иди домой. Разберёмся без тебя.
Они ехали молча. Настя показала дорогу на окраину Екатеринбурга — серые панельки, грязный снег, общежитие с облупленными стенами. Поднялись на четвёртый этаж, пахло затхлостью и чужой едой. Настя открыла дверь.
Комната была крошечной. Кровать, стол, шкаф. На подоконнике стояла стеклянная банка с мелочью — Настя откладывала туда каждую свободную копейку. Рядом лежала старая фотография: она, совсем девчонка, держит на руках щенка. На обороте дедушкин почерк: «Моей Настеньке — будущему лучшему ветеринару».
Пётр Алексеевич взял фотографию, повертел в руках. Молчал долго. Потом сел на край кровати.
— Пять лет ты так живёшь. Пять лет он мне врал, что ты открыла кабинет. Что тебе некогда на звонки отвечать, работой занята.
Настя опустилась рядом.
— Я не знала, что ты давал деньги. Я думала, ты просто уехал и забыл про меня.
— Я ни на день тебя не забывал, солнышко.
Он встал, сунул фотографию в карман.
— Завтра еду разбираться. А ты собирай вещи. Будешь жить нормально.
На следующий день Пётр Алексеевич приехал к Насте с папкой документов. Лицо мрачное, губы сжаты. Он позвонил Александру, приказал приехать в родительский дом. Настя тоже поехала. И Лариса.
Когда отец вошёл, дед молча раскрыл папку и выложил листы на стол. Aлександр глянул и отвёл взгляд.
— Вот перевод. Вот дата. Вот твоя подпись. А вот — три дня спустя — перевод на твой счёт. Всё до копейки.
Лариса схватилась за стол.
— Саша, скажи, что это ошибка. Скажи!
Александр молчал. Потом заговорил, но голос звучал фальшиво:
— Я хотел сохранить. Для неё же. Настя была молодая, неопытная. Я решил подождать, пока она созреет. Ветеринарный кабинет — это серьёзный бизнес, там связи нужны, опыт…
— Хватит, — Настя встала. — Ты не собирался отдавать мне ничего. Никогда. Ты хотел, чтобы я осталась зависимой. Чтобы приползала к тебе, просила, благодарила. Чтобы ты мог каждый раз тыкать мне в лицо, какая я неудачница. Какая бестолковая. Ты боялся, что я стану самостоятельной и больше не буду тебе нужна.
Александр вскочил:
— Ты понимаешь, сколько я на тебя потратил?! Сколько сил, нервов?!
— Ты потратил на меня деньги моего деда. И даже этого не сделал, — Настя шагнула к нему. — Ты украл у меня пять лет жизни. Пять лет я жила как нищенка, думала, что со мной что-то не так. Что я просто недостаточно стараюсь. А ты смотрел на это и молчал.
Лариса отвернулась к окну. Плечи её вздрагивали.
Пётр Алексеевич поднялся, тяжело оперся на стол.
— Слушай, Александр. Завтра переведёшь всю сумму Насте. Полностью. Если задержишь — подам в суд, и поверь, у меня хватит на хороших адвокатов. А через неделю будет семейный обед. Придёшь и при всех объяснишь, что именно ты сделал. При всех родственниках. И я лично позабочусь, чтобы каждый знал, кто ты есть.
— Пап, это унижение…
— Ты сам себя унизил. И ещё — в завещании ты больше не указан. Всё уйдёт Насте. А ты будешь жить на зарплату и думать, стоило ли оно того.
Александр попытался возразить, но дед махнул рукой:
— Уходи. Мне противно на тебя смотреть.
Через три дня деньги пришли на счёт Насти. Пётр Алексеевич сам проверил и сразу нашёл ей нормальную квартиру — светлую однушку с большими окнами в спокойном районе. Настя стояла посреди пустой комнаты и не верила, что это правда.
— Это твоё, солнышко. Всегда было твоим.
Она обняла деда и наконец-то заплакала. Долго, облегчённо, освобождаясь.
Ещё через неделю вся семья собралась в родительском доме. Пришли все — тёти, дяди, двоюродные. Пётр Алексеевич встал и коротко, без лишних слов, рассказал: как давал деньги, как Александр их присвоил, как Настя пять лет жила в нищете..
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ
Муж и свекровь решили жить за мой счёт. Я задала один вопрос — и они притихли.
— Оля, ты зачем в суп столько мяса бухаешь? У вас в Москве что, коровы на балконах водятся? — голос Аллы Петровны перекрывал шум вытяжки. — Надо на косточке варить, наваристо, а мясо — на второе. Я тридцать лет в столовой отработала, я знаю, как бюджет экономить!
Я прислонилась к дверному косяку своей собственной кухни и с легким интересом исследователя наблюдала за этой картиной. Алла Петровна, женщина монументальная и решительная, орудовала моим любимым тефлоновым половником по эмалированной кастрюле с такой яростью, будто мешала бетон для фундамента своей новой столичной жизни.
— Алла Петровна, — спокойно ответила я, глядя, как капли жирного бульона летят на чистый кафель. — Это мой бюджет. И моя говядина. Я люблю, когда в супе есть что пожевать, кроме воспоминаний о косточке.
— Ой, какие мы богатые! — фыркнула свекровь, не сбавляя оборотов половника. — Ничего, Васька теперь хозяин, он быстро вас, столичных транжир, к порядку приучит. Семья — это общий котел!
С Василием мы были женаты ровно полгода. Когда-то меня подкупила его провинциальная простота и декларируемая надежность. Он красиво рассказывал, как ценит домашний уют, как устал от баранки своего грузовика и хочет свить гнездо. Гнездо, по счастливому совпадению, вить не пришлось — моя трехкомнатная квартира на Пресне, купленная до брака благодаря моей должности главного бухгалтера крупного автопредприятия, идеально подошла для роли семейного очага.
Проблемы начались три недели назад. Вася с виноватой, но твердой улыбкой сообщил, что мама и младшая сестра Людочка приедут «погостить на недельку». Посмотреть Красную площадь, так сказать.
Площадь они, видимо, осмотрели в первый же день, потому что остальные двадцать дней Людочка не выходила из моей гостиной, превратив её в салон красоты.
— Оль, а у тебя нет крема подороже? — Люда материализовалась в коридоре, активно полируя ногти. На ней был мой шелковый халат. — Этот твой, с гиалуронкой, вообще не впитывается. А мне завтра на собеседование. Я тут почитала блогеров — в Москве меньше чем на двести тысяч даже с дивана вставать не стоит. Я иду на должность бренд-менеджера.
Она произнесла это с таким пафосом, будто уже купила контрольный пакет акций Газпрома.
— Люда, а ты знаешь, чем занимается бренд-менеджер? — я скрестила руки на груди. — Там, вообще-то, высшее образование нужно, знание рынка, аналитика.
— Ой, да что там знать! — Люда пренебрежительно взмахнула пилочкой. — Главное — энергетика и умение делегировать! Я в сельпо у Ашота так делегировала грузчикам, что они бегали. Я им сразу скажу: работаю только там, где есть лаунж-зона и смузи.
— Понятно, — я слегка улыбнулась. — Но для начала тебе придется делегировать свои пальцы клавиатуре. Какая у тебя скорость слепой печати? Или ты только в Тиндере свайпать умеешь?
Люда замерла. Пилочка выскользнула из её рук и с тихим стуком упала на паркет. Она моргнула, пытаясь переварить незнакомые слова про слепую печать, возмущенно открыла рот, чтобы выдать тираду про «обесценивание её потенциала», но лишь нелепо икнула, словно сдувшийся воздушный шарик, которому обещали полет в Париж, а вместо этого привязали к кухонному стулу.
читать продолжение
Все в деревне были в шоке когда 70-летний старик на своём старом мотоцикле привёз домой женщину, которая была моложе его на сорок лет, и представил её всем как свою жену
Но уже через несколько дней произошло то, от чего вся деревня снова оказалась в шоке.
Все в деревне были в шоке в тот день, когда по пыльной дороге со стороны трассы вдруг раздался знакомый, но давно забытый звук старого мотоцикла. Люди начали выглядывать из калиток, кто-то остановился у колодца, а тётя Галя даже отложила ведро, потому что узнала этот дребезжащий мотор.
Это был старик Михаил.
Ему уже исполнилось семьдесят. После смерти жены он почти ни с кем не разговаривал, ходил в одном и том же старом пальто и годами откладывал даже самые простые дела. Крыша его дома протекала каждую весну, забор перекосился, а огород зарос бурьяном.
Но в тот день больше всего всех удивило не то, что Михаил вдруг снова выехал на своём старом мотоцикле.
Позади него сидела женщина.
Она была лет тридцати, в голубом платье с ромашками, и держалась за старика так, будто это было совершенно обычное дело. Мотоцикл ехал медленно, иногда чихал, а иногда они вообще толкали его ногами, потому что двигатель, кажется, больше не хотел работать.
Когда они остановились у двора Михаила, у соседних заборов уже собралась целая компания.
— Господи, да он с ума сошёл… — тихо сказала тётя Галя.
— Это что, внучка? — спросил дед Пётр.
Но Михаил, будто ничего не замечая, снял шлем, помог женщине слезть с мотоцикла и совершенно спокойно сказал:
— Знакомьтесь. Это Анна. Моя жена.
На несколько секунд во всей улице стало так тихо, что даже курицы перестали кудахтать. А потом начался шёпот.
Кто-то смеялся, кто-то качал головой, а некоторые откровенно говорили, что старик после смерти своей жены окончательно потерял рассудок.
— Да она же моложе его на сорок лет!
— Наверное, деньги ищет.
— Посмотрим, сколько она тут продержится.
Анна всё это слышала. Но она только спокойно улыбалась и здоровалась со всеми, будто ничего необычного не происходило.
Но через несколько дней все в деревне были в шоке, увидев, что творится в доме старика и что делает его новая жена.
читать продолжение
«Жена должна терпеть», — сказал муж. А я молча сделала так, что терпеть пришлось ему…
«Женщина — это, Лена, сосуд для терпения. А мужчина — это вектор развития!» — заявил мой муж Валера, подняв указательный палец к потолку, словно проверял направление ветра в своей голове.
В этот момент он напоминал не вектор, а перестоявшее дрожжевое тесто, которое вот-вот убежит из кастрюли, пачкая плиту. Я стояла с половником в руке и молча наблюдала, как в моей, ещё вчера уютной квартире, разворачивается драма масштаба античной трагедии, только в декорациях «хрущёвки» и с актерами погорелого театра.
— И что это значит в переводе с пафосного на человеческий? — уточнила я, помешивая борщ.
— Это значит, — Валера набрал воздуха в грудь, как водолаз перед погружением в Марианскую впадину, — что мама поживет у нас. Месяц. Может, два. Ей там одиноко, а у нас… аура хорошая. И ты, как мудрая жена, должна проявить смирение.
Новость упала на меня с грацией кирпича, сброшенного с пятого этажа. Свекровь, Галина Петровна, была женщиной корпулентной и масштабной во всех смыслах. Её «одиночество» обычно заключалось в том, что она перессорилась со всеми соседями в радиусе трех кварталов и теперь ей срочно требовалась свежая кровь. Моя.
— Валера, — я говорила тихо, тоном сапера, который видит, что красный провод уже перекушен, а таймер тикает. — У нас две комнаты. В одной мы, а в гостиной — ремонт, который ты «векторизируешь» уже третий год. Где будет спать мама? В коридоре, как верный цербер?
Валера оскорбленно фыркнул.
— В нашей спальне. А мы переедем в гостиную. На диван. Лена, не будь эгоисткой! Мама — это святое. А жена должна терпеть и сглаживать углы.
— Лена машинально посмотрела в комнату на заклеенные плёнкой окна и на диван, сдвинутый к стене. В воздухе стоял сухой запах шпаклёвки, на полу — белёсая пыль, которая липла к носкам.
Муж даже не поднял глаз от телефона.
— Значит так: сейчас там всё убираешь. Пыль — в ноль. Пропылесось, протри поверхности и постели чистое. Комната должна быть готова, поняла?
Он сказал это тем тоном, которым обычно отдавал распоряжения мастерам, хотя ремонт был «временным», а убирать почему-то должна была Лена.
В этот момент я поняла: углы я сглажу. Наждачной бумагой. По его самолюбию.
Галина Петровна прибыла на следующий день. Она не вошла в квартиру, она совершила вторжение, как гунны в Европу, только вместо коней у неё были клетчатые сумки с банками и нафталинными кофтами.
— Фу, как у вас душно, — сообщила она с порога, оглядывая прихожую так, словно увидела место преступления. — И обои эти… цвета детской неожиданности. Леночка, у тебя совсем нет вкуса?
Я улыбнулась улыбкой стюардессы, у которой пассажир просит открыть форточку на высоте десять тысяч метров.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Обои выбирал Валера. Сказал, цвет «спелый персик». Видимо, персик сгнил.
Валера, тащивший чемодан, крякнул и чуть не уронил ношу на ногу матери.
— Мама, не начинай, — пропыхтел он. — Лена старается.
— Плохо старается, — припечатала свекровь, проходя в кухню в уличной обуви. — Пол липкий. Хозяйка в доме есть или только декорация?
Это было начало.
Первая неделя прошла под девизом «Выживи или умри». Галина Петровна переставляла банки с крупами, перевешивала полотенца («по санитарным нормам 1982 года») и комментировала каждое мое движение. Валера же, чувствуя мощную спину маменьки, расцвел. Он перестал мыть за собой посуду, разбрасывал носки с удвоенной энергией и каждый вечер устраивал лекции о предназначении женщины.
Во вторник за ужином…
Валера, развалившись на стуле как падишах в изгнании, отодвинул тарелку с котлетами.
— Что-то суховаты, Лен. Мама делает сочнее. Вот у мамы котлета — это песня! А у тебя — проза жизни. Жесткая.
Галина Петровна согласно закивала, жуя мою котлету с такой скоростью, что за ушами трещало.
— Да, сынок. Леночке надо бы поучиться. Хлебушка надо больше класть, мякиша. А тут одно мясо, расточительство.
Я спокойно отложила вилку.
— Валера, дорогой, — голос мой звенел, как хрусталь перед тем, как разбиться. — Чтобы котлета была «песней», нужно покупать фарш не по акции «Красная цена», а нормальный. Но поскольку ты в этом месяце внес в бюджет сумму, эквивалентную стоимости трех пачек пельменей, я проявила чудеса кулинарной алхимии. Ешь и наслаждайся моим талантом.
Валера поперхнулся. Он попытался сохранить лицо, но выглядел как хомяк, которого застали за кражей гороха.
— Я… я работаю на перспективу! — взвизгнул он. — А ты меня куском мяса попрекаешь? Мелочная ты, Лена.
— Не мелочная, а экономная. Как мама учила, — парировала я.
Валера надулся и уткнулся в тарелку. Галина Петровна, не найдя, что возразить на упоминание своей «науки», лишь громко сербнула чаем.
Эскалация конфликта произошла в пятницу. Я вернулась с работы уставшая, мечтая только о тишине и бокале вина. Дома меня ждал сюрприз. Мои крема в ванной были сдвинуты в угол, а на полке царили вставная челюсть Галины Петровны в стакане и батарея пузырьков с валерьянкой.
Но главное было на кухне. Там сидели гости — тётка Валеры и её муж, которых я не приглашала. Стол ломился от закусок. Моих закусок, которые я готовила на неделю вперед.
— О, явилась не запылилась! — радостно провозгласил Валера, уже изрядно подшофе. — Лена, ну, где ты ходишь? Гости скучают! Давай, неси живо на стол горячее.
Галина Петровна сидела во главе стола, как Екатерина Вторая на троне, и благосклонно кивала.
— Работает она всё, карьеристка, — вздохнула свекровь. — Нет бы о муже думать, о доме. Женщина должна хранить очаг, а не отчеты строчить.
Меня накрыло. Спокойно, холодно и неотвратимо.
— Валера, — сказала я, не снимая пальто. — А кто оплатил этот банкет?
— Ой, ну что ты начинаешь? — Валера махнул рукой, едва не сбив рюмку. — Мы семья! Твоё, моё — какая разница? Ты должна радоваться, что родня пришла. Обслужи гостей, не позорь меня!
«Не позорь меня». Эта фраза стала последней каплей. Чаша терпения не просто переполнилась, она треснула, и осколки полетели во все стороны.
— Обслужить? — переспросила я. — Хорошо.
Я улыбнулась так широко, что у тётки Валеры кусок колбасы выпал изо рта.
— Дорогие гости! Валера абсолютно прав. Я была неправа. Я слишком много работаю и мало уделяю времени семье. Я поняла: жена должна быть за мужем. Поэтому… — я сделала паузу, наслаждаясь тишиной. — С завтрашнего дня я увольняюсь. Точнее, беру отпуск за свой счет на месяц. Буду хранить очаг. А обеспечивать нас, как настоящий мужчина, вектор развития и глава прайда, будет Валера!
Валера побледнел.
— Лена, ты чего… какая работа? У нас ипотека!
— Ипотека — это мужская забота, милый, — проворковала я. — А я — девочка. Я хочу платьице и не хочу ничего решать. Ты же сам говорил: патриархат, домострой. Вот, получай.
На следующее утро я начала операцию «Сладкая месть».
Я не ушла на работу. Я надела шелковый халат, накрутила тюрбан из полотенца и легла на диван с книгой.
— Лена, завтрак где? — спросил Валера, судорожно бегая в поисках носков.
— В холодильнике, любимый. Яйца, масло, сковорода. Твори. Я создаю уют своей энергетикой. Нельзя отвлекать женщину, когда она аккумулирует энергию ци.
Валера, матерясь сквозь зубы, полез жарить яичницу. Через пять минут кухню заволокло дымом. Галина Петровна прибежала на запах гари.
— Лена! Ты что, хочешь нас сжечь? Почему сын у плиты?!
— Потому что он добытчик мамонта, мама, — лениво отозвалась я. — А я вдохновляю. Кстати, Валера, ты забыл оставить деньги на продукты. В холодильнике мышь повесилась, причем повесилась от голода.
— У меня нет денег! — взвыл Валера. — До зарплаты еще две недели!
— Ну, ты же глава семьи. Придумай что-нибудь. Займи, заработай, продай почку. Ты же вектор!
Валера ушел на работу злой, как собака, которую пнули вместо того, чтобы дать кость.
Галина Петровна осталась со мной. И тут началось самое интересное. Я перестала что-либо делать. Вообще.
— Лена, пыль лежит! — возмущалась свекровь.
— Пусть лежит, она устала, — отвечала я, переворачивая страницу. — Галина Петровна, вы же опытная хозяйка. Покажите мастер-класс. А я поучусь.
Свекровь, кряхтя, взялась за тряпку. Через час она выдохлась.
— Я гостья! Я не обязана батрачить!...
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ
Фильтр
загрузка
Показать ещёПравая колонка